Девочка для битья

Огонь потрескивал в ночи, разбрасывая золотые искры в темноту. Над лагерем стояла тишина, лишь редкое ржание коней да скрип упряжи нарушали её. Слуги разошлись, оставив в стороне свои костры, и только у главного, где собирались знать, сохранялась оживлённость. Селин, закутавшись в плащ, сидела ближе всех к огню. Щёки её пылали то ли от жара костра, то ли от возбуждения, она пыталась спрятать ладони — покрытые свежими мозолями от поводьев, — но время от времени всё же морщилась, когда случайно касалась ими шероховатой ткани. — Неплохая дорога, — заметил Ренар, ломая хлеб и бросая в огонь крошку. — Лес тянется, словно бесконечный, и всё же — какая-то приятная тишина в нём есть. У вас в столице всё гудит, шумит. — Я заметила! — поспешила откликнуться Селин. — А здесь воздух пахнет свежестью… даже ночью. — Даже ночью, — повторил он, улыбнувшись уголком губ. — Пожалуй, это единственное, что стоит в этой стране хвалить. Принцесса вспыхнула, не зная, шутка это или укол. Я сидела чуть поодаль, подальше от света, спрятавшись в свой тяжёлый плащ, капюшон закрывал почти всё лицо, и я видела лишь полоску огня перед собой. Тепло до меня почти не доходило, но ближе подходить я не могла — таков был приказ, я слушала и молчала. Сайлас устроился рядом, опершись локтем на колено, он что-то тихо мастерил из дерева, и оно тускло белело в полумраке. — Принцесса Селин, — произнёс Ренар, взглянув ей в лицо. — Завтра дорога будет тяжелее. Лес кончится, дальше каменные броды, если вы всё время будете держаться верхом, как сегодня, к вечеру у вас не останется сил ехать в седле. — Я справлюсь, — быстро возразила она, сжав подвеску на груди, словно она придавала решимости. Тот усмехнулся: — Настоящая воительница, не так ли? Селин расправила плечи, хотя пальцы её дрожали от боли. Сайлас чуть приподнял голову, скользнув по ней взглядом: — Храбрость — это прекрасно. Но упрямство иногда стоит дороже, — произнёс он шёпотом, но так, чтобы я услышала. Огонь потрескивал. В ночи пахло дымом, хлебом и чем-то ещё — тревогой, о которой пока никто не говорил вслух. Мы ехали уже несколько дней, и путешествие давалось с каждым днём тяжелее. Если Селин ещё могла наслаждаться окрестностями, то я ехала, словно в мешке, видя перед собой лишь лошадиную гриву. — Ах, как же я устала… — вдруг сказала Селин, поднимаясь. Она потерла пальцы, словно невзначай, и натянуто улыбнулась. — Пойду посмотрю, не приготовили ли мне настой для рук. Может, лекарь уже закончил его… — Разумеется, — с готовностью кивнул Ренар. Его взгляд скользнул за ней так пристально, что было ясно: он отметил каждое её движение, каждый жест боли, но позволил ей уйти, как будто поощрял эту маленькую слабость. Селин скрылась в темноте. — Сайлас, — резко окликнул Ренар. Тот поднял голову. — Прогуляйся вокруг лагеря, убедись, что стража не спит. Я заметила, как пальцы Сайласа чуть дрогнули на деревяшке, которую он вырезал, он задержал взгляд на мне, короткий, как предупреждение, но послушно поднялся. — Как скажете, ваше высочество, — глухо произнес он и растворился в ночи. Мы остались вдвоем у костра. Огонь потрескивал, обнажая языки пламени, они то бросали блики на лицо Ренара, то прятали его в тени, казалось, сам огонь колебался, не решая, сделать его черты мягкими или жесткими. Он сидел молча несколько мгновений, словно смакуя эту внезапную тишину, потом медленно наклонился вперёд, протянул руку и бросил в огонь щепку — пламя взвилось выше, осветив его глаза. — Интересно, — сказал он негромко, почти задумчиво. — Огонь всегда честен, не умеет скрывать. Если он слаб — он гаснет, если силён — он пожирает всё, что рядом. Я не ответила, сидела, опустив взгляд в землю, но чувствовала его внимание, будто тяжёлую руку на плече. — А ты, Тея, — продолжил он мягче, чем я ожидала, — к какому огню относишься? Тлеющему, что гаснет от любого порыва ветра? Или такому, что может сжечь… того, кто осмелился подойти слишком близко? Он не отрывал глаз, и в этом взгляде было что-то большее, чем просто праздный интерес. — Я не знаю, ваше высочество… — мне было не по себе от его вопросов. Огненные блики плясали в его зрачках. — Давай проверим? Подойди сюда, — его тон был таким же повелительным, как когда он приказывал Сайласу, я знала, что не могу ослушаться. Я села ближе к принцу, настороженно ожидая, что же будет дальше. Он осторожно откинул капюшон с моего лица. — Вот так, а то я уже почти забыл, как ты выглядишь, — он сидел близко, я видела как сияют его светлые волосы в свете костра. Когда он так мило улыбался, чуть наклонив голову — моё сердце невольно начинало биться быстрее. Нельзя поддаваться его чарам! Это напускная вежливость и забота! Я отвернулась, пряча глаза. — Знаешь, — Ренар чуть наклонился ближе, голос его стал почти доверительным, как будто он открывал мне тайну. — Огонь можно обмануть, если провести рукой быстро, он не успеет обжечь. И прежде, чем я что-то ответила, он вытянул ладонь и медленно — нарочито медленно! — провёл ею над языками пламени. Я вздрогнула, но он лишь усмехнулся, показывая свою руку. — Видишь? — он повернул ладонь, ни следа ожога. — Секрет в том, чтобы не бояться. Страх жжёт сильнее огня. Я молчала. — Попробуй, Тея, — мягко, но настойчиво сказал он. — Ты же не хочешь, чтобы я решил, будто ты трусиха? Я заставила себя вытянуть руку, пальцы предательски дрожали. Тепло огня обжигало кожу ещё до того, как я приблизилась достаточно близко. — Ещё чуть-чуть, — прошептал он, и вдруг его ладонь легла поверх моей, подталкивая ближе, еще ближе к огню. Я почувствовала жар, почти боль, и от ужаса сердце ухнуло в пятки. — Ваше высочество, я… — слова застряли в горле. Он не отпускал. — Ну же, — его улыбка стала острой. — Покажи, что ты смелая. В тот миг, когда мне показалось, что пламя коснётся кожи, за спиной раздался звонкий голос: — Тея! — Селин появилась внезапно, сияющая и радостная, словно в её мире не было ни тени опасности. — Идём со мной! Мне скучно одной в шатре. Ты ведь обещала, что составишь мне компанию. Ренар медленно отпустил мою руку. Его пальцы скользнули так, будто он и не держал, а только помогал. — Мы… играли, — сказал он легко, с той же «милой» улыбкой, что сводила с толку. — Я хотел показать вашей подруге, как можно приручить огонь, но, увы, она испугалась. Селин рассмеялась, хлопнув в ладоши: — Тея боится огня? Вот это да! А я думала, она у нас храбрая. Я молча поднялась, натягивая капюшон. Ренар снова бросил щепку в костёр и, не глядя на меня, заметил вполголоса: — Ничего, ещё будет время проверить, что ты собой представляешь. Пламя вспыхнуло выше, и на миг его глаза показались мне холоднее самой ночи.

***

В шатре было тихо, лишь ветер временами трепал полотнище, и от этого ткань глухо шелестела, будто подслушивала разговор. Лампа в углу горела ровным тёплым светом, бросая длинные тени. Селин с облегчением сбросила плащ и села на ковёр, вытянув уставшие ноги. — Ох, я даже не думала, что дорога окажется такой тяжёлой, — призналась она, снимая перчатки и рассматривая ладони с покрасневшими мозолями. — Но я не скажу ни слова Ренару, ни за что! Пусть думает, что я совсем не устаю. Я сняла капюшон и тоже опустилась рядом, сначала долго молчала, глядя в дрожащий свет лампы, потом тихо сказала: — Селин… будь осторожна с ним. — С кем? — Селин вскинула глаза, искренне удивлённая. — С Ренаром, — голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Он не такой, каким кажется, он улыбается, играет словами и рядом с ним легко забыться… но у него холод внутри. Принцесса прищурилась, словно пытаясь понять скрытый смысл, но затем рассмеялась звонко и искренне: — Ах, Тея, ты всё преувеличиваешь! Он совсем другой — внимательный, добрый… иногда даже смущённый. Ты просто не видишь этого. Я сжала пальцы на коленях, не находя слов, а Селин наклонилась ближе, заговорщицки понизив голос: — Знаешь, я даже немного ревную… Я удивлённо моргнула. — Ревнуешь? Меня? — Конечно! — Селин улыбнулась и чиркнула меня по плечу ладонью. — Ты такая таинственная, и он наверняка это замечает, но я не сержусь, ведь в итоге мы обе будем его жёнами, — она мечтательно подняла глаза кверху. — Представляешь, Тея? Большой дворец, у каждой своя башня, мы будем гулять по садам и смеяться вместе, будет почти как в сказке, только ещё лучше. Я посмотрела на неё с тенью боли в глазах. Для меня это не звучало как мечта — скорее, как приговор. — Всё именно так и будет… Давайте я расчешу вам волосы? — её мечтательный вид вызывал улыбку, я не могла быть серьезной рядом с Селин. Она села ко мне спиной, я распустила ленту на её волосах и принялась расчёсывать. Неужели у меня такие же мягкие и шелковистые волосы? Неудивительно, если да — служанки мазали их каким-то составом, часто мыли и укладывали. Я не заметила, как стала во всём похожей на принцессу. Даже крестьянский загар сошел с моей кожи — или его смыли с меня щёткой вместе с грязью. Можно ли так же легко смыть с меня Тею? Я массировала её нежные плечи, растирала спину, которая болела от долгой езды в седле. Селин блаженно улыбалась. Затем её лицо стало задумчивым, и она вдруг сказала: — Ты говоришь, у него холод внутри? А разве не в этом сила мужчин? Нам, женщинам, остаётся только согревать их… — было ощущение, что это не её слова, а что-то, что она прочла в книгах. — Сильный мужчина — лучше, чем слабый друг, — добавила она и отшатнулась. Что она имеет в виду? Может, она видела, как мы разговариваем с Сайласом? Она его замечает, вот как… У меня было много догадок на этот счёт, но час уже был поздний и веки сами собой закрывались. Завтра предстоит еще один день в пути… Костёр за шатром догорал, потрескивал всё реже, словно уставал дышать вместе с нами. Снаружи ночь была густой и вязкой, как мёд, и лишь редкий порыв ветра пробирался сквозь ткань, где-то далеко хрустнула ветка — и я вздрогнула. Звуки леса становились всё яснее, будто я сама стала их частью. Крик совы разорвал тишину, тягучий и чужой, он будто предупреждал, а не приветствовал. Я поймала себя на том, что вслушиваюсь в этот шёпот ночи, как в слова, сказанные мне лично. Темнота стояла плотной стеной за пределами огня, и мне казалось: стоит сделать шаг — и мир изменится. Дорога, по которой мы ехали днём, теперь дышала во сне, но её дыхание было тяжёлым, тревожным, как будто сама земля знала, куда ведёт нас, и не хотела делиться этой тайной. Мне чудилось, что за тонкой тканью шатра кто-то есть. Слишком долго задержался скрип деревьев, слишком настойчиво шелестела трава. Я закрыла глаза, но не почувствовала сна, лишь чужое, тёмное присутствие, словно невидимый мир склонился надо мной и смотрел. Может, это мир хотел предупредить меня о том, что грядёт? И я слышала, я чувствовала его шепот, но бежать было некуда: позади остался Морвейн — королевство, в котором у меня есть только одна роль, впереди ждала неизведанная, и потому пугающая — Элария, а прямо здесь я была в руках властного маленького принца и наивной принцессы. Никакой сон не шел из-за тревожных мыслей, но мысли о том, что завтра свалюсь с лошади, если не посплю перевесили. Селин лежала рядом, уткнувшись в моё плечо, я посмотрела на её спокойное лицо и последнее о чём подумала, было: если кто-то войдёт сюда, пока мы спим — он ни за что не спутает принцессу и её тень…

***

Утро встретило нас иначе, воздух стал мягче, будто напоённый чем-то сладким и густым — не как в Морвейне, где даже свет рассвета был холоден. Здесь тепло не только согревало, оно обволакивало, как ткань, и от этого становилось не по себе. Мы въехали в Эларию. Первым я заметила перемену в лицах людей, они склонялись в низких поклонах, почтительно, почти беззвучно, но в этом жесте не было радости — только выученная покорность. Слишком резкие движения, слишком долгие взгляды, брошенные исподтишка. Я чувствовала — они боятся. Не нас, не делегацию, а того, чьё имя здесь, наверное, произносили шёпотом, их короля — Золтана. И чем дальше мы ехали, тем сильнее мне казалось, что это тепло в воздухе — обманка. Оно согревает, но и давит, как будто само солнце здесь принадлежало ему, а не небесам. Селин сидела прямо, её спина была напряжённой, она сняла свой плащ, подставляя шею легкому ветерку. Мне же велели ехать в плаще до самой столицы Эларии, было душно и невыносимо. Маленький принц сиял от гордости, не замечая ни чужих взглядов, ни того, что дороги словно шептали под копытами: осторожно, здесь всё не то, чем кажется. Он чинно ехал возле Селин, то и дело показывая диковинные растения. — Это златостебельник, ваше высочество. Правда он похож на творение ювелира? — Ренар собрал для Селин букет из местных цветов, она сияла от счастья, радуясь такому вниманию. Делегация остановилась на привал, слуги наскоро стряпали закуски и подносили разбавленное вино. Я разминала ноги, оглядываясь по сторонам, местность зеленела травами, в воздухе ещё дышало лето. Я заметила, как Сайлас какое-то время стоял неподалёку, прислонившись к дереву. Он наблюдал — не за общей суетой, не за принцем и даже не за Селин, а за мной. Его взгляд был задумчивым, слишком пристальным, будто он подмечал что-то, скрытое от других. Когда все разошлись — кто перекусить, кто отдохнуть в тени, — он подошёл ближе и протянул мне один-единственный цветок. Его лепестки были тёмные, насыщенного фиолетового цвета, а на краях словно всегда держались капли росы, прозрачные, как слёзы. — Плачущая ирида, — сказал он негромко. — Здесь её зовут цветком печали. Говорят, что она всегда хранит память о том, кто её сорвал. Даже когда увянет, на лепестках останется влага — как напоминание о потерянном. Я взяла её осторожно, и пальцы действительно ощутили влажность, будто цветок плакал в ладони. — Она такая нежная, — выдохнула я. — Почему лепестки мокрые? — Ирида сохраняет влагу с ночи, закрываясь вечером, а утром бутон раскрывается, — ответил он. — Печальная красота, не так ли? С этими словами Сайлас слегка улыбнулся — едва заметно, как будто улыбка была не для меня, а для самого цветка. — Ты много знаешь, — я поднесла цветок ближе, стараясь ощутить его аромат. — Удивлена? Раньше я много читал, пока не попал к принцу, — он опустил глаза. — Я скучаю по книгам. — Тебе не разрешают читать? — я удивилась, ведь мне нужно было читать все то же самое, что и принцессе. — К чему обучать собаку, если её завели лишь затем, чтобы бить? — мы оба промолчали, прекрасно понимая положение вещей. — Но я иногда все же читаю, когда принц не видит, — он ухмыльнулся, а прядь непослушных волос опять упала на лицо. Мы заулыбались, как двое детей, задумавших попроказничать, и я вновь ощутила себя в этот момент просто ребёнком.

***

Путь до столицы оказался удивительно спокойным. За всё время не случилось ни нападений, ни неожиданностей — лишь ровная дорога, редкие деревни по обочинам и длинные поля, где колыхались золотые злаки. Королевская свита двигалась медленно и величественно, оставляя за собой след из пыли и ржания лошадей. Но чем ближе становились стены столицы, тем ощутимее было напряжение. На обочинах уже стояли крестьяне и горожане, махали руками, кланялись, бросали цветы под копыта коней. Всё громче звучали приветствия: народ встречал своего короля, королеву и Ренара. Принцесса Селин прятала волнение за сияющей улыбкой: её будущая роль была известна каждому. Перед самыми воротами столицы, где шум стоял такой, что трудно было разобрать слова, мне и Сайласу велели пересесть в карету — закрытую, без гербов. Наше присутствие не сочли нужным выставлять на обозрение. Когда створки тяжёлых дверей закрылись, шум толпы будто отрезало. Внутри кареты царил полумрак, в котором качались узкие полосы света из крошечных окон. Сайлас первым нарушил молчание: — Знаешь, это даже забавно, — он откинулся на жёсткую спинку сиденья. — Все эти крики, цветы, клятвы верности. Народ ликует, но ни один из них не подозревает, что где-то в этой же процессии едет девочка для битья. Я сжала в ладони увядший цветок, который везла всю дорогу — он всё ещё был влажным. — И пёс самого принца, — я посмотрела на него с иронией. — Мы с тобой здесь самые ненужные, но почему-то именно нас прячут. Он усмехнулся — коротко, глупо. — Потому что мы напоминаем о том, о чем все хотят забыть. Мы не вписываемся в праздник. Некоторое время мы ехали молча, слушая лишь скрип колёс и гул толпы снаружи. — Тея… — вдруг сказал он, тихо, почти неуверенно. — А какие ты любишь книги? Я посмотрела в мутное окно, где мелькали загорелые лица людей, стремившихся хоть на миг заглянуть внутрь кареты. — Я люблю мифы и сказания. Сайлас нахмурился, но в глазах мелькнуло тепло. — Ясно, я запомню… — и он погрузился в свои мысли. Я не понимала о чём думает этот мальчишка, но он единственный с кем я могла говорить то, что думаю. Карета дёрнулась на камнях, и я вдруг ясно поняла: весь блеск снаружи, все крики и радость — это для других. Для нас же оставалась эта тёмная коробка на колёсах и тихие слова, которые почему-то звучали важнее всех фанфар. Карета наконец остановилась. Снаружи шум стоял оглушительный — толпа ревела, приветствуя Селин и её появление рядом с Ренаром. Я слышала, как гремят фанфары, как выкрикивают её имя, и на миг перед глазами всплыло другое воспоминание: площадь в Морвейне, где тысячи голосов кричали совсем иное — оскорбления, проклятия, презрение. Тогда толпа требовала унижения принцессы, но унижали меня, сейчас они приветствовали её, радовались и ликовали. Наша карета покатилась дальше, минуя ворота, где собирался народ. Нас везли не к парадному входу, залитому золотом и цветами, а по узкому проходу вдоль глухой стены. И вскоре створки распахнулись во внутренний двор, пустой и серый, где пахло сеном и навозом. — Задний двор, — пробормотал Сайлас. Он говорил спокойно, но в его голосе слышалась горечь. — Вот я и дома… Нам приказали выйти. Слуги быстро и привычно повели нас через боковой ход, узкий, тёмный, без украшений. Каменные стены были сырыми, и в воздухе пахло не праздником, а сыростью и кухонным дымом. Я невольно подумала о Селин. Сейчас её ведут по залам, устланным коврами, ей подносят кубки с вином, тарелки с яствами, ей улыбаются, ей кланяются, а я снова шагаю по коридорам для тех, кого не должны видеть. В груди кольнуло чувство, от которого я устала — зависть, горькая и бессильная. Но вместе с ней приходило и понимание: всё это уже знакомо. И в Морвейне, и здесь — меня прячут, словно грязь, под ковёр. Только воздух другой, мягче, теплее. «Элария — такой же Морвейн, только теплее», — подумала я. И почему-то от этой мысли стало не легче, а тяжелее, словно тепло обмануло меня, прикинулось лаской, а оказалось цепкими руками, держащими за горло.