Девочка для битья

Комнатушка, которую мне выделили, была тесной и пахла влажным деревом. Узкое окно почти не пропускало света, а кровать, скрипящая при каждом движении, казалась скорее лавкой в трактире, чем ложем для девушки, сопровождающей королевскую свиту. За тонкой перегородкой я слышала шёпот служанок и плеск воды в бочках — жизнь дворцовых низов, куда меня так старательно спрятали. Я впервые за долгое время спала отдельно от принцессы, и это чувство одиночества оказалось непривычным. В Морвейне мы делили одну постель, и даже если это была жестокая игра ролей, я хотя бы знала, что нужна. Здесь же я была никем. Утром, когда я ещё не успела толком проснуться, в дверь тихо постучали. — Тея? — приглушённый голос Сайласа прозвучал почти заговорщически. Я отворила, и он быстро проскользнул внутрь, озираясь так, будто за ним мог следить целый отряд стражи. Его волосы были растрёпаны, на лице — азарт, которого я давно в нём не видела. — У меня есть план, — сказал он вместо приветствия. — План? — я приподняла бровь. — Сегодня начинается пиршество в честь дня рождения принца. Король Эларии велел впустить даже бедняков: для всех будут еда и музыка. И я подумал… почему бы нам не пойти туда? — Нас узнают, во всяком случае — меня… — Если переоденемся в лохмотья — никто и не посмотрит дважды. Для них мы будем просто двое нищих из толпы. В его глазах сверкало нетерпение, и я поняла, что отговорить его невозможно. Да и, может быть, я сама хотела этого не меньше. С тех пор как мы прибыли, я почти не выходила из комнаты и не получала никаких известий от принцессы. Обо мне просто забыли, и ничего не случится, если я на один день выйду из этой тюрьмы и прогуляюсь… — Нужно правда как-то спрятать твои волосы… Я что-то придумаю, жди! — он почти выбежал из комнаты. Сердце у меня стучало быстрее, чем следовало. Я сидела на краю скрипучей кровати и ловила себя на том, что улыбаюсь — широко, почти бездумно. Казалось, сама мысль о побеге, пусть даже всего лишь на один день, придавала мне крылья. Сайлас вернулся быстро — в руках у него был свёрток, из которого торчали какие-то серые тряпки. Он швырнул его на кровать с видом победителя. — Нашёл в прачечной. Думаю, никто не заметит пропажи такого тряпья. Я развернула ткань — это действительно были почти лохмотья: грубая холщёвая юбка, с заплатами и расползающимися швами, и длинная рубаха, больше похожая на мешок. Сайлас ухмыльнулся, заметив моё выражение лица: — Что, не по вкусу двойнику принцессы? — Не смеши, мне не впервые примерять чужую шкуру, — я фыркнула и резко поднялась. — Ану, отвернись. Он театрально закатил глаза, но всё же повернулся к стене. Когда я переоделась, сама едва узнала своё отражение в крошечном тусклом зеркальце. Волосы Сайлас замотал мне в старый выцветший платок, а на щёку ловко мазнул грязью с подоконника. — Теперь ты выглядишь так, будто всю жизнь торгуешь капустой, — заметил он довольным тоном. Я засмеялась и в ту же секунду испугалась, что кто-то услышит, но этот смех, звонкий и неожиданный, только сильнее подхлестнул кровь. — А ты? — спросила я, разглядывая его. — Я? — Сайлас сунул голову в мешковатую рубашку и натянул её до колен. — Я весь из себя нищий, разве нет? И правда: волосы торчали во все стороны, одежда висела на нём, как на пугале, но в глазах плескался азарт, и он казался почти счастливым. Мы выбрались из комнаты и крадучись двинулись по узким коридорам для слуг. На заднем дворе замка Сайлас остановился, сунул мне в руки пустую корзину и подмигнул: — Если кто спросит — мы идём за свежей капустой на рынок. Король велел кормить народ, а значит, повару нужна капуста. Кто усомнится? Я сжала корзину, прикусив губу, но шагнула вперёд, когда стража у ворот бросила на нас равнодушный взгляд и махнула рукой, внутри меня всё оборвалось. Мы вышли, мы действительно вышли! Я заметила, что ворота замка открыты настежь, на просторном дворе выстроили длинные ряды столов, накрытых грубой тканью, на которых уже громоздились корзины хлеба, бочонки пива и вяленое мясо. Слуги таскали новые блюда, а стража лениво поглядывала на толпу, которая медленно подтягивалась поближе. — День рождения принца только через два дня, — шепнула я, наклоняясь к Сайласу. — Верно, — ухмыльнулся он. — Но им нужно хорошо задобрить народ заранее, прежде чем маленькое королевское величество предстанет перед ними на растерзание. Я покосилась на него. — На растерзание? — А разве не так? — он пожал плечами. — Сегодня они кричат «да здравствует!» и роняют цветы. Завтра — будут кидать камни. Народ всегда ждёт зрелища, и король кормит их хлебом, лишь бы оттянуть этот миг. Я опустила взгляд на собственные руки, чувствуя, как в груди снова шевельнулся страх, его слова были слишком близки к истине, чтобы их отвергнуть. — Ренар сказал мне тогда на стене в Морвейне, что отец подкупил народ и никто его не тронет из страха перед войском, — Сайлас засмеялся в ответ на мои слова. — Что смешного? — Смешно то, что принц в это верит. Традиция королевской крови уравнивнивает всех, пусть даже на один день. Народу разве что запрещено убить принца, а в остальном — они могут делать всё, что захотят. Мы вышли за пределы замка. Я вдруг ощутила запах улицы — дым, хлеб, конский пот, шум далёкой толпы. Всё это обрушилось на меня, и я почувствовала себя не пленницей, не игрушкой при дворе, а просто девушкой, которая идёт в город вместе с другом. Город встретил нас шумом и теснотой. Узкие улочки кишели людьми — торговцы выкладывали на прилавки зелень, кувшины, связки рыбы; дети носились меж корзин, норовя что-нибудь стащить; женщины ругались с мясниками, пытаясь сбить цену. Запах дыма смешивался с пряностями, кислым вином и навозом. Я шла, сжимая пустую корзину, и не могла отделаться от странного чувства: будто это не настоящая жизнь, а какой-то театр. В Морвейне я видела толпы, но там они были злые, с выкриками, с камнями в руках. Здесь же всё выглядело мирно и шумно, как в сказках, что я когда-то слышала. Обыденность, которой мне так давно не хватало, вдруг показалась чужой. Мы вышли на главную улицу, там уже слышался звон колокольчиков и игра скрипок: праздник готовился всерьёз. — Смотри, — Сайлас кивнул в сторону на вкусно пахнущие прилавки со снедью. Мимо нас пробежал мальчишка с липким яблоком в руках, за ним закричала торговка, и я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. Этот мир, полный криков и запахов, пусть даже грязный и шумный, казался мне сейчас ярче любого бала. Музыка становилась всё громче: звонкие флейты и скрипки перебивались барабанным ритмом, и от этого ноги сами просились в пляс. На площади собрался народ — кто сидел прямо на земле с мисками похлёбки, кто в кругу танцевал, хватая за руки даже незнакомцев. Уличные шуты в ярких колпаках прыгали на бочках, подбрасывая в воздух горящие факелы, и толпа взрывалась смехом всякий раз, когда пламя чуть не задевало их. Я и сама не удержалась — захлопала в ладоши вместе с детьми, которые, визжа, пытались дотронуться до падающих искр. — Смотри, — Сайлас подсунул мне кусок хлеба, отломив его у проходящего слуги. — Даже не нужно красть — раздают сами. Я прикусила тёплый ломоть, и вкус показался мне до смешного настоящим. Ни одна изысканная трапеза за столом принцессы не была такой… живой. Я рассмеялась, чувствуя, как по щекам пробежал румянец. — Ты счастлив? — спросила я вдруг Сайласа, заглянув ему в лицо. Он пожал плечами, но в глазах светилось то самое — редкое, настоящее. — Я… свободен. Хотя бы сейчас, а значит — да. Я опустила взгляд, чувствуя, как сердце отзывается на его слова. В его присутствии было тепло, безопасно, не так, как с Ренаром, от одного взгляда которого меня бросало то в жар, то в холод, и каждая фраза грозила стать ловушкой. С Сайласом всё было проще — он был рядом, как равный, как друг. В этот момент нас закружил танцевальный круг — две женщины схватили меня за руки, а кто-то втянул и его. Мы кружились под музыку, и я не заметила, как смех сорвался с моих губ, громкий, звонкий, как у девчонки, которой ничего не грозит и не нужно бояться королевских интриг. Когда музыка смолкла, и толпа разошлась, я перевела дыхание и увидела, что Сайлас стоит рядом, чуть растрёпанный, но улыбающийся так, будто и правда счастлив. — Тебе идёт улыбка, — сказал он тихо. — Намного больше, чем маска двойника принцессы при дворе. Я не знала, что ответить, поэтому просто отвела взгляд. Впервые за долгое время мне казалось, что я живу. Вдруг раздался протяжный звук труб. Люди заволновались, расталкивая друг друга, и кто-то закричал: — Карета! Едут! Мы оказались в самой гуще, когда открытая золочёная карета вкатилась на площадь. Толпа взорвалась криками. Принц Ренар сидел высоко, спина выпрямлена, взгляд — холодный и цепкий. Рядом с ним сияла Селин — белое платье, волосы, рассыпавшиеся по плечам, улыбка, которая будто освещала всё вокруг. Она грациозно бросала горсти серебряных монет в воздух. Дети визжали, бросались вниз, подбирая добычу, даже взрослые, не стесняясь, тянули руки. Ренар тоже швырял деньги, но делал это как подачку псам: резким движением, будто отбрасывая лишнее. И почти не смотрел вниз — его глаза скользили поверх толпы. Сердце моё застучало так громко, что я испугалась, будто окружающие услышат. Я натянула платок на лицо, но, подняв взгляд, вдруг замерла. Его глаза встретились с моими. На миг — всего лишь на миг — и я поняла: он узнал. Даже в этой бурлящей толпе, даже под лохмотьями. Я резко отвела глаза. — Идём, — тихо, но твёрдо сказал Сайлас. Его пальцы обхватили мою ладонь, горячие, крепкие, будто он удерживал меня на краю обрыва. — Слышишь? Немедленно идём. Мы протиснулись в сторону, и гул толпы снова накрыл меня, как шторм. Монеты звенели о камни, смех детей резал воздух, шуты катались по мостовой, подбирая медяки. Всё вокруг было шумным, ярким, праздничным, но мне казалось, что холодный взгляд Ренара всё ещё держит меня, как нож у горла. — Ты в порядке? — спросил Сайлас, не отпуская моей руки. Я кивнула, чувствуя, как пальцы немеют от его крепкой хватки. — Он видел, он нас заметил… — Пусть. Ты со мной, все будет хорошо, — твёрдо сказал он. Его голос резанул сквозь шум, и я вдруг поняла: рядом со мной человек, который всегда будет рядом. — Здесь много людей, принцу могло и показаться. Пойдём за капустой и вернёмся в замок, — он ослабил хватку, но всё ещё держал меня за руку. Стало вновь как-то пусто. Праздник для меня закончился…

***

Мы вернулись в замок так же тихо, как и ушли. Корзина с капустой, которую мы наспех купили у торговки, тяжело тянула руки, будто всё это время в ней лежало не несколько кочанов, а камни. В кухне на нас бросили короткий взгляд, повариха ворчливо пробормотала: — Поставьте туда. Мы оставили корзину и уже собирались попросить немного еды, когда за спиной послышался топот тяжёлых сапог. Я обернулась — в дверях стояли трое стражников. На их лицах не было ни капли эмоций, только холодное равнодушие. Один из них шагнул вперёд: — По приказу его высочества, вы арестованы. Сайлас мгновенно шагнул ближе ко мне, словно заслоняя. — Что это значит? Мы просто выполняли поручение кухни. — Не оказывайте сопротивления, иначе я отправлю вас вниз в колодках, — коротко отрезал стражник. Двое других уже обошли нас с боков, руки легли на рукояти мечей. Я почувствовала, как всё внутри оборвалось. Мы с Сайласом переглянулись, и он тихо, почти незаметно покачал головой — не спорь. Нас повели по коридорам. Сначала знакомые узкие проходы для слуг, потом вниз по лестнице, где воздух становился сырее и холоднее. Шаги отдавались гулом, запах дыма и хлеба остался далеко позади. Когда тяжёлая дверь с железными полосами захлопнулась за нами, я поняла — мы в подземелье. Здесь пахло плесенью и ржавчиной, капли воды стучали где-то в темноте. — Сюда, — бросил один из стражников, открывая решётчатую камеру. Меня втолкнули внутрь так резко, что я едва не упала. Сайласа задержали снаружи, и сердце моё ухнуло вниз — будто его сейчас уведут одного. — Что вам от нас нужно?! — вырвалось у меня. Стражник ничего не ответил. Он только толкнул Сайласа внутрь, захлопнул решётку и повернул ключ, глядя мимо меня, как будто я была пустым местом. И именно тогда послышался другой звук — шаги, медленные, уверенные — тот ритм, который невозможно перепутать. Ренар. Шаги приближались всё ближе, и вот в полумраке факелов показался силуэт Ренара. На его лице играла спокойная, почти лениво-насмешливая улыбка, рядом с ним шла Селин — её шаги были тише, будто она старалась сделаться невидимой, но в глазах читалось беспокойство. — Ну что ж, — протянул Ренар, останавливаясь прямо перед решёткой. — Как погуляли? Насмотрелись на праздник, смешались с чернью? Ах, должно быть, было весело. Его голос звучал мягко, почти дружески — но в этой мягкости прятался металл. — Отворить, — бросил он стражнику. Ключи лязгнули, дверь камеры скрипнула, и Ренар вошёл внутрь так, словно входил в собственную спальню, а не в сырое подземелье. Он не торопился, прошёл мимо меня и остановился прямо перед Сайласом. — Знаешь, что самое интересное? — Ренар наклонился чуть вперёд, улыбаясь так, будто делился секретом. — Ты ведь почти справился, почти убедил всех, что ты можешь быть надёжным псом. Но псы не уходят на самоволку. Я почувствовала, как Сайлас напрягся, готовый выдержать удар. Селин стояла чуть поодаль, теребя пальцами подол платья. Она явно не хотела быть здесь — но Ренар специально привёл её сюда. — Ну же, миледи, — вдруг обратился он к ней, — не отворачивайтесь. Вам полезно видеть, что бывает, когда предают королевское доверие. Селин вздрогнула, но послушно подняла взгляд. Ренар медленно обернулся к стражникам, лениво махнул рукой: — Принесите инструменты для обучения пса. Тон его был будничный, словно он приказывал поднести вино к обеду. Стражники исчезли за дверью, и вскоре вернулись нагруженные. На длинном столике, который внесли прямо в коридор, зазвенели цепи, кожаные ремни, прутья, плётка с узлами на концах. Железо и кожа пахли холодом и кровью. — Ах, прекрасно, — Ренар щёлкнул пальцами, подзывая одного из стражей. — Видите, Селин? У каждого пса есть свой поводок, стоит чуть натянуть — и он вспомнит, кто хозяин. Он взял в руки плётку, взвесил её, будто проверяя баланс, и сделал пробный взмах. Воздух расщепило сухое «щёлк!». Селин вздрогнула, я тоже. — Принц Ренар, — неуверенно начала Селин. — Я уверена, они понимают всю серьёзность их проступка, к чему жестокость? — голос её дрожал от волнения, хоть она и пыталась звучать обыденно. — Я бы не был так уверен, миледи — очень уж нагло они выглядели на том празднике… Сайлас стоял молча, его плечи были напряжены, но взгляд — твёрдый, прямой, устремлённый на Ренара. Он будто молчаливым вызовом говорил: делай, что хочешь — я всё выдержу. Ренар подошёл ближе, поднял плётку и усмехнулся: — Ну что, пёс, будем развлекать мою гостью? Пусть посмотрит, как воспитывают непослушных собак. Для её же пользы, разумеется. Он развернулся к Селин и добавил сладким голосом: — Ведь вы же хотите, чтобы ваши игрушки были послушными? Я почувствовала, как сердце уходит в пятки. — Принцесса, прошу вас, остановите это! Это была невинная шалость, никто не пострадал от этого! — я упала на колени, содрогаясь от ужаса. Нужно было во что бы то ни стало упросить принца не наказывать Сайласа, но Селин стояла бледная, как снег, поглядывая с ужасом то на нас, то на Ренара. Стражники схватили Сайласа и повалили на колени. Его руки резко вывернули за спину и заковали в железные браслеты, прикреплённые цепью к кольцу на потолке. Он не издал ни звука, только скривил губы в усмешке, будто иронизируя над собственным положением. — Потише… — Ренар провёл кончиком плётки по его щеке, оставив след. — Ты ведь не хочешь, чтобы твоя подруга слышала, как ты воешь, верно? — Оставьте его! — я сорвалась на крик, бросилась вперёд, но меня грубо удержали стражники. — Это я во всём виновата, накажите меня! — Тебя тоже накажут, — холодно усмехнулся Ренар, — но позже. Сейчас — урок для него. И первый удар рассёк воздух. Плеть вонзилась в спину Сайласа, оставив рваную полосу, его тело дёрнулось, но он не закричал, только зубы заскрипели, и взгляд впился в каменный пол. — Ещё, — негромко сказал Ренар, наслаждаясь каждым взмахом. — Смотрите, принцесса. Так воспитывают тех, кто забывает своё место. Селин прижала ладонь к губам. Глаза её наполнились слезами, она едва стояла на ногах. — Хватит… — выдохнула она едва слышно, но Ренар сделал вид, что не услышал. Удары сыпались один за другим. Кожа на спине Сайласа уже была вся в крови, рубаха разодрана. Я рыдала, моля о пощаде: — Прошу, остановитесь! Принцесса, умоляю вас, скажите что-нибудь! Но Селин только замотала головой, бледная и дрожащая, как хрупкая статуэтка, её губы беззвучно шевелились, будто она молилась. Когда плеть в очередной раз рассекла плоть, Сайлас вскинул голову. Его лицо было залито кровью и потом, но в глазах вспыхнул тот самый огонь, от которого по коже побежали мурашки, он посмотрел прямо на Ренара, исподлобья, сквозь тёмные пряди, прилипшие к лицу, и хрипло сказал: — Посмотрим… как ваше высочество… выдержит традицию королевской крови, — и он жутко улыбнулся, глядя принцу в глаза. Тишина упала, будто весь воздух из камеры вырвали. Ренар замер на миг, его улыбка исчезла, а глаза сверкнули звериной яростью, он с такой силой ударил Сайласа кулаком по лицу, что тот рухнул на бок, кровь брызнула на каменный пол. — Ты посмел… угрожать мне?! — прошипел он, замахиваясь снова. Селин вскрикнула, но не двинулась, а я, захлёбываясь криком, рвалась вперёд: — Оставьте его! Он же так умрёт! Но Ренар был ослеплён гневом, он взялся на руку, которой только что ударил Сайласа, видимо повредив её. — Жалкий щенок, я переломаю тебе каждый палец, если из-за тебя сделал что-то себе с рукой, — он хохотнул, пнув коленом Сайласа в живот и отвернулся от него. — Негоже принцу пачкать руки о такую грязь, как ты. Ренар несколько мгновений тяжело дышал, сжимая перебитые костяшки. Потом глубоко вздохнул, провёл рукой по лицу и вдруг усмехнулся — медленно, почти спокойно. — Ах да… я ведь забыл упомянуть самое интересное, — его голос стал тягучим, почти ленивым. — Твоя кровь, пёс. Сколько раз я задавался вопросом: зачем тебя, сына предателя, оставили в живых? Сайлас поднял голову, с трудом переводя дыхание, но взгляд его оставался цепким. — О, я знаю ответ, — продолжал Ренар. — Чтобы каждый, у кого зародится мысль о бунте, видел тебя — жалкого, бесполезного, ползающего по двору, словно тень. Ты — напоминание о том, чем заканчиваются мечты бунтовщиков. Он медленно прошёлся вдоль камеры, лениво покачивая плёткой. — Родителей твоих казнили. Их кости сгнили под виселицей. А ты… тебе даровали жизнь, но не свободу, потому что смерть — это милосердие. А страдания… — он улыбнулся хищно. — Страдания могут длиться всю жизнь. Селин дёрнулась, будто эти слова коснулись её самой. Она прижала руки к груди, бледная, с дрожащими губами. — Но довольно о псе, — резко оборвал Ренар, обернувшись к ней. — У нас есть ещё одна… непослушная дерзкая девочка. Его взгляд впился в меня. Я отшатнулась, холод пробежал по коже. — Селин, — он повернулся к принцессе, голос его стал мягким, почти нежным. — Вы ведь не хотите, чтобы эта девчонка тоже забыла своё место? Нужно немного профилактики, пара лёгких ударов — и она будет помнить, что её жизнь принадлежит вам. — Что?.. — Селин будто не поверила своим ушам. — Нет, я… — Это не просьба, моя дорогая, — тихо, но угрожающе сказал Ренар. — Это урок, который необходим. Возьмите. Он протянул ей плеть, липкую и ещё влажную от крови Сайласа. Селин побледнела ещё сильнее. Руки её дрожали так, что она едва могла удержать рукоять. Я задохнулась, почти повиснув в руках у стражников: — Принцесса, прошу вас, не делайте этого! Я умоляю! Селин закусила губу до крови, её глаза метались между мной и Ренаром, но в конце концов она сделала шаг вперёд… Селин едва держала плеть — её тонкие пальцы словно сводило судорогой. Она покосилась на Ренара, и я увидела, как в её взгляде мелькнуло нечто похожее на отчаяние, смешанное со страхом. — Разверните её, — приказала она неожиданно резким, но сорвавшимся голосом. Меня рывком потащили, прижимая лицом к холодной каменной стене. Металл звякнул — и запястья оказались прикованы к железным кольцам. Я почувствовала, как воздух в лёгких становится густым и вязким. Селин сделала шаг вперёд, её руки тряслись так сильно, что плеть едва не выскользнула. — Быстрее, — подсказал Ренар, стоя у неё за плечом. Его голос был мягким, почти ласковым, и от этого холодок ужаса пробежал по спине. — Просто взмахните, как будто отгоняете назойливую муху. Селин вздохнула — прерывисто, как человек, готовый прыгнуть в пропасть, потом, зажмурившись, ударила. Плеть полоснула по моей спине. Я закричала, не столько от боли, сколько от осознания, что это сделала она — моя принцесса… Она вскрикнула тоже, будто сама почувствовала ожог. Отшатнулась, прижала руки к лицу — но Ренар поймал её за локоть. — Нет-нет, — прошептал он, ободряюще наклоняясь к её уху. — Только не останавливайтесь. Ещё, вы должны быть сильной. Хотите, я покажу? Он взял её руку, направив плеть, и каждый следующий удар был уже не только её, но и его. Я чувствовала это по силе, по углу, по садистской точности. Селин дрожала, её лицо было бледнее снега, но Ренар смотрел на неё с довольной усмешкой, словно наслаждался не меньше её муками, чем моими криками. — Видите? — мягко говорил он, словно учитель ребёнку. — У неё кожа такая нежная, она будет помнить ваши удары ещё долго. Запомните: иногда милосердие развращает, и нужно проявить твёрдость. Он прижал её ладонь к рукояти, заставляя нанести ещё один удар. Я задыхалась от боли, но больше всего меня резала мысль, что Селин — моя принцесса, та, ради которой я сносила унижения на площади, — теперь сама стала орудием, приносящим боль. Селин больше не сопротивлялась. Плеть опускалась снова и снова — неумело, дрожащими руками, но под жёстким контролем Ренара. Я слышала каждый удар, чувствовала, как огнём вспыхивает кожа на спине, и понимала, что теперь он сломал не только меня, но и её. Наконец Ренар остановил её руку, его ладонь сжала её пальцы так, что плеть выпала на каменный пол с глухим звоном. — Достаточно, — произнёс он с довольной мягкостью. — Прекрасно, принцесса, вы проделали отличную воспитательную работу. Селин стояла, не двигаясь, и по щекам её текли слёзы. Ренар осторожно коснулся её лица, большим пальцем стирая одну каплю. — Надеюсь, вы плачете не из-за них? — его голос стал почти заботливым, но в этой заботе чувствовалась холодная угроза. — Они этого не стоят, вы так добры, миледи… иногда слишком добры. Селин вздрогнула, посмотрела на меня — и сразу же отвела взгляд. — Нет, — прошептала она, закусив губу. — Вы правы, они не стоят. Ренар удовлетворённо усмехнулся, провёл ладонью по её волосам, как хозяин гладит послушного котёнка. — Вот и хорошо, принцесса должна быть сильной и хладнокровной. Селин всхлипнула и закрыла глаза, позволяя ему вытереть её слёзы. Я смотрела на неё сквозь пелену боли, и сердце моё рвалось на части. Она плакала — и всё же соглашалась с ним. Для него. Ради него. А я висела на цепях, зная, что именно этого Ренар и добивался: он сделал её палачом, а меня — жертвой. И теперь мы обе были связаны его руками. Ренар отступил на шаг, медленно обводя взглядом камеру, словно любуясь итогом своего спектакля. — Прекрасно, — сказал он негромко. — Сегодня вы оба усвоили урок, но чтобы он закрепился… останетесь здесь на ночь. Вместе, среди камня, крыс и своих мыслей. Пусть это станет вам напоминанием, что любое неповиновение имеет цену. Он развернулся к принцессе и мягко протянул ей руку, как будто приглашал её к танцу. — Пойдёмте, миледи, вам незачем дышать этим смрадом дольше. Селин колебалась всего миг, её пальцы дрожали, когда она вложила их в его ладонь. Перед тем как выйти, она обернулась — её глаза встретились с моими и в них я прочла безмолвную мольбу: прости меня. Стражники подошли и стали снимать кандалы. Железо со скрипом соскользнуло с моих рук и рук Сайласа. Тело налилось тупой болью, каждое движение отзывалось огнём в спине. Дверь камеры захлопнулась, замок щёлкнул, и тяжёлые шаги удалились коридором, эхом разлетаясь по сводам подземелья. Тишина опустилась вязкой пеленой. Мы остались вдвоём, окружённые камнем и тьмой, и только капли крови падали на пол с глухим, почти ритмичным звуком. Лишь тусклый свет факела снаружи, пробивавшийся сквозь решётку и ложившийся рваными полосами на стены, остался с нами. Я рухнула на колени, цепляясь ладонями за холодный камень, и поползла к Сайласу. Он лежал почти без движения, лицо залито кровью, рубаха разодрана, дыхание тяжёлое и сиплое. — Сайлас… — я дрожащими руками коснулась его плеча, не зная, где можно тронуть, чтобы не сделать хуже. — Зачем ты… зачем ты дразнил его? Он пошевелился, и я увидела, как уголки его губ изогнулись в усмешке. — Потому что… у меня кровь бунтарская, — прохрипел он, не открывая глаз. Я моргнула, не сразу понимая. — Ты… специально? Но ведь он чуть не убил тебя! Сайлас хрипло рассмеялся — смех получился больше похожим на кашель. — Не впервые, — он попытался повернуть голову ко мне, и я заметила свежий синяк на скуле. — Думаешь, это первый раз, когда меня били до полусмерти? В замке всегда найдётся тот, кто захочет развлечься с сыном предателя. Его голос был глухим, усталым, но в нём звенела странная гордость, будто каждое новое избиение было для него не позором, а доказательством, что он всё ещё живёт наперекор. — А я… я всё улыбаюсь, — добавил он, открыв глаза и уставившись в потолок. — Потому что это бесит их больше всего. Я смотрела на него, и в груди что-то сжалось — смесь жалости, восхищения и боли. — Но это же безумие… — прошептала я. — Нет, — он прикрыл глаза, и в уголках его губ осталась тень усмешки. — Это единственное, что они не могут у меня отнять. Я посмотрела на него и подумала, а что еще не отняли у меня? Тогда я еще не знала, что им предстоит отнять многое. И тот случай в подземной камере Эларии был лишь предупреждением, коротким началом. Мир может быть добр, а может быть жесток к тебе, но по отношению ко мне он никогда не был справедлив…