Девочка для битья

С утра дворец напоминал улей. По коридорам сновали писцы и гонцы, на столах шуршали свитки, воск таял под печатями с гербом Морвейна, воздух был пропитан запахом чернил и напряжения — будто сам камень стен знал, что скоро произойдет нечто важное. Я стояла у окна старой башни, куда мы когда-то сбежали с Теей, глядя, как под стенами выстраиваются гонцы. Пальцы теребили подол платья — лёгкое движение, которое выдавало тревогу сильнее, чем дрожь губ. Я уже знала, не нужно было спрашивать, чтобы понять: письмо с вестью ушло в Эларию. Это место всегда было моим тайным убежищем — отсюда я, казалось, смотрела на весь мир, или это мир смотрел на меня, заглядывая в решетчатое окошко, как на пленницу… Я знала, что должна явиться к матери, поэтому окинула ещё раз заснеженные равнины Морвейна, и сделав вдох морозного воздуха, спустилась вниз. Зима пришла в наше королевство с первыми ночными холодами, принося природе долгожданный сон. Как бы и я хотела лечь в саду, укрывшись снегом и уснуть. И проснуться сразу взрослой — знающей, что делать, знающей как себя вести в сложных ситуациях… Каждый шаг по мраморному полу отдавался в сердце тяжёлым гулом, словно в пустом храме. Королева ждала меня в тронном зале. Она была одна, без свиты, без советников — лишь холодный свет, падающий сквозь витражи, был с нами в этом огромном зале. Королева не улыбалась, только наблюдала, как я опускаюсь в поклоне. — Встань, — сказала она, голос был спокоен, но в нём чувствовалась власть, как натянутая струна. Я поднялась. — В Эларию отправлено письмо. Я уведомила короля Золтана, что принцесса Морвейна достигла возраста, подходящего для брака. Эти слова прозвучали, как приговор. — В скором времени прибудет делегация, с ними будет Ренар. Твоя помолвка состоится здесь, при дворе — думаю, это тебя порадует. Это мой первый тебе подарок в честь помолвки — чтобы все прошло в родных стенах, — королева улыбнулась уголками губ. Я молчала, не зная, что сказать. Королева встала с трона и шагнула ближе, изучая меня взглядом, в котором не было ни тепла, ни гордости — только холодное удовлетворение выполненным долгом. — Ты должна встретить их достойно. Подготовь свое лучшее платье, я отдала приказ прислать тебе ткани для будущего платья. Теперь ты уже не ребёнок, ты будущая невеста, — её рука коснулась моих волос, обвела черты лица, заставляя заглянуть матери в глаза. — Я сделаю все, как нужно, матушка, — ответила я, выдерживая её изучающий взгляд. — Ты стала такой красивой… Ну что ж, ступай, — ответила королева и отвернулась, давая понять, что разговор окончен. Я поклонилась и вышла из тронного зала, и холод ударил в лицо — даже воздух здесь, в сердце дворца, казался морозным. Зима в Морвейне не щадила никого. Каменные стены дышали сыростью, и даже очаги не спасали от сквозняков, что скользили по коридорам, как призраки. Слуги ходили, кутаясь в свои одежды, а на их дыхание ложился иней. Я шла мимо окон, где лёд вырисовывал узоры — ветви, птиц, замершие реки. Иногда мне казалось, что сам дворец застыл, ожидая перемен. Всё вокруг будто затаило дыхание перед бурей. У дверей моих покоев уже стояла служанка с охапкой тканей. — От швейных мастерских, Ваше Высочество, — сказала она, склоняя голову. — Для наряда к грядущему событию. Я провела ладонью по верхнему свёртку: тончайший шёлк цвета растаявшего льда, холодный, почти прозрачный. Материя была такой лёгкой, что, казалось, стоит надеть — и мороз проникнет под кожу. Значит, так они хотят показать, что я расцвела, — подумала я. Выставить меня почти голой всем на обозрение… Пусть смотрят, пусть любуются, как цветок дрожит на ветру. В покоях горел камин, и Тея сидела у огня, поджав под себя ноги, укрытая меховым пледом. Её глаза поднялись на меня, и она сразу всё поняла. — Ты была у королевы? — спросила она тихо. Я кивнула. — Всё кончено, — сказала я. — Скоро будет помолвка. Делегация уже в пути… Тея молчала, пламя отражалось в её глазах, делая их похожими на расплавленное золото. — Я не готова, — добавила я. — Но никто не даёт мне времени. Королева «подарила» мне празднество помолвки здесь, в Морвейне… Я опустилась в кресло напротив и уставилась на ткани, которые служанка сложила у стены. — Они прислали полупрозрачный шёлк, — произнесла я с сухой усмешкой. — Холодный, тонкий, как паутина. Тея не ответила, она просто встала, подошла ко мне и накрыла мои руки своими — тёплыми, согретыми пламенем. — Тебе же будет холодно, — сказала она. — Да, — я улыбнулась, — но зато красиво, ведь главное, чтобы я им понравилась… Я подняла взгляд. — Мне страшно, Тея, — голос прозвучал почти шёпотом. — Я не знаю, как быть женщиной, как быть… с ним. Тея отстранилась на полшага, будто слова мои ударили внезапным порывом ветра, она смотрела на меня — растерянно, но без осуждения. — О чём ты? — О том, что ждёт после, — перебила я. — Я не хочу показаться ему неопытной, не хочу, чтобы он подумал, будто я — просто кукла, выставленная на показ. Я встала и подошла к окну, за стеклом кружил снег, белый и хрупкий, как молчание. — Ты ведь… ты понимаешь, о чём я прошу, да? — я не повернулась, чтобы не смотреть на её смущение. Мне и самой было неловко. Тея долго не отвечала. — Понимаю, — произнесла она наконец, голос её дрожал едва заметно. — Но не знаю, как… Я нашла в себе силы и почти с отчаяньем бросилась к ней. — Помоги мне, — сказала я тихо, почти умоляюще. — Я должна быть готова, но мне больше некому довериться. Она держала мои руки, осторожно поглаживая, желая успокоить, и улыбалась какой-то тихой грустной улыбкой. — Я ведь и сама ничего не знаю, Селин. Не хочу тебя подвести, сделать что-то неправильное… — она отвела взгляд и сделала шаг к огню. Тея стояла у камина, грея пальцы, а я — рядом, чувствуя, как между нами натянулась тишина, будто тонкая нить. Обе мы знали, что сказанное нельзя было взять обратно. — Мы обе ничего не знаем, — повторила она, и в голосе было не оправдание, а почти исповедь. — Только читали… и придумывали. — Да, — я кивнула, улыбаясь криво. — И всё казалось игрой. Слова, запахи, прикосновения, которых не было — но ведь не я одна представляла их? Я подошла к тканям и провела ладонью по шёлку — холодная ткань скользнула по коже, как дыхание. — Может, нам стоит снова открыть те книги? — сказала я негромко. — Чтобы вспомнить. Ты ведь помнишь, какие странные чувства они вызывали? Они казались такими… естественными, как будто это не грех, а часть жизни. Тея посмотрела на меня, и я увидела в её взгляде что-то, похожее на страх и любопытство сразу. — Помню, — ответила она. — Тогда мы смеялись, чтобы скрыть, как нам было неловко. — Сегодня смеяться не будем, — сказала я. — Сегодня мне нужно понять, чтобы потом не дрожать от страха, когда настанет время…

***

Мы занялись выбором тканей, снятием мерок у портных и прочими — это придавало смелости. Выбирали украшения, думали, как сделать наряд теплее. Тея предложила глубокий серо-голубой, как лёд на озере под лунным светом, цвет. — Он холодный, но благородный, — сказала она. — Тебе подойдёт. Я согласилась. Пальцы её скользили по шёлку, и каждый жест казался почти лаской. Когда всё было сделано, день клонился к вечеру, сумерки легли на стены, приглушая свет факелов. Тея принесла из кладовой бутылку старого вина — редкость во дворце, где даже радость отпускают по указу. Мы сели на меха возле камина, укрываясь пледами. Огонь озарял наши лица, грел замерзшие ноги. Я сама ходила в библиотеку и вместе с каким-то учебниками принесла интересующие нас книги. Служанки оставили нам вечерние закуски — сыр, немного пирога и столь редкий в эту пору виноград. — За твоё взросление, — сказала Тея с улыбкой, торжественно поднимая спрятанный заранее кубок. — За наше, — поправила я её, и улыбнулась. Мы пили из одного кубка, и горечь вина оставалась на губах дольше, чем следы огня в камине. Вино согревало изнутри, растворяя остатки стыдливой скованности. Распахнутая книга лежала, между нами, как карта незнакомой страны. Огонь в камине отбрасывал на страницы подвижные тени, и буквы казались живыми, шепчущими. — «…и прикоснулся к ней, как к лепестку, боясь помять утреннюю росу…» — мой голос прозвучал хрипло, и я тут же смутилась. Тея молча смотрела на меня, её глаза в свете огня казались бездонными, затем она медленно, будто совершая ритуал, подняла руку и кончиками пальцев коснулась моей щеки. Это было не похоже ни на что, ни на удар, ни на утешение. Её пальцы были прохладными, а кожа под ними внезапно стала невероятно чуткой, будто проступила наружу. Мы замерли, и я почувствовала, как по моей спине пробежала легкая дрожь — не от отвращения и не от восторга, а от странности этого мгновения. — Вот так? — её шёпот был едва слышен над потрескиванием поленьев. — Не знаю, — так же тихо ответила я. — В книге не написано, каково это… Это стало нашим странным экспериментом. Мы читали строфу, а потом пытались её «прочесть» друг на друге — неумело, как дети, повторяющие заученное движение. Моя ладонь легла на её шею, ощущая под тонкой кожей ритм пульса — живой, трепетный и такой хрупкий. Под привычной оболочкой скрывалась такая уязвимая жизнь… Мы изучали изгибы плеч, форму ключиц, текстуру кожи на внутренней стороне запястья, самой мягкой и беззащитной. Это не было лаской в том смысле, что мы искали удовольствия. Мы были похожи на слепых, впервые пытающихся узнать форму статуи. Каждое прикосновение было вопросом: «Как это ощущается?» Когда я неуверенно провела пальцами по её спине, ощущая под тонкой рубашкой позвонки, она вздрогнула и тихо рассмеялась — смущенный, сдавленный смешок. — Щекотно? — спросила я, отдергивая руку. — Нет, просто… странно. Будто кто-то провел пером по самой сути меня. Мы снова взялись за кубок, и на этот раз вино показалось слаще. Стыд отступил, уступив место сосредоточенному любопытству. В этих робких, почти неуловимых прикосновениях не было греха, была лишь тихая, жадная попытка разгадать тайну собственного тела, приоткрыть завесу над тем, что до сих пор было скрыто под покровом страха и неведения. И в этой тишине, нарушаемой лишь шепотом стихов и треском огня, мы по крупицам собирали знание, которое должно было сделать нас менее беззащитными перед грядущим миром взрослых. Отложив сборник стихов, я потянулась за другой книгой — толстым томом в потертом переплете. Это была проза, и от этого описанное в ней казалось еще более реальным, осязаемым. Я открыла её на знакомой закладке — мы уже когда-то её просматривали. — «…и тогда он обнял её так крепко, будто хотел вобрать в себя, растворить в своем дыхании. Их губы встретились в поцелуе, который был не вопросом, а ответом на всё, что они боялись произнести вслух…» Воздух вновь натянулся, как струна. Слова, прочитанные вслух, висели между нами, густые и сладкие, как мед. Мы уже перешли некую грань, и обратной дороги из этого мира прикосновений не было. — «Растворить в своем дыхании» … — тихо, задумчиво повторила Тея. Её взгляд скользнул с моих губ на мои глаза и обратно. В нём уже не было прежнего испуга, лишь сосредоточенное, вопрошающее любопытство. — Как это? Вместо ответа я, преодолевая внезапно накатившую робость, медленно обняла её. Сначала неуверенно, лишь положив руки на её спину, потом крепче, следуя описанию. Наши тела соприкоснулись, и я ощутила тепло её кожи сквозь тонкую ткань рубашки, биение её сердца в такт моему. Это был уже не просто осмотр, а попытка «вобрать в себя» — её запах, смесь дыма, вина и чего-то неуловимого, только её. — А поцелуй? — прошептала она, и её дыхание коснулось моей щеки. Это было страшнее, чем прикосновения, гораздо страшнее. Я закрыла глаза, будто это могло помочь, и медленно, с нелепой осторожностью, приблизила лицо к её лицу. Первое прикосновение губ было мимолетным, сухим и холодным — неудачным. Мы отстранились, и на губах у меня играла смущенная улыбка. — Ничего похожего, — выдохнула Тея, и в её голосе прозвучала досада. — Подожди, — сказала я. Внутри всё сжалось в тугой комок, но было и упрямое желание понять. Я снова прикоснулась к её губам, но на этот раз мягче, задержалась чуть дольше. Они оказались удивительно нежными. Я почувствовала, как она отвечает мне — робко, неумело, повторяя мои движения. Не было страсти, описанной в книге. Было нечто иное: хрупкое, обжигающее доверие и щемящая странность происходящего. Мы отстранились, и я увидела, что её глаза блестят — не от слез, а от переполнявших её чувств. — Это… не так, как в книге, — сказала она, и голос её дрогнул. — Нет, — согласилась я, всё ещё чувствуя на своих губах призрачное тепло её дыхания. — Но теперь мы знаем, каково это. Хотя бы отчасти… И в этом знании, пусть детском и несовершенном, таилась странная сила. Страх не ушел, но он отступил, уступив место чему-то новому — тихому, общему знанию, которое теперь навсегда связывало нас в этой комнате, залитой светом умирающего огня. Наше дыхание выровнялось, смешавшись в единый ритм. Я лежала, прижавшись щекой к её плечу, и моя рука все еще лежала на её спине, ощущая под тонкой тканью сорочки тепло и жизнь. И тогда, в полумраке, мой палец наткнулся на него — не на гладкость кожи, а на едва уловимый, тонкий рубец, потом на другой, чуть ниже. Я замерла. Тея почувствовала это и напряглась. — Что? — её шёпот прозвучал настороженно. Я медленно приподнялась, чтобы лучше видеть её лицо в свете огня. — Покажи, — попросила я так же тихо, но уже без робости. Сейчас это было важнее. Она не сразу поняла, потом её глаза расширились от испуга и стыда. Это был тот стыд, которого не было в наших неловких ласках, — глубокий, въевшийся стыд, как у слуги перед госпожой. — Не надо, — она попыталась отстраниться. — Тея, — я положила свою ладонь поверх её ладони. — Пожалуйста, покажи мне. Миг тягостного молчания. Потом она медленно, с неохотой смертного приговора, села спиной ко мне и, затаив дыхание, стянула сорочку через голову. Огонь в камине выхватил из полумрака её спину. Это была спина девочки — хрупкие лопатки, тонкий позвоночник, но на этой холсте из живой кожи кто-то провел безжалостные, изогнутые линии: неглубокие, давно зажившие серебристые шрамы, похожие на следы от когтей какой-то хищной птицы. Они были её частью, как узор на мраморе. Мое сердце сжалось. Всё наше «неведение», все наши игры в «взрослость» вдруг показались жалкими и наигранными. Пока я боялась будущего, она уже носила на себе следы прошлой боли. То, что для принцессы было страшной сказкой, для девочки для битья было суровой правдой тела. Я медленно, с почти священным трепетом, протянула руку и коснулась самого длинного шрама, что тянулся от лопатки к талии. Кожа на ощупь была иной — чуть более гладкой и грубой одновременно. Тея вздрогнула, ожидая, должно быть, нового жжения, новой боли, но у меня не было слов утешения. Они были бы ложью здесь, в этой комнате, где мы сбросили все маски. Вместо них было другое — жгучее, щемящее чувство, которое подступало к горлу. Желание не просто прикоснуться, а обнять эти шрамы, прижать к ним ладонь и дать им то, чего они никогда не знали, — не боль, не кару, а просто тепло. Тепло, которое, возможно, могло бы хоть немного сгладить память о наказаниях. Я наклонилась и губами, так же нежно, как до этого целовала её в губы, прикоснулась к холодному шелку шрама на её спине. Тея резко вздохнула, и её спина содрогнулась в тихом, прерывистом плаче, но это не был плач от боли. Это было что-то иное, как освобождение... В тот миг наши роли растворились. Не было принцессы и девочки для битья. Были лишь две девочки в огромном, холодном мире, пытающиеся согреть друг друга в самом прямом смысле — делясь тем, чего одной было недодано, а другая не знала, как отдать. И в этой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня и сдержанными рыданиями Теи, наше «исследование» перестало быть игрой. Оно стало необходимостью, актом исцеления. — Почему ты плачешь? — мой голос прозвучал хрипло, почти как шёпот. Я всё ещё чувствовала на своих губах прохладный, неровный след её шрама, словно отпечатавшийся там навсегда. Тея содрогнулась, её плечи вздрагивали, она медленно обернулась, и в свете огня её лицо было залито слезами, которые она даже не пыталась скрыть. — Потому что… — она сделала прерывистый вдох, пытаясь поймать воздух. — Потому что никто… никогда… не прикасался ко мне так. Никто. Эти слова, тихие и простые, обрушились на меня с большей силой, чем любое описание из книг. Они обнажили пропасть, которую я лишь смутно ощущала, мои страхи были о будущем, о неизвестном, а её жизнь была наполнена болью, которая уже случилась, и одиночеством, которое было привычнее любой ласки. Щемящая нежность, горячая и бессильная, подкатила к горлу. Я хотела сказать что-то, но слова застряли комом. Вместо них из глаз сами потекли слезы — тихие, горькие. Я плакала не за себя, а за неё, за каждый её шрам, за каждый миг страха, за всю ту нежность, которой её обделили. — О, Тея, ведь я тоже приложила руку к этим шрамам… ведь я тоже тогда ударила тебя, в Эларии, когда рядом стоял Ренар, — слёзы заструились из глаз, я вспомнила тот ужас, голос дрожал. Тея смотрела на мои слёзы, и в её взгляде не было удивления, было понимание. И тогда она, всё ещё плача, протянула ко мне дрожащую руку. — Покажи… — прошептала она. — Покажи мне свою кожу, я хочу увидеть. Я не сразу поняла. Потом до меня дошло - она хотела не просто увидеть меня, она хотела увидеть разницу. Увидеть ту гладкую, нетронутую холстину, на которой жизнь не оставила своих безжалостных надписей. Она хотела посмотреться в меня, как в зеркало, и увидеть отражение той судьбы, которая никогда не предназначалась ей. Стыд и жалость к самой себе смешались с чем-то большим. Я медленно, под её пристальным, влажным взглядом, сняла свою сорочку. Огонь озарил мои плечи, спину — гладкую, чистую, без единой отметины. Тея смотрела, не мигая, её глаза блуждали по моей коже с каким-то болезненным, голодным любопытством, и в этом взгляде не было зависти, была лишь горькая констатация факта, молчаливое признание двух разных вселенных, в которых мы жили. — Вот, — выдохнула я, и голос снова подвел меня. Она кивнула, и свежая слеза скатилась по её щеке. Потом она подняла руку и так же, как я до этого, кончиками пальцев коснулась моей ключицы, провела ладонью по плечу. Но не просто провела, а на мгновение прижала свою ладонь — ту самую, что знала и боль, и грубую ткань, — к моей идеально гладкой коже, будто пыталась запечатлеть ощущение этой несправедливой глади, впитать его, чтобы потом помнить. Её прикосновение было не изучением и не лаской. Оно было… свидетельством, признанием этой несправедливой разницы. И тогда мы снова обнялись, уже не как любопытные девочки и не как влюбленные. Мы прижались друг к другу кожа к коже, слеза к слезе, шрам к гладкому месту. Наши объятия перестали быть телесными, они стали чем-то священным. Мы были как два кусочка мозаики, один — изъеденный временем и болью, другой — девственно чистый, но именно их стыковка рождала целостную, жуткую и прекрасную картину правды. Как небо и вода: одно — бесконечно высокое и недосягаемое, другая — тёмная и глубокая, принимающая в себя и отражающая его образ. Мы отражали друг в друге свои судьбы, свою боль и своё одиночество, и в этом отражении находили непостижимое утешение. Мы сидели так, укутанные в тепло друг друга, пока огонь в камине не начал угасать, а слёзы не высохли на наших щеках, оставив после себя лишь тихую, усталую ясность. И в наступившей темноте не было страшно, потому что даже без огня мы продолжали согревать друг друга. Небо и вода больше не просто отражались — они смешались в единое целое, в глубокий, тёплый океан, в котором можно было утонуть и наконец-то перестать бороться, позволив его течению унести прочь и боль, и стыд, и страх.