Девочка для битья

Воздух в моих покоях был густым от запаха вощеной нити и новейшего шелка. Портные, молчаливые и точные в своих движениях, обступали меня словно призраки. Я стояла на низком помосте, превратившись в живой манекен, в центр безмолвной бури. Их пальцы, холодные и безличные, щипали и обтягивали ткань на моих боках, их иглы сверкали, впиваясь в материю с тихим шелестом. Каждое прикосновение отзывалось на коже мурашками — не от щекотки, а от смущения и странного ощущения, что мое тело перестало принадлежать мне, оно стало общественным достоянием, заготовкой для будущей невесты. Я искала взгляд Теи, она стояла в стороне, у камина, ее пальцы бессознательно сжимали край платья, будто ища опоры. Ее глаза, широко открытые, были прикованы ко мне с таким смешанным выражением тревоги и нежности, что у меня в груди все сжималось. В этом хаосе измерений и отворотов она была моим единственным пристанищем. Дверь отворилась с тихим скрипом, нарушив завороженную тишину, в комнату вошла служанка с серебряным подносом, на котором лежал один-единственный конверт. Мое сердце на мгновение замерло, узнав сургучную печать Эларии. — От его высочества принца Ренара, ваше высочество, — тихо произнесла служанка, склоняя голову. В горле у меня пересохло, я не могла заставить себя протянуть руку, взгляд сам переметнулся к Тее. — Прочти, — попросила я, и мой голос прозвучал хрипло. Это был не приказ принцессы служанке, скорее мольба сообщницы к своей единственной наперснице. Тея, на мгновение замешкавшись, взяла конверт, её пальцы дрожали, когда она сломал печать. Она развернула плотный пергамент, и ее глаза побежали по строчкам, она начала читать, и её голос, вначале неуверенный, зазвучал в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня. «Дорогая принцесса Селин,» Голос Теи дрогнул на моем титуле. «Годы, пролетевшие с нашей последней встречи, не стерли из моей памяти образ смелой девочки с глазами цвета грозового неба. Я с трепетом ожидаю мгновения, когда смогу вновь увидеть Вас и увериться, что реальность превзошла все мои воспоминания. Надеюсь, время было так же благосклонно ко мне в Ваших мыслях. С нетерпением жду нашей встречи под сводами Вашего величественного дворца. Преданный Вам, Ренар» Последние слова повисли в воздухе, сладкие и удушающие, как дым от ароматических трав. Идиллическая картина, которую они рисовали, была такой яркой и такой лживой. Вместо поэтических строк я увидела другое: мальчика с холодными, любопытными глазами, наблюдающего, как окровавленная спина Сайласа покрывается новыми полосами. Я помнила не «грозовые небеса» своих глаз, а восторженный блеск от жестоких игр в его. — Он врет, — прошептала я так тихо, что это услышала только Тея. — Все это — красивая ложь. Слова письма застыли в воздухе сладким ядом, и под их воздействием память, как прорвавшаяся плотина, хлынула наружу, смывая притворную позолоту. Элария. День рождения принца. Солнце палило немилосердно, отражаясь в позолоте нашей кареты до ослепительной боли в глазах. Я сидела рядом с Ренаром, застывшая улыбка приклеена к лицу, как маска. Мать приказала быть очаровательной. «Они должны полюбить тебя, дитя. Улыбайся». А вокруг кипела, гудела, лоснилась толпа. Запах пота, пыли и дешевого пива бил в ноздри. Руки, сотни рук, тянулись к нам — грязные, исцарапанные, с облупленными ногтями. Я улыбалась им, этим рукам, этому запаху, а внутри все сжималось в ледяной комок страха и брезгливости. Ренар, напротив, казался… ожившим, его тонкие пальцы с наслаждением погружались в бархатный мешочек, выуживая серебряные монеты. Он не просто бросал их — он швырял, целясь, с легким, почти неуловимым презрением в уголках губ. — Смотрите, Селин, — сказал он, и его голос был сладок, как патока, но глаза… в его глазах плясали веселые, холодные искорки. — Смотрите, как они ползают, как настоящие жуки. Разве не забавно? Я посмотрела туда, куда он указал. В грязи, у самых колес нашей кареты, несколько человек боролись за одну-единственную монету. Их локти, спины и лица были перекошенные жадностью и отчаянием, и он находил это забавным. Моя улыбка стала еще шире, еще нелепее, я боялась, что он увидит отвращение в моих глазах, боялась, что кто-то заметит, как дрожат мои руки. Я была куклой, которую выставили на всеобщее обозрение, а внутри у меня все кричало. И где-то там, в этой самой толпе, были они: Тея и Сайлас. Смешавшись с «жуками», они пытались украсть кусочек праздника, который никогда не был предназначен для них. Они дышали этим воздухом свободы, пока я, принцесса, задыхалась в золоченой клетке под восторженным взглядом принца. Воспоминание отступило так же внезапно, как и нахлынуло, оставив после себя лишь горький привкус. Я снова стояла в своих покоях, а портные замерли, ожидая моего знака. Платье на мне вдруг стало казаться не просто холодным, а враждебным, оно было частью того же мира, что и та карета, и взгляд Ренара. Я встретилась взглядом с Теей, в её глазах читалось то же самое воспоминание. Она была там, но знала ли правду? Знала ли, что скрывается за этой красивой картинкой будущей пары? Конечно же нет, и это я сама решила — лишить её этой горькой правды. — На сегодня достаточно, — прозвучал мой голос, резкий и неестественный. Портные, словно лунатики, прерванные в своем ритуале, засуетились, собрали иглы и наперстки и, отвесив поклоны, поспешно ретировались. Дверь закрылась, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Я осталась стоять на помосте, закованная в шелк, а Тея неподвижно смотрела на меня. — Он пишет, как придворный поэт, — наконец сказала она, нарушая молчание, её взгляд упал на смятый пергамент. — Такие красивые слова… А помнишь его глаза в тот день, в толпе? И то как нас… когда нас схватили и заточили? Она говорила о другом, не о карете, а о том, что было после. О темнице. — Помню, — выдохнула я. — Он смотрел на тебя и Сайласа, как коллекционер на редких бабочек. Имя Сайласа повисло между нами, хрупкое и опасное. Тея отвела взгляд, её пальцы снова бессознательно сжали складки простого платья. — Интересно, он… жив? — прошептала она, и в ее голосе прозвучала такая незащищенность, что мне стало больно. — От мальчика для битья не ждут писем, он мог исчезнуть, и никто бы не спросил… Воцарилась пауза, тяжелая и полная невысказанного. — Ты часто думаешь о нем? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал нейтрально. Тея пожала плечами, жест был неуверенным, почти девичьим. — Мы с ним… похожи. Он понимает, каково это, иногда не нужно слов, чтобы… — она замолчала, подбирая слова. — Он всегда пытался меня защитить. Говорил, что будет защищать, что он найдет способ укрыть меня от всего этого. В её голосе не было романтического трепета, скорее растерянность и глубокое недоумение. — А ты? — заставила себя спросить я. — Ты хотела бы сбежать с ним? Она подняла на меня глаза и в них было чистое, неприкрытое смятение. — Я не знаю, тогда я думала… что да, но это чувство… оно было больше похоже на спасательный маяк в бушующем море. Ты хватаешься за него, потому что иначе утонешь, но любишь ли ты сам это холодное сооружение? Или ты просто благодарна ему за то, что он не дал тебе умереть? — Она покачала головой. — Я не знаю, иногда мне кажется, что я использую его надежду, как щит, и мне стыдно за это. Её искренность обожгла меня. В этом не было игры, лишь голая правда запутавшейся души, и в этой правде была ужасающая красота. Она не знала, что чувствует, и в своей честности была совершенна, а я стояла перед ней в помолвочном платье, вся — сплошная ложь, от улыбки в карете до холодного шелка на коже. Внезапно я не выдержала, я спустилась с помоста и, не в силах более терпеть эту искусственную дистанцию, подошла к ней вплотную. — Он не заберет тебя, — сказала я тихо, но с железной уверенностью, в которую отчаянно хотела верить сама. — Никто нас не разлучит: ни Ренар, ни Сайлас, ни все королевства мира. Ты — моя, и я не отдам тебя никому. Я порывисто обняла её, зарываясь лицом в её волосы, впитывая тепло, как единственное лекарство от собственного яда. В этих словах не было нежности — в них был голод, собственнический ужас одинокого ребенка, хватающегося за единственную игрушку в горящем доме. Потерять её — значило для меня потерять последний кусок собственной души, отрубить руку, чтобы не отдавать все тело. Тея замерла в моих объятиях, её тело на мгновение окаменело, потом она медленно, почти нехотя, обняла меня в ответ, но её объятие было другим — тяжелым, полным невысказанного вопроса. — А что будет потом, Селин? — ее голос прозвучал приглушенно, уткнувшись мне в плечо. — После помолвки? После свадьбы? Когда ты станешь его женой… кем буду я? Она отстранилась, и в её глазах, обычно таких ясных, плескалось настоящее отчаяние. — Я — твое отражение, тень. За стенами этого дворца меня либо убьют, узнав, кто я, либо схватят, приняв за тебя. Я не могу исчезнуть, у меня нет жизни, оторванной от твоей! — её голос сорвался на шепот, полный ужаса перед этой бездной. — Но что я буду делать в твоей новой жизни? Прислуживать тебе и твоему мужу? Смотреть, как он… или как ты… Она не договорила, но мы обе поняли: смотреть, как жизнь, которую мы делили вдвоем, будет разорвана пополам, а её, Тею, отшвырнут в угол, как ненужного дублера, когда спектакль начался и на сцену вышла прима. — Я не знаю! — вырвалось у меня, и в моем голосе зазвенела та же паника. Я схватила её за руки, сжимая так, что кости хрустнули. — Я не знаю, что будет! Но ты останешься со мной. Всегда! Ты нужна мне, без тебя я… я стану такой, какой они хотят меня сделать: холодной, мертвой — я сломаюсь… Вот он, корень моего эгоизма. Это был не выбор, а инстинкт самосохранения. Она была моей совестью, моим якорем в человечности, без нее меня унесет в тот ледяной океан, где правили другие, и я просто утону. Мы стояли, две девочки в почти одинаковых телах, прикованные друг к другу цепями, которые сами же и выковали из страха. Мы не могли жить друг без друга, но и наше совместное существование было ловушкой. Тея была права — у нее не было будущего вне моей тени, а у меня не было будущего без её света. — Тогда мы с тобой — как два пленника в одной клетке, — прошептала Тея, и в её глазах блеснуло горькое осознание. — Мы можем только держаться друг за друга… Она не отнимала свои руки, она принимала это — мою эгоистичную, отчаянную потребность в ней, потому что альтернатива была еще страшнее: одиночество, небытие. И в этот миг наша зависимость скрепилась не просто потребностью, а молчаливым, ужасающим договором двух обреченных душ. Мы были единым целым, срощенным не любовью, а болью и страхом. И мы тащили друг друга на дно, потому что на дне, в темноте, мы могли быть вместе…

***

Дни, последовавшие за той ночью, слились в одно тревожное ожидание. Дворец, и без того напоминавший улей, теперь и вовсе замер в лихорадочном оцепенении. Коридоры мыли и драили до блеска, на стены вешали новые гобелены, а из кладовых доставали запасы, которых не видели годами. Мое платье, законченное и выглаженное, висело в гардеробной как призрак — прекрасное, холодное и безмолвное напоминание о неминуемом. И вот этот день настал. Морозный воздух обжигал легкие, но сквозь тончайший шелк моего платья зимний холод казался особенно пронзительным. Они выставили меня напоказ, как драгоценность — в полупрозрачном платье цвета утреннего льда, которое лишь иллюзорно прикрывала накидка из белого горностая. Ткань струилась по бедрам и груди, не скрывая, а подчеркивая каждую линию моего тела, каждый изгиб, с таким расчетливым кокетством, что от стыда кровь приливала к щекам. Я стояла на главной лестнице, выстроившись в безупречную фамильную картину, и дрожала — не только от холода, но и от унизительного осознания себя выставочным товаром. Ворота распахнулись, впустив ослепительное зимнее солнце и процессию чужеземцев. И тогда я увидела его. Ренар. Он ехал рядом со своим отцом, и у меня перехватило дыхание. Мальчик с холодными глазами исчез, передо мной был юноша, будто сошедший с того портрета: белокурые волосы, тонкие черты, статный стан в темно-синем камзоле… Ангел. Его взгляд скользнул по нашей семье и остановился на мне, на моем платье. Его учтивая улыбка не дрогнула, но в глазах, цвета летнего неба Эларии, что-то мгновенно изменилось. Легкое любопытство сменилось пристальным, оценивающим вниманием. Он окинул меня взглядом — медленным, целенаправленным, — и в его взоре читалось не только восхищение, но и плотское, хищное одобрение. Он видел, видел все, что было так искусно выставлено на показ, и его одобрение было очевидным. Я почувствовала, как под этим взглядом закипает странная смесь стыда и горделивого торжества. Он спешился и заговорил, его голос, низкий бархатный баритон, обжег меня. — Ваши величества, — он склонил голову моим родителям, а затем его взгляд снова упал на меня, став еще более пристальным. — Принцесса Селин, вы стали воплощением самой весны среди морвейнской зимы. В этих словах появился новый, теплый и уверенный оттенок. Лесть осталась, но теперь в ней звучала личная заинтересованность. Я сделала реверанс, и движение заставило шелк обтянуть мои бедра еще откровеннее. Я видела, как его взгляд скользнул по моей фигуре, и слышала сдержанный одобрительный гул от его свиты. Посланцы и все присутствующие видели, что принцесса Морвейна «расцвела» и готова к браку. Расчет моей матери был безошибочным. — Принц Ренар, ваши слова согревают лучше любого огня, — тихо ответила я, и в моем голосе прозвучала легкая, дразнящая дрожь, которую я не стала скрывать. Когда мы шли в тронный зал, он шел рядом, и его внимание было всецело приковано ко мне. Галантность никуда не делась, но теперь в ней чувствовалась конкретная цель. Он больше не просто выполнял долг, а оценивал свою будущую добычу, и она ему нравилась. Нравилась настолько, что, когда его отец объявил о нашей помолвке, Ренар взял мою руку с новым, властным выражением в глазах. — Бракосочетание должно состояться до конца зимы, — тихо сказал он мне, пока зал гремел аплодисментами, его пальцы сжали мои чуть сильнее. — Я не намерен долго ждать. Его голос был все так же обворожителен, но теперь в нем слышалось железо решения. Лед внутри меня растаял окончательно, смытый волной странного, головокружительного торжества. Он хотел меня. Сильный, красивый принц хотел меня… и в этот миг это затмило все страхи. Я утопила в сиянии его голубых глаз последние остатки разума, позволив себе утонуть в иллюзии, что быть желанной добычей — это и есть счастье. Эту мысль хотела внушить мне мать, эту мысль хотела внушить себе и я, чтобы мне было легче пережить все это… Аплодисменты еще не смолкли, когда моя мать, королева Морвейна, с безупречной улыбкой подняла руку, призывая к тишине. — Дорогие гости из Эларии, благодарим вас за столь теплый прием этой радостной вести! — её голос, чистый и звенящий, легко заполнил зал. — Но позвольте нам позаботиться о нашем самом ценном сокровище. Принцесса вернется к празднеству, когда переоденется в более подобающий для пира наряд. Ее слова были облечены в заботу, но я, как и все присутствующие, понимала истинный расчет. Товар был представлен, оценен и одобрен, теперь следовало убрать его с витрины, чтобы не испортить. Мне позволили сыграть свою роль соблазнительной невесты, но дольше подвергать наследницу риску болезни было бы глупо. Ренар медленно, почти нехотя, отпустил мою руку, его пальцы скользнули по моей ладони, оставляя ощущение жара. — Не заставляйте себя долго ждать, принцесса, — произнес он тихо, и в его взгляде промелькнула та самая искорка, что заставила мое сердце ёкнуть. На сей раз — от предвкушения. Я отвесила легкий реверанс ему и его родителям и, чувствуя на себе сотни взглядов, пошла к выходу, стараясь, чтобы моя походка оставалась плавной и царственной, хотя ноги дрожали от переизбытка чувств. Едва я миновала дверь, ведущую в личные покои, как фасад безупречного спокойствия рухнул. Адреналин, сжатый внутри, вырвался наружу, щеки пылали, в висках стучало, а по телу бежали мурашки — уже не от холода, а от возбуждения. И там, в полумраке за занавесом, меня ждала Тея, её лицо было бледным, глаза — огромными от волнения. — Селин… — начала она, но я не дала ей договорить. Я схватила её за руки, мои пальцы дрожали. — Тея, ты видела его? — выдохнула я, и слова полились рекой, горячие и бессвязные. — Он… он совсем не такой как раньше! Он прекрасен! И его голос… Ты бы слышала, что он сказал… Он сказал, что не будет ждать! Он хочет меня! Я смотрела на нее, ожидая разделить свое опьяняющее облегчение, свой восторг. Но в её глазах не было ни капли радости, только нарастающий ужас. — Он смотрел на тебя, как на кусок мяса, — прошептала она, и её голос был полон леденящей душу горечи. — Все они смотрели, а ты… ты улыбалась им. — Потому что это игра! — почти закричала я, все еще находясь во власти эйфории. — И я выиграла! Он очарован! Мать добилась своего, а я… мне стало легче! Я справилась с ролью. Тея вырвала свои руки из моих, её лицо исказилось от боли. — Я видела его взгляд, это не любовь, Селин, а какой-то животный аппетит, и когда он насытится… что будет с тобой? Что будет с… нами? Её слова обрушились на меня, как ушат ледяной воды, но опьянение было еще слишком сильным. Я видела только сияние Ренара, а не тень, которую он отбрасывал на самую близкую мне душу. — Ты не понимаешь, — покачала я головой, отступая на шаг. Мое счастье было таким хрупким, а она пыталась разбить его. — Ты просто ревнуешь. Это была низость. Я знала, что это низость, но сказала это, чтобы защитить свою новообретенную, хрупкую иллюзию. И, видя, как от моих слов кровь отливает от её лица, я поняла, что наша общая клетка только что стала теснее и безжалостнее. Мое резкое обвинение повисло в воздухе, отравляя его. Тея смотрела на меня, в её глазах не было гнева — лишь бездонная боль, от которой у меня перехватило дыхание. Эйфория, как хрустальный кубок, выскользнула из моих рук и разбилась о каменный пол реальности. Я отвела взгляд, сгорбившись. — Прости… Помоги мне переодеться, — тихо попросила я, и голос мой дрогнул. — Я не могу сделать это одна. Она молча кивнула. Я остановилась перед большим зеркалом в позолоченной раме, и наконец увидела себя со стороны. Та, что смотрела на меня из отражения, была незнакомкой: глаза блестели лихорадочным, почти диким блеском, щеки пылали нездоровым румянцем, губы были растянуты в застывшей, неровной улыбке, а позади, как призрак, стояла Тея — бледная, с тенью страдания в глазах, живое воплощение той правды, которую я так отчаянно пыталась отрицать. Стыд накатил волной, горячей и тошнотворной. — Прости, — снова выдохнула я, уже искренне, поворачиваясь к ней. — Это был ужасный поступок, ты говорила правду, а я… я просто испугалась, что ты разрушишь эту сказку, в которую мне так нужно было заставить себя поверить. Я взяла её руки — холодные, почти ледяные — и прижала их к своим пылающим щекам. Резкий контраст температур заставил меня вздрогнуть, её холод остужал мой пыл, возвращал меня в настоящее, к тому, что было по-настоящему важно. Она была той, кто возвращал меня в реальность — всегда. — Не отпускай меня, — прошептала я, закрывая глаза. — Не дай мне потерять себя в этой лжи. Тея не ответила, но её пальцы слегка сжались, этого было достаточно. Мы молча принялись за работу, она ловко расстегнула застежки холодного шелкового платья, и оно, шелестя, упало к моим ногам, как сброшенная кожа. Я почувствовала облегчение, словно избавившись от невыносимой тяжести. Она подала мне теплое платье из темно-синего бархата, и его мягкий, плотный вес успокаивал. И вот, застегивая последнюю пряжку на моем плече, она тихо, почти невпопад, сказала: — Но то платье… в нем ты правда была прекрасна, как зимняя фея. Её слова, такие простые и лишенные всякой горечи, растопили последние остатки льда в моей груди. В них не было одобрения той игры, что я вела, было лишь признание красоты, и этого было достаточно, чтобы тепло снова вернулось в комнату, в наши сердца. Я обернулась и, не в силах сдержать порыв благодарности и нежности, стремительно, по-девичьи, поцеловала ее в щеку. — Спасибо, — прошептала я ей в ухо. — За все. Потом, подхватив подол бархатного платья, я побежала к двери, к гомону зала, к ожидавшему меня принцу, но теперь я бежала не опьяненная иллюзией, а окрыленная новой силой. У меня было свое место, где я могла быть настоящей и своя правда. Я была готова снова играть роль, но теперь — помня, кто я на самом деле. Я вернулась в зал, и казалось, будто я входила в другую реальность — шумную, переполненную, залитую светом, но едва я переступила порог, все это великолепие растворилось, сузившись до одной-единственной фигуры. Ренар стоял, прислонившись к высокому резному креслу, и беседовал с кем-то из наших вельмож, но его взгляд, будто почувствовав мое присутствие, тут же нашел меня в толпе. И все вокруг для него перестало существовать. Легкая, почти ленивая улыбка тронула его губы, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь — живой, заинтересованный, направленный только на меня. Он ожил. Он легко извинился перед собеседником и направился ко мне, его движения были плавными и уверенными, как у хищника, знающего, что добыча сама идет в руки. — Вы сменили наряд ледяной принцессы на королеву ночи, — произнес он, его бархатный голос был тих, но я расслышала каждое слово. Он взял мою руку и поднес к губам, его поцелуй был легким, но намеренно затянувшимся. — Бархат к лицу вашей скромности, принцесса, но я должен признаться, лед имел свою… очаровательную дерзость. Его слова были игрой, вызовом, и я, вспомнив те самые страницы из тайных книг, где героини парировали подобные колкости, нашлась, что ответить. — Дерзость хороша, чтобы привлечь внимание, ваше высочество, — сказала я, глядя ему прямо в глаза и позволяя себе улыбнуться чуть загадочнее. — Но мудрость в том, чтобы его удержать. Разве не так? Его брови чуть приподнялись от удивления и явного удовольствия, он явно не ожидал такой ответной искры. — О, несомненно, — он не отпускал мою руку. — И я сгораю от нетерпения изучить и то, и другое. Говорят, в ваших лесах водятся единороги, неужели ваше королевство скрывает все чудеса разом? — Чудеса нужно заслужить, принц, — парировала я, чувствуя, как игра меня затягивает. — А не просто найти у себя под ногами. В этот момент зазвучали первые аккорды придворного танца. Ренар, не спрашивая, повел меня в центр зала, его рука легла на мою талию уверенно, почти властно, и когда мы начали двигаться, все остальное исчезло. Зал, гости, осуждающие или восхищенные взгляды — все растворилось в тумане. Я видела только его — его пронзительные голубые глаза, его улыбку, в которой читалось обещание чего-то запретного и манящего. Я слышала только музыку и его тихие реплики, которые он наклонялся, чтобы произнести мне на ухо. Мы кружились, и я была пленницей в его объятиях, но пленницей, которая не желала свободы. Он говорил о звездах, сравнивая их с моими глазами, о музыке, говоря, что она звучит лишь отзвуком моего смеха. Это была та самая сладкая ложь из его письма, но теперь, подкрепленная его близостью, его теплом, его неотрывным взглядом, она казалась единственной правдой. Я забыла обо всем, забыла о всех предостережениях. В этот миг существовали только он, я и головокружительный танец, что уносил нас все дальше от реальности в ослепительный мир, где он был влюбленным принцем, а я — желанной принцессой, и я, позволяя себе верить в эту сказку, тонула в его чарах. Музыка сменилась, уступив место медленному, томному вальсу. Напряжение первых танцев смягчилось, превратившись в более интимное кружение, рука Ренара по-прежнему уверенно лежала на моей талии, его дыхание касалось моих волос. Казалось, мы парим в собственном пузыре, отрезанные от всего мира. — Вы невероятно легки, принцесса, — прошептал он, и его губы почти коснулись моего виска. — Словно перо. Мне начинает казаться, что я танцую со своей фантазией. — У вас были фантазии о танцах со мной? — я смутилась от собственного вопроса. Его это позабавило. — Если бы только о танцах… — задумчиво ответил он и скользнул рукой по моей спине, придерживая меня в глубоком наклоне, а затем вновь притягивая к себе. Я улыбалась, все еще купаясь в лучах его внимания, но его следующая фраза пронзила меня, как ледяная игла. — Кстати, а где же ваша прелестная тень? Та самая девочка… Тея, кажется? Я не вижу её среди гостей. Вопрос прозвучал небрежно, но что-то в интонации заставило меня насторожиться. Это был не просто интерес, а любопытство охотника, заметившего новую дичь на опушке. — Её статус не позволяет ей присутствовать на таком празднике, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри все сжалось в комок. — Она там, где и положено быть. Я почувствовала, как должна парировать, вернуть ему этот укол и нашла, что сказать. — А ваш верный спутник Сайлас? Надеюсь, с ним все хорошо? — спросила я с самой невинной улыбкой, какая только была в моем арсенале. Рука Ренара на моей талии на мгновение застыла, его улыбка не исчезла, но она стала жесткой, как лед. — Сайлас? — он произнес это имя с легким удивлением, будто я спросила о давно забытом предмете мебели. — Какое трогательное беспокойство, принцесса, но я бы не стал утруждать свои мысли этим… мусором. Он исполняет свою роль, когда это необходимо, а сегодня необходимость в нем отпала. Слово «мусор» прозвучало так естественно, так непринужденно, что у меня перехватило дыхание. В его голосе не было злобы, лишь холодное, безразличное презрение. Вся та нежная идиллия, что выстраивалась последний час, разбилась вдребезги об это одно-единственное слово. Я снова увидела того мальчика, который с наслаждением наблюдал за чужой болью. Мое сердце упало, но лицо, вышколенное годами придворного этикета, продолжало сиять. Я заставила себя рассмеяться — легким, серебристым смехом, который так старательно репетировала. — Просто любопытство, ваше высочество, — сказала я, глядя ему в глаза, в эти бездонные голубые озера, скрывавшие такую пугающую глубину. — В конце концов, мы все — часть одного механизма, не так ли? Каждая шестеренка, пусть и маленькая, важна. Я сделала вид, что поправляю складку на его камзоле, легкое, почти интимное движение, которое должно было убедить его — и всех наблюдателей — в моей полной очарованности. — Вы мудры не по годам, моя принцесса, — ответил он, и его улыбка снова стала обволакивающей и сладкой, будто той леденящей душу перемены и не было. — И, должно быть, невероятно добры, чтобы помнить о всех винтиках. Танец продолжался, мы кружились, два прекрасных актера на гигантской сцене, но теперь я чувствовала каждый его жест, каждый взгляд с новой, жуткой остротой. Я играла роль влюбленной невесты, улыбалась, кокетничала, но внутри меня сидело ледяное знание. Сказка была ложью, а принц из моих грез оказался тем, кем и был всегда — холодным, расчетливым человеком, не видящим в других ничего, кроме инструментов и мусора. И я должна была танцевать с ним дальше, улыбаться ему, потому что от этого теперь зависела не только моя судьба, но и судьба всего нашего королевства. Праздник, наконец, подошел к концу. После последнего танца и десятков прощальных реверансов, я, с улыбкой, застывшей на лице как маска, пожелала Ренару спокойной ночи. Его ответный взгляд был все таким же обжигающе-заинтересованным, но теперь я видела за ним холодную сталь.

***

В моих покоях, у камина, меня ждала Тея. Ее лицо выражало немой вопрос. — Ну? — только и выдохнула она. — Ты была права, — сказала я, срывая с себя первую шпильку. Голос мой был усталым и плоским. — Он не изменился, назвал Сайласа мусором без тени сомнения. Я просто… хотела верить в сказку. Тея молча подошла и помогла мне распустить сложную прическу. В её молчании был не было упрёка, лишь горькое понимание. Вдруг меня осенила идея, рожденная отчаянием и усталостью от самой себя. — Дай-ка сюда то платье, — сказала я, указывая на шелковый призрак, висевший на гарнитуре. — Что? Зачем? — Я устала быть принцессой Селин. Всего на один вечер хочу побыть кем-то другим. А ты… примеришь его? Тебе же так оно понравилось. Тея смотрела на меня с недоверием, но в её глазах вспыхнул огонек того самого запретного любопытства, что когда-то заставил нас открыть те самые книги. Мы переоделись. Холодный шелк обволок её тело, и она замерла перед зеркалом, не в силах вымолвить слово. — Боги, — прошептала она наконец, касаясь своего отражения. — Я… я выгляжу в точности как ты утром на приёме. И она была права, это было поразительно. В полумраке комнаты, в этом платье, с распущенными волосами, мы были двумя каплями воды. Разница в цвете глаз терялась в тусклом свете. Меня охватил странный, почти истерический азарт. — Отлично! — воскликнула я, поправляя простое платье служанки на себе. Оно пахло дымом и Теей. — Теперь я не принцесса, я просто девушка, которая хочет теплого молока перед сном. Пойду и попрошу его у служанок, может, они еще немного посплетничают со мной! — Селин, нет! Это безумие! — испугалась Тея, но я уже была у двери, пьяная от этой маленькой, опасной свободы. — Никто и не заметит! — бросила я через плечо и выскользнула в коридор. Там было темно и пусто, я шла, стараясь повторить легкую, неслышную походку Теи, пытаясь представить, каково это — быть невидимкой, чье присутствие не заставляет людей замирать в поклонах. Это было одновременно страшно и восхитительно, я уже почти дошла до поворота, ведущего в служебные помещения, как вдруг… Из темной ниши резко вырвалась тень. Сильная рука схватила меня за плечо, грубо закрутила и втолкнула в глубь алькова. Я вскрикнула от ужаса, но звук замер в горле, когда спина с глухим стуком ударилась о холодную каменную стену. Прежде чем я успела что-либо разобрать, тяжелое мужское тело прижало меня, лишая движения, а ладонь грубо закрыла мне рот.

***

В покоях Тея все еще стояла перед зеркалом, любуясь своим невероятным преображением. Внезапно дверь позади нее бесшумно отворилась, она обернулась, ожидая увидеть вернувшуюся Селин, но в дверном проеме, озаренный светом из камина, стоял он. Ренар. Его взгляд скользнул по её лицу, по шелковому платью, и его губы тронула медленная, многозначительная улыбка. — Ну вот, — тихо произнес он, сделав шаг внутрь и закрывая дверь за собой. — А я думал, вы уже спите, принцесса…