Девочка для битья

Селин

Левая рука — грубая ладонь, прижимающая мой рот, лишая воздуха и голоса. Правая — стальное предплечье, впившееся в диафрагму, пригвоздившее меня к холодному камню стены. Весь мир сузился до паники, дико стучащей в висках, и до этого мужского силуэта, в котором читалась знакомая, но до ужаса чуждая сила. Рука, накрывающая мой рот, медленно сползла, придерживая за подбородок. Я зажмурилась, готовясь к удару, к крику, к чему угодно. И получила поцелуй. Это не было прикосновением нежности, а скорее ощущалось, как нападение. Губы, обветренные и грубые, врезались в мои с такой отчаянной яростью, словно он пытался вдохнуть из меня жизнь или, наоборот, задохнуться сам. В этом жесте была вся горечь долгих лет, вся боль, вся тщетность. Пахло им — кожей, потом, дымом и чем-то горьким, вроде полыни — совершенно чужой запах. Я онемела, мозг отказывался складывать картинку. Опасность… но какая-то иная, не та, что я ждала. Он оторвался так же внезапно, как и набросился, его дыхание было тяжелым, прерывистым, оно обжигало мою щеку. — Прости… — его голос сорвался на хриплый шепот, он уперся лбом в камень у моего виска, не отпуская, но его хватка ослабла. — Я не могу… Я не хотел пугать, просто увидел тебя… и словно далёкий свет перед глазами. Все эти годы, Тея… я сходил с ума, думал только о тебе. Тея. Ледяная волна осознания прокатилась по мне, он принял меня за нее. Из-за платья, темноты, из-за этой дурацкой, опасной игры. И пока он, этот Сайлас, чьи черты теперь проступали в тусклом свете из-под спадающей на глаз черной челки, изливал душу, я делала выбор. Мгновенный, иррациональный, рожденный шоком и внезапно вспыхнувшим осознанием. Он любит её, и говорит о ней так, как обо мне никто никогда не говорил: не как о принцессе, даже не как о союзнице, а как о женщине — единственной и любимой. И я позволила этому продолжаться, я не оттолкнула его. Не сказала ни слова. Я стояла, затаив дыхание, впитывая его признания, как яд и нектар одновременно. Впервые в жизни я чувствовала себя желанной не как титул, а как плоть и кровь, и это было пьяняще. Это была кража — я украла кусочек чужой любви, потому что своей у меня не было и, видимо, никогда не будет. — Скажи хоть что-нибудь, — умолял он, его пальцы дрожали на моем плече. Я молчала, боясь, что мой голос, мой настоящий, королевский голос, разрушит этот хрупкий, обманчивый миг. Я лишь кивнула в темноте, ощущая, как по щеке скатывается предательская слеза — слеза не за себя, не за украденный поцелуй, а за него, за неё, за всю эту несправедливую жестокость мира. — Мы ведь оставим это в секрете? — прошептал он, и в его голосе слышалась мольба. — Не говори никому, и принцессе тоже. Она… она не поймёт, а я не хочу, чтобы тебе запретили выходить. Горькая ирония сжала мое горло, я снова кивнула. — Ты стала ещё красивее, чем я помню… Мне надо идти, нельзя, чтобы Ренар заметил моё отсутствие… Ты ведь придёшь завтра ночью в сад? Я буду ждать тебя там, сколько нужно… — его прерывистая речь была наполнена такими искренними эмоциями, таким теплом, в которое хотелось укутаться. — Мы ведь увидимся завтра? — спросил он с надеждой, и вместо ответа я провела рукой по его лицу. Он задрожал, поймал мои пальцы, покрывая их поцелуями. Сделал шаг назад, позволяя мне рассмотреть его черты в тусклом свете факела в конце коридора. Его лицо могло бы быть красивым, если бы не голод и побои, что будто въелись в его тонкую бледную кожу, но в нём все же читались аристократические черты. Он отпустил меня, отступил в тень, и через мгновение его силуэт растворился в темноте коридора. Я осталась стоять, прислонившись к стене, прижимая пальцы к губам, все еще чувствуя жгучий след его отчаяния. Это было отвратительно, чужой пот, чужая грубость, навязчивый привкус полыни и горя. Но под этим… была искра чего-то настоящего, дикого, животного. Того, чего никогда не было в учтивых речах Ренара, в холодных расчетах матери. И эту искру он принес ей, не мне. Он видел перед собой сейчас её. И желал её… Это осознание обожгло меня больнее, чем его грубые губы. Он может увести её, этот мальчик с глазами полными боли, может предложить ей то, чего я никогда не смогу — такую же больную, отчаянную любовь. И она, зная всю горечь этого мира, может потянуться к этому огню, как мотылек. И оставить меня одну в моей золоченой клетке, с моим прекрасным, бесчувственным принцем. А меня? Меня кто-нибудь когда-нибудь хотел бы так? Не корону, не союз, не красивую куклу для трона, а просто меня — с моим страхом, моими капризами, моей черной, ревнивой душой? Чтобы дрожал от одного прикосновения моих пальцев? Чтобы целовал так, словно это последний вздох? Глухое, уродливое тепло клубком подкатило к горлу. Стыд, да, безумный, всепоглощающий стыд. Но под ним — порочное, лихорадочное возбуждение. Мне понравилось… Господи, мне понравилось это ощущение — быть желанной. Быть единственной, пусть даже это была ложь, пусть даже это была кража. В эти несколько мгновений в темноте я была не принцессой, обреченной на долг. Я была женщиной… И внутри, вырываясь из этого клубка стыда и зависти, поднималась, шипя, холодная, чешуйчатая правда, она обвилась вокруг моего сердца, сжимая его в ледяных кольцах. Она моя. Тея — моя! Её боль, её радость… и её любовь. Все, каждую крупицу, каждую слезу, каждый вздох, все это должно принадлежать мне, только мне. Я не отдам её никому. Ни Сайласу, никому! Я оттолкнулась от стены и, стараясь дышать ровно, побрела обратно к своим покоям. Одна, как и всегда, но теперь с новой, страшной тяжестью на душе и с новым, ясным как лезвие, решением.

Тея

— Ну вот, — тихо произнес он, сделав шаг внутрь и закрывая дверь за собой. — А я думал, вы уже спите, принцесса… Голос Ренара, низкий и обволакивающий, повис в воздухе, словно ядовитый дым. У меня перехватило дыхание. Сердце застучало где-то в горле, готовое вырваться наружу. Он здесь, он здесь, и он думает, что я — Селин! Притворись, ты должна притвориться. Мысль пронеслась вихрем, единственная спасительная соломинка. Я заставила себя выпрямиться, поднять подбородок, как это делала Селин. Попыталась вдохнуть в себя её холодное достоинство, но внутри все было одним сплошным, кричащим комком страха. — Ваше высочество, — мой голос прозвучал тише и неувереннее, чем я хотела. Я сделала легкий, почтительный реверанс, скрывая дрожь в коленях. — Вы застали меня врасплох. Он медленно приближался, его взгляд, тяжелый и изучающий, скользил по мне, по шелковому платью, по распущенным волосам. В его улыбке не было тепла — лишь любопытство хищника, нашедшего новую игрушку. — Не могу уснуть, — сказал он, приближаясь. Его палец потянулся, чтобы коснуться пряди моих волос. Я едва сдержала порыв отпрянуть. — Мысли полны тобой, ты сегодня была так… ослепительна. Его палец скользнул по моей щеке к подбородку. Воспоминания нахлынули, горячие и острые, как лезвие. Его рука, сжимающая мое запястье, подносящая его к языкам пламени костра тогда на пути в Эларию. Его смех, глаза, горящие холодным азартом. «Покажи, что ты смелая», — шептал он тогда. Селин появилась, и он отпустил меня, будто ничего и не было, но взгляд его остался в моей памяти. А потом был тот день, традиция королевской крови. Толпа, её грязные, цепкие руки, её звериные лица, запах пота и злобы. И он… он стоял среди них, не в нарядных одеждах, а в грубой рубахе, с капюшоном, надвинутым на лоб. Он наблюдал, а я даже не догадывалась об этом. Знает ли он и том, что я тоже смотрела на него в его день рождение? Нет, конечно же, нет. Зато он знает, каково это — быть растерзанным толпой, чувствовать её дыхание на своей коже. Он прошел через это сам, вышел к ним, уверенный в своей неприкосновенности, и они отобрали у него все, включая гордость. И теперь он находил странное, извращенное утешение в том, чтобы видеть, как та же участь постигает других. Особенно ту, кто носит лицо принцессы, но не имеет её защиты… И сейчас, глядя на него, я чувствовала не только страх. Где-то в глубине, под слоями ужаса, шевелилось что-то темное и родственное: обаяние общей, непонятой никем боли. — Я принес кое-что, — его голос вернул меня в реальность. Он достал из кармана небольшой бархатный мешочек. — Помолвочное кольцо, я хотел, чтобы ты надела его без лишних глаз. Этот момент же должен быть особенным? Он стоял так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло. Его пальцы развязали шнурок, и он вынул кольцо — массивное, с темно-синим кельдонитом — редким драгоценным камнем, окруженным алмазами, что блестели, словно звёзды. Холодный, роскошный символ сделки. — Позволь мне, — он взял мою руку, его прикосновение обожгло. Я попыталась отвести взгляд, но он был неумолим. — Ну же, посмотри на меня, моя милая невеста… И в тот миг, когда он собирался надеть кольцо, его взгляд упал мне на шею, на ту самую дешевую подвеску с фальшивым сапфиром, что он когда-то, потешаясь, вручил мне. Его пальцы замерли. Медленная, понимающая улыбка тронула его губы, азарт в его глазах вспыхнул с новой, куда более опасной силой. — Ах вот как… — прошептал он, и его голос стал тихим, интимным, как объятие. Он уже не смотрел на кольцо, он смотрел на меня. — Моя маленькая бунтарка, играешь в опасные игры? В платье принцессы… Его рука, все еще державшая мою, сжалась сильнее, не позволяя вырваться. — Я… я просто примеряла, — выпалила я, и тут же поняла, насколько это звучало жалко и неубедительно. — Примеряла? — он мягко, но неумолимо потянул меня за собой, отводя от зеркала глубже в комнату, к центру, где свет канделябра падал на нас ярче. — Роль? Или, может быть, жизнь? Та, что могла бы быть твоей, будь ты рождена при иных обстоятельствах? Его слова били точно в цель, я попыталась отступить, но он держал меня. — Принцесса знает, — сказала я, и в голосе моем прозвучала оборванная гордость. — Это была её идея. — А ты помогла ей её придумать — о, я в этом не сомневаюсь, — его улыбка стала шире, он отпустил мою руку, но лишь для того, чтобы провести ладонью по моему плечу, по оголенной коже над вырезом платья. Его прикосновение заставляло мурашки бежать по спине. — Селин слишком… правильная для таких игр, а ты… — его пальцы скользнули к ключице, — ты создана для них. В тебе есть эта искра изнанки, той самой, что мы с тобой видели в глазах толпы. Он знал, знал, как добраться до меня. Он тыкал пальцем в самую кровоточащую рану, и ему нравилось смотреть, как я корчусь. — Отпустите меня, — прошептала я, но в моем голосе не было силы, лишь подавленная дрожь. — А ты хочешь этого? — он наклонился так близко, что его губы почти касались моей кожи, когда он говорил. Его дыхание было горячим. — Хочешь, чтобы я отпустил? Или тебе наконец-то надоело притворяться невинной овечкой, которую все могут пнуть? Со мной тебе не придется притворяться, Тея. Я видел тебя настоящей, видел, как ты плакала от боли и унижения, как в твоих глазах зажигался огонь ненависти. Со мной все может быть… иначе, гораздо честнее. Он выбросил кольцо обратно в бархатный мешочек и сунул его в карман — этим жестом он словно отбрасывал все условности. Теперь это был разговор не между принцем и притворщицей, а между палачом и его жертвой, которые понимали друг друга слишком хорошо. — Я могу быть с тобой тем, кем не могу быть с ней, — его голос стал соблазнительным, ядовитым. — И ты можешь быть со мной той, кем не можешь быть при свете дня. Здесь нет королев, нет договоров, есть только ты и я. И наша общая игра, разве это не прекрасно? Он ждал ответа, его рука легла на мою талию, притягивая меня еще ближе. Я чувствовала каждую линию его тела, каждое биение его сердца, которое, казалось, стучало в унисон с моим бешеным пульсом. Страх сковывал меня, но под ним, как черное зеркало, отражалось его отвратительное предложение. Он предлагал свободу быть самой уродливой версией себя, и часть меня, та самая, что помнила боль и гнев, слышала в этом зов родственной души. Я откинула голову, глядя ему прямо в глаза, в эти бездонные голубые озера, скрывавшие бездну. — Вы говорите о честности? — мой голос нашел вдруг твердость, отточенную годами молчаливой ненависти. — А где была ваша честность, когда вы стояли в толпе и смотрели, как меня подвергают унижениям? Его улыбка не дрогнула, наоборот, в глазах вспыхнуло восхищение. — Я был честен с собой, — тихо ответил он. — Я наслаждался зрелищем. Так же, как наслаждаюсь этим сейчас, твоим страхом, ненавистью. Это… искренне, и это принадлежит только мне, — он задумался на миг. — Неужели это мой пёс проболтался? Как некрасиво, надо бы выпороть его… Он не отпускал меня, и я понимала, что это только начало. Игра началась по-настоящему, а правила диктовал он. — Не трогайте Сайласа! — моё лицо исказила злость. Я сказала это, сказала слишком громко, слишком резко, и мгновенно поняла свою ошибку. Глаза Ренара сузились, в них вспыхнул огонек не просто интереса, а настоящего, живого торжества. Он нащупал слабину — не просто слабость, а целый плацдарм для атаки. — О? — это единственный звук, полный ядовитого любопытства. Его палец все так же лежал на моей ключице, но теперь это было не ласковое прикосновение, а точка давления, словно он пригвоздил меня к стене одним лишь жестом. — Вот как… Мой верный пес и бунтующая тень принцессы. Какая трогательная забота. Он что, обещал тебя защитить? — Ренар фыркнул, но в его смехе не было веселья, лишь ледяное презрение. — Жалкий глупец, он не может защитить даже себя. Он наклонился еще ближе, его губы почти касались моего уха. — Но я могу, — прошептал он, и в его голосе зазвучала смертоносная мягкость. — Я могу сделать так, что он не узнает и доли той боли, которую мог бы познать, что каждое утро он будет просыпаться целым и невредимым и его миску будут наполнять каждый день. Все, что для этого нужно… это тебе быть хорошей девочкой и играть со мной в мои игры. Мир сузился до его голоса, до этого ужасного предложения. Он предлагал сделку с дьяволом, его благодать в обмен на мою душу. — Клятву… — выдохнула я, и голос мой сорвался. Я смотрела ему прямо в глаза, пытаясь найти хоть каплю чести там, где её не могло быть. — Мне нужна ваша клятва, ваше честное слово принца, что с ним ничего не случится. Я ожидала насмешки, но её не последовало. Напротив, его лицо стало серьезным, почти торжественным. Он отступил на шаг, и его рука упала. Он выпрямился во весь свой рост, и в его позе появилась та самая королевская стать, которую я видела только на официальных приемах. — Ты требуешь клятвы? Ты её получишь, — его голос потерял всю свою ядовитую сладость, став чистым и твердым, как сталь. — Честным словом Ренара Эларийского, клянусь своей кровью и своей короной: пока ты будешь развлекать меня, Сайлас будет под моей защитой. Ни один волос не упадет с его головы без моего прямого приказа. Его будут кормить, с ним будут обращаться… терпимо. Но помни — эта защита действует лишь до тех пор, пока ты меня интересуешь. Разочаруешь меня — и мое слово потеряет силу. Мы поняли друг друга? Он смотрел на меня, ожидая ответа. Это была не игра, в этот миг он был настоящим принцем, заключающим договор и это пугало больше любой его угрозы. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Горло сжал комок отчаяния и странного, неправильного облегчения. — Прекрасно, — он снова стал темным, опасным соблазнителем, достал из кармана бархатный мешочек и протянул его мне. — Тогда вот тебе твое первое задание. Передай это своей госпоже. Скажи, что я был здесь, что я пытался вручить его лично, но она… спала. Пусть наденет его завтра на завтрак, мне будет приятно видеть мой дар на её пальце. Он не стал вручать кольцо Селин лично — он доверил его мне, это был еще один ход в его игре. Теперь я стала его сообщницей, хранительницей его секрета и подарка. — А теперь, — он снова приблизился и, прежде чем я успела отреагировать, легонько, почти по-дружески, поцеловал меня в лоб. — Спокойной ночи, моя милая бунтарка. Спи сладко, нам предстоит много… веселья. Он развернулся и вышел из комнаты так же бесшумно, как и появился, оставив меня стоять посреди комнаты в ослепительном шелковом платье, сжимая в потной ладони бархатный мешочек с кольцом и с новой, страшной правдой внутри. Я только что продала свою волю, чтобы защитить того, кто хотел защитить меня, и я была почти уверена, что в этой сделке я проиграла еще до того, как её заключила…

Селин

Я шла обратно по коридорам, и каменные стены, казалось, впитывали в себя остатки чужого жара с моих губ. Я все еще чувствовала призрачное давление его грубых рук, вкус отчаяния, смешанный с полынью и тот странный, предательский трепет, который бежал под кожей, словно я украла что-то запретное и сладкое. Она моя, — стучало в висках, заглушая стыд. Ее любовь, ее тайны, ее боль — все мое. Я толкнула дверь в свои покои, все еще пытаясь стряхнуть с себя оцепенение, и замерла на пороге. Тея стояла посреди комнаты, залитая лунным светом, свечи в канделябре почти погасли, она все еще была в том шелковом платье, и оно сияло на ней призрачным серебром. Но лицо… лицо было белее известки, глаза — огромные, темные, полные невысказанного ужаса. В её руке, сжатой в мертвой хватке, был маленький бархатный мешочек. Увидев меня, она вздрогнула, словно пойманная на месте преступления. — Селин… — её голос был беззвучным шепотом. — Что случилось? — мой собственный голос прозвучал хрипло, я закрыла дверь, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Весь мой недавний пыл мгновенно угас, сменившись холодной, тошной тревогой. — Он был здесь, — выдохнула она, глядя на мешочек в своей руке, будто это была ядовитая змея. — Ренар, он пришел отдать… это. Она протянула его мне, я медленно подошла и взяла. Бархат был теплым от ее ладони. — Он просто… вошел сюда? — спросила я, не в силах отвести взгляд от её бледного, искаженного страхом лица. — Да, думал, что ты уже спишь, говорил что-то… — она отвела взгляд, её пальцы нервно теребили складки платья. — …о том, что этот момент должен быть особенным, а потом увидел подвеску и понял, что это я, а не ты. Она умолчала о чём-то важном, я чувствовала это каждой клеткой. Она не рассказала мне, о чем они говорили на самом деле. В её рассказе были зияющие дыры, и сквозь них сочился её немой ужас. И самое удивительное — я не стала допытываться. Потому что в горле у меня тоже застрял комок непроизнесенной правды о темном коридоре, о грубых губах, о признаниях, предназначенных ей. О том, что я позволила этому случиться, о той ревности, что сейчас копошилась у меня внутри. Мы стояли друг напротив друга, две лгуньи в одной комнате, разделенные внезапно выросшей между нами стеной из невысказанных слов. — Я сниму это, — наконец прошептала Тея, указывая на платье, словно оно жгло её кожу. — Да, — так же тихо ответила я. — Сними. Она повернулась ко мне спиной, и я молча принялась расстегивать бесчисленные крошечные пуговицы. Мои пальцы касались её кожи, и я чувствовала, как она вздрагивает. От чего же эта дрожь? В ней читалось напряжение, скрытая вина. Платье, шелестя, упало на пол, она поспешно накинула свою простую сорочку, и будто только тогда смогла вдохнуть полной грудью. Мы обе были снова в своих ролях: принцесса и её девочка для битья, но что-то между нами сломалось, сдвинулось. Я разжала пальцы и посмотрела на бархатный мешочек в своей руке. Помолвочное кольцо, символ моего будущего, переданное мне через нее… После того, как он понял, что она — не я… — Он что-нибудь еще сказал? — спросила я, все еще глядя на мешочек. Короткая пауза. — Нет, — ответила она. — Только, чтобы ты надела его завтра. Я кивнула, сжимая бархат в кулаке так, что ногти впились в ладонь. Он оставил его ей, не мне. Он доверил ей передать мне символ нашей помолвки — это был удар, точечный, точный и унизительный. Я ведь так мечтала о том, чтобы этот момент был особенным… И я поняла, что наша общая клетка только что стала гораздо теснее. Теперь в ней, помимо нас двоих, незримо присутствовали двое других — принц, который дергал за ниточки, и мальчик, чья любовь стала яблоком раздора. И мы молча смотрели друг на друга, понимая, что игра стала смертельно опасной, а мы обе уже сделали свои первые, непоправимые ходы.

Тея

Мы легли в постель, как всегда, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Но сегодня холод исходил не от каменных стен, а от нас самих. Селин лежала неподвижно, её спина была напряжена струной. Я чувствовала, как бьется её сердце — частый, неровный стук, словно у пойманной птицы. Тишина между нами была густой, тяжелой, наполненной всем тем, что мы не сказали. Я сжимала в кулаке под одеялом память о прикосновении Ренара, о его словах, о той ужасной сделке, что теперь висела надо мной дамокловым мечом. Я ждала, что она заговорит о кольце, о его визите, задаст вопрос, на который мне придется снова солгать, но когда она наконец заговорила, ее слова оказались ледяным душем. — Я встретила Сайласа, — тихо сказала она в темноту. — По пути в кухню. Мое собственное сердце замерло. Он здесь, он так близко. — И… что? — мой голос прозвучал хрипло. — Он… как он? — Он перепутал меня с тобой, — продолжила она, и в её голосе не было ни удивления, ни насмешки, была плоская, обезличенная констатация факта. — Говорил, что скучал, что думал только о тебе все эти годы. Она умолчала. Я чувствовала это с той же животной уверенностью, с какой сама только что лгала ей. Она не рассказала, как он выглядел, что именно говорил, в её рассказе была та же зияющая дыра, что и в моем. Дыра, в которой, как я теперь с ужасом понимала, могло скрываться что-угодно. И тогда с ней что-то произошло, она резко перевернулась ко мне и схватила меня так сильно, что у меня перехватило дыхание. Её пальцы впились в мои плечи, а лицо уткнулось в мое плечо. — Я никогда тебя не отдам, — её шепот был горячим и отчаянным, он обжигал мою кожу. — Никому, ты слышишь меня? Мне так страшно, Тея. Я не знаю, что будет дальше. Обещай, что всегда будешь рядом. Обещай! В ее голосе была паника, но не та, что рождается от слабости, это была паника хищника, чувствующего, как у него из-под носа уходит добыча. Цеплялась ли она за подругу или за свою собственность?.. За единственный рычаг влияния в этом безумном мире… Я не понимала, я видела только свою сторону правды: Ренар, его угрозы, его опасную игру. А она… она видела что-то свое, что-то, что заставило её так яростно меня умолять. — Я всегда буду рядом, — прошептала я, обнимая её в ответ, пытаясь унять дрожь в её теле и в своем собственном. Это была не ложь — клятва, выжженная на моей душе, даже ценой сделки с дьяволом. — Я не дам ему тебя обидеть. Ренару… Ренару нельзя верить, Селин. Он опасный человек. Он… — Я знаю, что он опасен! — она резко перебила меня, и в её голосе вдруг прозвучало раздражение, почти злость. Она отстранилась, и в лунном свете я увидела её сжатые губы и напряженный взгляд. — Но он мой жених и это… это все очень сложно. Она сказала это так, будто мои предостережения были не заботой, а досадной помехой. Будто я пыталась отнять у нее что-то важное. В её взгляде читалось то самое странное напряжение, что возникло, когда я говорила о Сайласе. И тут до меня начало доходить, медленно, как ледяная вода, заполняющая легкие. Она не боялась, что Ренар опасен для нее. Она боялась, что он опасен для нас, что его интерес ко мне оттолкнет меня от нее. Или, что еще страшнее, — что он увидит во мне что-то, чего нет в ней. Нет… это просто мои догадки, глупые догадки запутавшейся девушки. Я не стала спорить, просто притянула её обратно, прижала к себе, чувствуя, как сердце продолжает бешено колотиться. — Я обещаю, — повторила я ей в темноту. — Все будет хорошо. Я лгала. И она лгала — мы обе знали, что ничего хорошего уже не будет, но в этой холодной постели, в этой общей лжи, мы цеплялись друг за друга — как два тонущих человека, которые, хватаясь друг за друга, тянут один другого на дно.

Селин

Её обещание повисло в воздухе — «Все будет хорошо». Мы обе знали, что это ложь, но в этой лжи была своя, искривленная правда. Пока мы вместе, мы — сила. Пока я держу её, я держу под контролем все нити этой опасной игры. Её тело постепенно расслаблялось в моих объятиях, дыхание выравнивалось. Она верила, верила, что наш союз нерушим, что её обещание что-то изменило. А я все еще чувствовала на своих губах чужой жар, привкус Сайласа. Его отчаяние, страсть, предназначенные ей. Это было невыносимо, я должна была стереть это. Вернуть украденный поцелуй. Я нежно отстранилась, чтобы посмотреть на её лицо. В полумраке его черты были размыты, и она почти что была мной. Или я — ею. Я медленно приблизилась и коснулась её губ своими. Это не было похоже на поцелуй Сайласа. Не было в нем той животной ярости, того голода. Это было что-то иное: влажное, собственническое тихое заклинание. «Ты моя, твое дыхание, твоя близость, твоя преданность — все это мое. И то, что он тебе подарил, теперь принадлежит мне…» Я ждала, что она вздрогнет, отпрянет, удивится, но она… расслабилась. Её губы мягко ответили на мое прикосновение, и она глубже прижалась ко мне, обвив руками мою шею. Она поняла все совершенно неправильно. Она приняла этот жест отчаяния и ревности за прощение, за возвращение к норме, за подтверждение нашей связи. Мы разомкнули объятия, и она прошептала, её голос был сонным и безмятежным: — Ничто и никто не разрушит то, что между нами, никогда. Она произнесла это с такой уверенностью, что у меня сжалось сердце. Она не видела трещин, не видела, что я только что попыталась залатать их поцелуем-пластырем, который был липким от лжи. — Никогда, — эхом повторила я, целуя её в лоб, как бы ставя окончательную печать. Она уснула почти мгновенно, доверчиво уткнувшись лицом в мое плечо, а я лежала и смотрела в темноту, чувствуя, как по моей щеке скатывается горькая и бесшумная слеза. Она была так уверена в нашей нерушимой связи, а я уже знала, что мы обе заложницы в новой, страшной игре. И что следующий ход будет не за нами. Осторожно, чтобы не разбудить её, я высвободилась из объятий и встала с постели. Лунный свет серебрил бархатный мешочек, лежавший на столе. Я подошла, взяла его и развязала шнурок. Кельдонит, даже в полумраке, был похож на застывшую каплю ночного неба, а алмазы холодно подмигивали вокруг. «Надел ли он его ей на палец? — пронеслось у меня в голове. — Прикасался ли он к ее руке, скользя этим холодным металлом по ее коже, прежде чем отдать его мне?» Я надела кольцо, оно было тяжелым и чужим, сидело на моем пальце с той же безразличной точностью, с какой Ренар играл свою роль. Неужели теперь это кольцо ничего не значит? Я сжала кулак, чувствуя, как металл впивается в кожу. Нет, оно значило ровно то, что и должно было значить с самого начала: не любовь, не выбор. Оно значило союз, сделку, политику, было печатью на моей судьбе, красивой и бездушной. Значит ли оно мой позор? Просто насмешку? Я посмотрела на спящую Тею. На её безмятежное лицо, на себя в отражении темного окна — призрачную фигуру в ночной сорочке с синим огоньком на руке. Нет, оно вовсе не стало насмешкой теперь, оно было ею с самого момента его создания… Весь этот брак — это и есть насмешка. Над моими чувствами, над всем, что могло быть настоящим. Кольцо было просто самым дорогим, самым красивым её воплощением, и в каком-то извращенном смысле, тот факт, что он вручил его мне через нее, был самым честным моментом во всей этой истории. Я не сняла кольцо, оставила его на пальце — пусть это будет напоминанием не о помолвке, а о битве, которая только началась, о том, что я не отдам без боя ни свою тень, ни свои иллюзии, ни свою, пусть и уродливую, свободу. Лег обратно в постель, я прижалась к теплой спине Теи, чувствуя холод металла на своей собственной коже. Принцесса с кольцом-насмешкой на пальце и её тень, не ведающая, что стала разменной монетой в игре, правил которой она не понимает… Игра началась.