Девочка для битья

Селин

Лучи утреннего солнца, непривычно теплые для поры года, что в Морвейне еще считалась бы глухой зимой, ласково касались моего лица. Я сидела в королевской оранжерее, утопая в запахе влажной земли, цветущих орхидей и свежезаваренного чая. Воздух был густым и сладким, словно сам мед лился в легкие, но даже эта роскошь не могла прогнать щемящее чувство одиночества, что поселилось глубоко внутри с того момента, как карета с моими родителями скрылась за воротами замка. — Тебе нравится, дитя? — Голос королевы Астреи был таким же мягким, как лепестки белой розы, что цвела рядом с нами. Она сидела напротив, её осанка была безупречна, а взгляд — теплым и внимательным, таким, каким взгляд матери никогда не был. — О, да, ваше величество, — поспешно ответила я. — Здесь… невероятно красиво. — Астрея, милая, я же просила называть меня просто Астреей. Мы же семья теперь. — Она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок. — Я рада, что тебе здесь нравится, я хочу, чтобы ты чувствовала себя в Эларии как дома. Эти слова были бальзамом на мою израненную душу. После ледяной расчетливости моей матери, после её готовности торговаться моим телом в обмен на политические уступки, эта простая, казалось бы, забота выглядела чудом. — Я… я стараюсь, — прошептала я, опуская взгляд на золоченую чашку. — И у тебя прекрасно получается, — она протянула руку и легонько коснулась моей, её пальцы были прохладными и нежными. — Ты умная девочка и столь же прекрасная. Ренар… — она сделала небольшую паузу, — …он может быть сложным, но он ценит красоту и ум, дай ему время. В её словах не было упрека, лишь мягкое, материнское наставление, и в этот миг, поддавшись порыву, я выдохнула то, о чем думала все эти дни: — Астрея… Можно я попрошу об одной милости? Её брови чуть приподнялись, но улыбка не исчезла. — Конечно, дитя. Что случилось? — Тея… — имя сорвалось с моих губ с облегчением. — Я скучаю по ней. Здесь так пусто… Можно, чтобы она переехала в мои покои? Чтобы была со мной? Лицо Астреи на мгновение стало невозмутимым, почти холодным. — Тея? Эта… девочка? Милая, она не самого подходящего происхождения, чтобы делить покои с принцессой. — Я знаю, — поспешно сказала я. — Но она… она как сестра. Мы выросли вместе, без нее я чувствую себя такой одинокой. Я смотрела на нее с мольбой, и, казалось, что-то смягчилось в её взгляде. Она вздохнула, с легкой, снисходительной улыбкой. — Ну что ж… Если это принесет тебе утешение… Ради твоего спокойствия, дитя, пусть переезжает — будет твоей личной служанкой. Дыхание перехватывает от счастья, я чуть не расплескала чай. — Спасибо! Огромное вам спасибо! Она кивнула, и в её глазах читалось удовлетворение. Она была добра ко мне, по-настоящему добра. И в этот миг мне казалось, что в стенах этого чужого замка я наконец-то обрела то, чего мне так не хватало дома — любящую мать…

***

Решение было приведено в исполнение с эларийской эффективностью. Уже через несколько часов, когда я шла к себе, то увидела несущих мебель слуг, но радость моя была недолгой. Я вошла в комнату и замерла. Ренар — он стоял посреди моих покоев, а Тея, бледная как полотно, жалась к стене. — …Рад, что вы с госпожой снова вместе, — его бархатный голос прозвучал сладко, но в воздухе повисло напряжение. Он повернулся ко мне, и его лицо мгновенно осветилось той самой, подобранной улыбкой, что я видела на балу. — Селин! Я как раз помогал твоей подруге освоиться. Он вышел, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и тяжелое, необъяснимое чувство тревоги. Я тут же подошла к Тее. — О чем вы говорили? Что он здесь делал? Она отвела взгляд, её пальцы нервно теребили край платья. — Ничего, просто… поздоровался. Это была ложь, я видела это по её лицу. И знакомый, острый червячок ревности снова шевельнулся у меня в груди. Почему он пришел именно к ней? Почему именно сейчас? Чтобы заглушить это неприятное чувство, я заговорила, полная энтузиазма: — Не правда ли, здесь чудесно? Воздух такой теплый, и пахнет морем! А королева Астрея… она так добра ко мне! Она разрешила тебе переехать ко мне. Тея подняла на меня глаза, и в них не было радости, лишь усталая тревога. — Селин… Они носят маски, все они. Не верь им… Её слова обожгли меня сильнее, чем могло бы сделать любое открытое оскорбление. — Ты просто завидуешь! — вырвалось у меня, и я тут же пожалела, но было поздно. — Ты не видела, как она со мной говорит! Как она заботится! Тея покачала головой, и в её взгляде читалось нечто худшее, чем зависть — жалость. — Я не завидую, я боюсь за тебя. Мы стояли друг напротив друга в центре роскошной комнаты, разделенные не просто расстоянием, а пропастью недоверия и обид. Я отвернулась, глядя в окно на непривычно лазурное небо Эларии. Она не понимала, не могла понять, каково это — наконец-то почувствовать себя приемлемой, хорошей, а не разменной монетой. И я не собиралась позволять её страхам отнять у меня эту хрупкую милость.

Тея

Комната в крыле для прислуги была моим убежищем: тесная, без окон, зато своя. Здесь пахло мылом, воском и чужими жизнями, но хотя бы не ложью и страхом. Я думала, что меня забыли, что я — всего лишь пыль, осевшая на роскошных одеждах Эларии после переезда, и в этом забвении была своя горькая свобода. Но покой длился недолго. Дверь распахнулась, и в проеме возникла старшая служанка с лицом, полным забот. — Собирай вещи, тебя переводят в покои принцессы. Холодный ком страха упал мне в живот. К Селин? Почему? Мысль снова быть у нее на глазах, видеть её наивную веру в эту золоченую клетку, была невыносима, но приказ есть приказ. Мои жалкие пожитки уместились в один узел. Я шла за горничной по бесконечным, сияющим коридорам, и с каждым шагом тревога нарастала. Мы поднялись по мраморной лестнице, свернули за угол, и я замерла. Прямо напротив дверей, в которые мы направлялись, стояли другие, более массивные, из черного дерева с серебряными инкрустациями. Я узнала чьи это комнаты только по их виду — покои Ренара… Ледяная волна прокатилась по спине, нас поселили напротив него, как ягнят в загон к волку. Горничная открыла дверь в покои Селин и, бросив на меня безразличный взгляд, удалилась, затем слуги начали заносить новую мебель. Я осталась одна на пороге, не в силах переступить его, и в этот миг дверь напротив отворилась. Он вышел, поправляя манжет. Увидев меня, он замер, и на его губах медленно расползлась та самая, хищная улыбка, от которой кровь стыла в жилах. — Какая встреча, — произнес он, и его бархатный голос прозвучал как шорох стали по шелку. Он сделал несколько шагов ко мне, заслоняя собой весь мир. — Рад, что вы с госпожой снова вместе, — он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось моего уха. — Теперь вы обе будете… под рукой. Я стояла, не дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Не забывай о нашем уговоре, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до меня. — Сегодня вечером. Жду. В этот момент из-за поворота коридора появилась Селин. Ренар мгновенно выпрямился, и его лицо преобразилось, стало учтивым и безразличным. — Селин! Я как раз помогал твоей служанке освоиться, — бросил он ей и, кивнув, скрылся в своих покоях. Я вошла внутрь, все еще не в силах совладать с дрожью. Селин тут же набросилась на меня с расспросами, её глаза горели подозрительной ревностью. Я солгала… Какая разница, что он хотел? Все равно ничего хорошего не будет, если она узнает о нашем с ним уговоре. Она попыталась поделиться своим восторгом — теплым воздухом, добротой королевы. Я видела, как она жаждет, чтобы я разделила её слепое доверие и не выдержала. Я предупредила её, сказала, что все они носят маски. Она назвала меня завистницей. В этот миг я поняла, что мы вновь говорим на разных языках. Она видит спасение, я — затишье перед бурей, и мы обе заперты в одной камере, с дверью, ведущей прямиком в покои нашего палача.

***

Вечером, когда сумерки окрасили небо в лиловые тона, я снова стояла у его двери. Стража, как и ожидалось, пропустила меня молча. Я вошла. Он ждал, раскинувшись на бархатном диване, в свете одного-единственного канделябра. В руке он лениво вертел массивный серебряный кубок. — А вот и наша дерзкая мышка, — его голос был тихим и спокойным. — Я начал думать, что ты передумала. Я молчала, стоя у двери, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Помнишь ту пещеру? — он отхлебнул вина. — Ты потребовала, чтобы я извинился перед этим… мусором, — он произнес слово с такой ледяной презрительностью, что мне стало физически плохо. — Откуда в тебе столько наглости, девочка? Кто дал тебе право указывать принцу? Я сжала губы, готовая принять молчание как свою единственную защиту. — Отвечай, — его голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Иначе за каждую секунду молчания ты будешь наказана, и поверь, я найду, чем занять это время. Угроза была слишком реальной. Я выдохнула, заставляя себя говорить. — Никто… Никто не дал мне прав. — Неправда, — он мягко парировал. — Ты сама себе их присвоила, потому что в глубине души ты считаешь себя не хуже своей госпожи, а то и лучше: чище, умнее, честнее. Верно? Я не ответила, он поднялся с дивана и медленно подошел к канделябру. — Подойди сюда, — он указал на ковер перед диваном. — И стань на колени. Каждая клетка моего тела сопротивлялась, но я подчинилась. Холодный паркет просочился сквозь ткань платья. Он повернулся, держа в руке одну из толстых восковых свечей, пламя колыхалось, отбрасывая на его лицо зловещие тени. — Будем играть, — прошептал он, и в его глазах плясали отражения огня. — Я буду задавать вопросы, а ты будешь отвечать, и если я почувствую, что ты лжешь… то твоя ложь тебя обожжет… Выставь руки. Он протянул свечу. Я, сжав зубы, выставила вперед ладони. Горячий воск капнул мне на кожу, заставив вздрогнуть, но я не отдернула рук. Первый вопрос прозвучал тихо и четко: — Ты любишь свою госпожу, принцессу? — Да, — выдохнула я, чувствуя, как воск застывает на коже липкой пленкой. — Лжешь, — он наклонил свечу, и новая капля обожгла меня. — Признайся, временами ты её ненавидишь за её королевское право избегать наказаний, любить кого она хочет и командовать. За то, что она — всё, а ты — ничто. Стыд и ярость подступили к горлу. — Да… Иногда ненавижу. Он удовлетворенно замер. Второй вопрос: — Ты бы хотела занять её место, стать принцессой? Никто бы и не заметил подмены. — Нет! — это было чистой правдой. — Почему? — его брови поползли вверх с искренним любопытством. Я подняла на него взгляд, полный всей накопившейся ненависти. — Потому что тогда мне пришлось бы стать вашей женой. Воздух на мгновение застыл, затем его губы дрогнули, и он тихо рассмеялся — не злобно, а с неподдельным удовольствием. — О-хо-хо… Какая дерзкая, — свеча в его руке наклонилась, и щедрая струйка воска вылилась мне на ладонь, я вскрикнула от боли, сжимая зубы. Он мстил за мои слова, и ему это нравилось. — А я считаю, что тебе нравятся наши игры, — продолжил он, его голос стал сладким и вкрадчивым. — Нравится эта… острота, дрожь страха, жар воска на коже. Признайся, тебе это нравится. — Нет, — прошептала я, но внутри что-то предательски сжалось. Смотреть снизу вверх на это прекрасное, демоническое лицо… Чувствовать его власть… Воспоминание о том единственном поцелуе, что украл мое дыхание, пронеслось в памяти. Мне было отвратительно и… страшно интересно, но я умру, прежде чем признаюсь в этом. — Неправда, — он прошел взглядом по моему лицу, читая все, что я пыталась скрыть. — Я вижу это в твоих глазах, но знаешь, кому твое унижение нравится по-настоящему? — Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Сайласу. Мое сердце упало. — Он и твои чувства к нему… сам того не ведая, поставили тебя на колени передо мной. Забавно, не правда ли? Я молчала, ненавидя его всем существом. — Что ты готова сделать, — его голос стал деловым, — ради того, чтобы я дал ему выходной? Один полный день отдыха от своих обязанностей? Хитрость была очевидна, но мысль дать Сайласу хотя бы день свободы… — Я сделаю то, что вы прикажете. — Отлично, — он улыбнулся. — В этот день ты займешь его место, будешь исполнять обязанности моего слуги. Ужас сковал меня. — Но… Селин… она заметит мое отсутствие. — О, не беспокойся о моей милой жене, — он махнул рукой. — Я найду, чем её занять, у нее не будет времени на тебя. Ловушка захлопнулась, согласиться — значит провести целый день в его полной власти, став его слугой; отказаться — лишить Сайласа единственного шанса на передышку. — Я согласна, — выдавила я. Он медленно задул свечу, погрузив комнату в полумрак, где были видны только силуэты. — Прекрасно. Можешь идти, не заставляй свою госпожу скучать. Я поднялась на дрожащих ногах и, почти не видя дороги, выпорхнула из его покоев. Руки горели, на душе было тяжело и горько. Я шла по коридору, и мне казалось, что за мной следят из каждой тени. Я продала свою свободу за один день покоя для того, кто был мне дорог, и в глубине души я с ужасом понимала, что Ренар не просто мучил меня — он заставил меня добровольно согласиться на еще большее унижение. И худшее было в том, что часть меня… ждала этого. Я тихо приоткрыла дверь в покои Селин и скользнула внутрь. Она сидела за туалетным столиком, расчесывая свои прекрасные золотые волосы длинными, размеренными движениями. В зеркале наши взгляды встретились. — Где ты была? — спросила она, и в её голосе прозвучала легкая укоризна. — Я уже начала волноваться. Ложь пришла на уста сама собой, отточенная и готовая, как будто я всегда была лгуньей. — На кухне, просила чего-нибудь поесть. Она кивнула, но её взгляд упал на мои руки, которые я инстинктивно пыталась спрятать в складках платья. — Что с твоими руками? Я ощутила, как предательский жар разливается по щекам. — Ничего… Обожглась о плиту. Селин отложила щетку и повернулась ко мне, её лицо выражало искреннее беспокойство. — Покажи, нужно наложить повязку… — Не надо! — мой голос прозвучал резче, чем я хотела. Я увидела, как она вздрагивает, и поспешила смягчить тон. — Все в порядке, это просто… моя неловкость — только и всего. Мы замерли в натянутом молчании, я чувствовала, как с каждой ложью, с каждым утаиванием, невидимая стена между нами растет, становясь все выше и прочнее. Мы были так близки физически и так бесконечно далеки друг от друга. Селин вздохнула и, словно отгоняя тревогу, махнула рукой в сторону огромной кровати. — Ладно, ложись. Я велела не ставить здесь другую кровать. Хочу, чтобы мы спали вместе, как раньше, как в детстве. Как в детстве. Слова отозвались в душе горькой насмешкой. Тогда мы были словно сестры, теперь между нами лежали предательство, ревность, пощечина и жгучий воск лжи. Я легла на край, стараясь занять как можно меньше места. Тело было напряжено и вытянуто струной, я ждала завтрашнего дня со страхом и каким-то темным, непонятным предвкушением — дня, когда я стану слугой Ренара. Но больше всего мои мысли занимал он — Сайлас. Мысль о том, что завтра он будет свободен, согревала изнутри, как одинокий лучик солнца в кромешной тьме. Я так хотела рассказать ему обо всем: о страхе, об унижении, о том, как я запуталась, но слова застревали в горле, образуя комок стыда… Как я смогу посмотреть ему в глаза, зная, что мой первый поцелуй принадлежал не ему, а Ренару? Губы Ренара коснулись моих и часть этого постыдного, запретного воспоминания до сих пор жгла меня изнутри сильнее любого воска. Он может отвернуться от меня, может возненавидеть — мысль об этом была невыносима. «Молчи, — сурово приказала я себе, глядя в темноту, где угадывались очертания спящей Селин. — Молчи и терпи. Пусть твои унижения станут ценой его одного дня покоя. Это все, что ты можешь для него сделать». И я закрыла глаза, сжимая в кулак простыню, надеясь, что эта жертва не окажется напрасной, и что однажды, может быть, я смогу смотреть на того, кого люблю, без этого всепоглощающего, горького стыда.

***

Я проснулась еще до рассвета, когда первые бледные лучи только начали пробиваться сквозь тяжелые шторы. Сердце бешено колотилось, словно я всю ночь бежала. Селин спала, безмятежно уткнувшись лицом в подушку. Я осторожно выбралась из постели и, одевшись, на цыпочках выскользнула из комнаты и замерла у знакомой двери из черного дерева. Сделав глубокий вдох, я вошла. Ренар уже не спал. Он стоял у окна, спиной ко мне, одетый лишь в темные шелковые штаны, его поза выражала раздражение. — Ты опоздала, — произнес он, не оборачиваясь, его голос был резким и невыспавшимся. — Сайлас обычно уже заканчивал к этому времени. Я молчала, чувствуя, как на меня обрушивается волна неуверенности. Комната была огромной, мрачной, заставленной тяжелой мебелью и трофеями. Я не знала, где что лежит. — Ну? — он обернулся, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне. — Одежда в шкафу, не заставляй меня ждать. Я кинулась к массивному резному шкафу. Руки дрожали, когда я пыталась расстегнуть сложные застежки на его рубашке. Я путалась в шнуровках камзола, роняла пояс. Он не помогал, лишь наблюдал с тем же наслаждением, с каким наблюдал за мной тогда в лесу, перешагивая над поверженным кабаном. Моя беспомощность забавляла его. Когда я наконец, кое-как, справилась, он коротко бросил: — Теперь завтрак. Прикажи подать. Я вышла в коридор и, стараясь звучать уверенно, передала приказ дежурившему слуге. Вскоре стол был накрыт, я стояла в стороне, ожидая следующих указаний. — Садись, — неожиданно сказал Ренар, указывая на стул напротив. Я замерла. — Ваше высочество? — Ты слышала, садись и ешь. Мне непривычно трапезничать в одиночестве со служанкой, стоящей у стены. Это была новая унизительная игра. Я медленно опустилась на край стула, он налил мне вина в хрустальный бокал и отодвинул тарелку со свежими фруктами. — Ну как? — спросил он, откусывая изысканную булочку. — Устраивает тебя служба у меня? Я не ответила, уставившись в свою тарелку. В голове крутился один вопрос, и я не смогла его сдержать. — Сайлас… с ним все хорошо? Вы сдержали слово? Ренар улыбнулся, отпив вина. — Разумеется, я человек слова. Мой пес отдыхает, я лишь попросил его с утра навестить принцессу Селин. У меня похолодело внутри. — Навестить? — Ну да, провести для нее небольшую экскурсию. Показать город, окрестности, покататься верхом, развлечь, в конце концов, — он посмотрел на меня, наслаждаясь нарастающим ужасом на моем лице. — Целый день в компании прекрасной принцессы… Разве это не отдых? Куда лучше, чем прислуживать мне. Я сжала кулаки под столом, меня обманули. Я продала свой день, свое достоинство, согласилась на эту пытку, чтобы подарить ему свободу, чтобы он целый день был обязан развлекать Селин. Ренар наблюдал за сменой выражений на моем лице, и его глаза сияли торжеством. — Что, мышка? Разве не ради этого ты согласилась на нашу сделку? Чтобы он был счастлив? — он откинулся на спинку стула. — А теперь перестань хмуриться и доедай. У нас с тобой сегодня очень насыщенный день.

Сайлас

Ранний рассвет застал меня уже на ногах, когда ко мне подошел стражник и протянул свернутый лист бумаги. Приказ от Ренара. «Сегодня твоя задача — моя женушка. Развлекай её, займи чем-то, увези из замка. Вернешься не раньше заката.» Я скомкал записку, чувствуя, как по жилам разливается знакомая горечь. Целый день. Целый день притворяться почтительным слугой перед этой… королевской выскочкой. После той истории в темнице, куда нас с Теей бросил Ренар, а потом, по своему капризу, вызволила Селин, любое взаимодействие с ней было мне в тягость. Её милость была таким же проявлением власти, как и жестокость Ренара. Отдав распоряжения насчет лошадей, я медленно побрел к её покоям. Дверь была приоткрыта, я постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. И замер. Она все еще лежала в постели, закутанная в одеяло. Её золотые волосы, обычно уложенные в сложную прическу, были растрепаны и рассыпались по подушке, словно жидкое солнце. Лицо, лишенное привычной маски надменности, казалось удивительно юным и беззащитным. Она спала, и в этом не было ни капли той холодной, отточенной грации, которую она демонстрировала при дворе. Услышав шаги, она приоткрыла глаза и приподнялась, и на её лице отразилось смущение и легкий испуг. Она инстинктивно потянула одеяло выше, к подбородку. — Кто здесь? — её голос был хриплым от сна, и в нем не было ни капли привычной повелительности. Я отвел взгляд, чувствуя, как по шее разливается горячая волна смущения. Застать принцессу в такой… непринужденной обстановке было неправильно. Не по чину. — Сайлас, ваше высочество, — я поклонился, уставившись в узоры на ковре. — Мне приказано быть сегодня в вашем распоряжении. Принц Ренар велел показать вам окрестности. Она села, поправляя сорочку, и я поймал себя на том, что стараюсь не смотреть на тонкие плечи, угадывающиеся под тканью. — А… а где Тея? — спросила она, и в её голосе прозвучала искренняя тревога. — Не знаю, ваше высочество, мне ничего о ней не сообщали. И в этот миг, глядя на её растрепанные волосы и сонное лицо, я с неприятной ясностью осознал двойственность своих чувств. Да, я презирал в ней принцессу, ту, что смотрела на всех свысока но та, что сидела передо мной сейчас… та, что так похожа на Тею… была прекрасна. Обе они были прекрасны, каждая по-своему, и это осознание вызывало во мне глухое раздражение. Я не хотел находить в ней ничего, кроме высокомерия. Я распорядился насчет завтрака, и вскоре служанки внесли поднос. Я стоял у стены, ожидая, когда она закончит. — Садитесь, — неожиданно сказала она, указывая на стул напротив. — Поешьте со мной. Это было… неожиданно. Я колебался, но приказ «быть в распоряжении», казалось, включал в себя и это. Я молча сел, чувствуя себя не в своей тарелке, слишком большим, слишком грубым для этого изящного столика. Пока мы ели, я украдкой изучал её. Сходство с Теей было поразительным: те же черты, тот же овал лица, но манеры… У Селин была врожденная, небрежная грация, привычка повелевать, даже когда она предлагала тебе завтрак. Её речь была отточенной, без единого просторечного словечка, что иногда проскальзывало у Теи. И взгляд… я поднял глаза и встретился с ним: холодные, светло-серые, как зимнее небо перед бурей. У Теи глаза были другого цвета — яркие, голубые, как незабудки в саду, полные жизни и боли. Мои мысли невольно переключились на сравнение их фигур. У Селин был более хрупкий, изящный стан, тогда как Тея… Я резко оборвал себя, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Что со мной? Сравнивать принцессу с ней… да еще и в таком ключе… — Куда мы отправимся? — её вопрос вернул меня к действительности. — В столицу, ваше высочество, на рыночную площадь, затем к причалу, можете посмотреть на корабли. После — в корабельные мастерские, если пожелаете. Она кивнула, и в её глазах мелькнул интерес. — Хорошо. Выйдите, пожалуйста, мне нужно одеться. Я поклонился и вышел в коридор, прислонившись к стене напротив её двери, и тут мой взгляд упал на соседнюю дверь. Покои Ренара. Что он задумал? Зачем ему понадобилось увозить принцессу из замка на целый день? И главное… где в это время была Тея? Мысль о том, что она осталась здесь, в логове льва, пока я буду развлекать его жену, заставляла меня сжимать кулаки. Чем занят принц в этот момент, пока его верный пес выполняет его странные приказы? Мои мрачные мысли прервал её голос из-за двери, тихий и немного растерянный: — Сайлас?.. Войдите, пожалуйста. Я оттолкнулся от стены и снова переступил порог. И снова замер. Она стояла посреди комнаты, одетая лишь в тонкую льняную рубашку, доходившую ей до колен. В одной руке она с трудом удерживала тяжелое шелковое платье, а в другой — лиф с уже частично зашнурованным корсетом. Она выглядела совершенно беспомощной, словно птенец, выпавший из гнезда, щеки её пылали ярким румянцем. — Я… не могу… Обычно мне помогает Тея, — смущенно прошептала она, избегая моего взгляда. — Не могли бы вы… подержать платье, пока я надену корсет? Кровь ударила мне в голову с такой силой, что в ушах зазвенело, я почувствовал, как горит все лицо. — Ваше высочество… может, позвать служанку? — выдавил я, глядя в безопасную точку на стене за её спиной. — Нет! — её ответ прозвучал резко, почти испуганно. — Я не… не хочу, чтобы кто-то знал, что я наедине со слугой принца. Могут пойти разговоры. В её словах был свой горький смысл, её репутация должна быть безупречной. Я стиснул зубы, взял себя в руки и сделал несколько шагов вперед. «Не думай, просто делай», — приказал я себе, принимая из её дрожащих рук тяжелую массу платья. Ткань была прохладной и нежной. Но не думать было невозможно. Пока она возилась со шнуровкой, я, стоя сзади и держа платье, не мог не думать… Одежда. Тея одевалась сама, её платья были простыми, без сложных застежек, ей некому было помочь, а эта… эта была как хрустальная ваза, не способная существовать без рук, её обслуживающих. Она была так близко, что я чувствовал исходящее от нее тепло, слышал её сбивчивое дыхание. Рубашка была тонкой, и сквозь ткань угадывались хрупкие контуры её ключиц. Я резко отвел взгляд, чувствуя, как смущение сменяется чем-то другим, более темным и тревожным. Почему она доверяет мне? Мне, чьи намерения по отношению к ней далеко не безупречны? Неужели она не боится, что я, простой слуга, воспользуюсь ситуацией? Что я увижу что-то, что мне видеть не положено? Наконец, она прошептала: — Кажется, готово… Теперь платье. Я помог ей накинуть тяжелую ткань на плечи. Мои пальцы, грубые и неуклюжие, скользнули по её шее, поправляя воротник. Она вздрогнула, и крошечная дрожь пробежала по её телу. От смущения? Или… от моих прикосновений? Мысль была такой неожиданной и такой неподобающей, что я чуть не отпрянул. Нет, конечно же, от смущения, от унижения своего положения. Она — принцесса, а я — слуга, который видит её в полураздетом виде. Больше ничего. Но когда я застегивал крошечные пуговицы на её спине, касаясь кончиками пальцев ткани корсета, чувствуя под ней изгиб её позвоночника, я поймал себя на том, что мне интересно. Интересно, что она чувствует… Дрожит ли она от страха? От брезгливости? Или в этой дрожи есть что-то еще, какая-то тайная нить, связывающая нас в этом неловком моменте? — Готово, — наконец произнес я, отступая на шаг, чтобы дистанцироваться от нее и от собственных мыслей. Она повернулась, и её лицо все еще пылало, но в светло-серых глазах, обычно таких холодных, я увидел нечто неуловимое — не просто смущение, а растерянность, схожую с моей собственной. — Спасибо, — тихо сказала она. Я лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Этот день обещал быть долгим, и я начинал понимать, что самая большая опасность таилась не в замыслах Ренара, а во мне самом. В моих собственных мыслях, которые упорно отказывались оставаться в рамках дозволенного…

***

Мы выехали за ворота замка, и нас тотчас окружил отряд эларийской стражи. Я ехал чуть позади и сбоку от Селин, как и полагалось слуге, сопровождающему принцессу. Столица встретила нас шумом и яркими красками. Воздух, в отличие от сурового морвейнского, был мягким и влажным, пропитанным запахом свежей выпечки, морской соли и цветущих деревьев. На ветвях уже зеленела молодая листва. — Вон там, — я указал на ряд лавок, — торгуют пряностями с юга, а в той мастерской шьют платья из шелков, что вы, ваше высочество, вероятно, видели при дворе. Она кивала, и её глаза сияли неподдельным интересом. Жители, узнавая её, кричали приветствия, женщины бросали под копыта её лошади цветы, а торговцы наперебой предлагали свои товары — сладости, фрукты, безделушки. Она принимала все с той самой, отточенной мягкой улыбкой, но я видел, как искренне трогают её эти простые знаки внимания. Её осанка была безупречно прямой, но в ней не было высокомерия — лишь достоинство, смешанное с легким изумлением. И каждый раз, глядя на её улыбку, на живой блеск в глазах, мне приходилось сурово напоминать себе: «Это не Тея, это принцесса. Ты здесь по приказу, ты не должен думать ни о чем другом». Но отгонять эти мысли становилось все труднее. Когда мы достигли пристани, её восторгу не было границ. Она замерла, глядя на бескрайнюю, сверкающую под солнцем гладь теплого моря, на покачивающиеся у пирсов величественные корабли с внушительными парусами. — Можно подойти поближе? — попросила она, и в её голосе звучало такое детское упоение, что я не смог отказать. Мы спешились и подошли к краю пирса, запах смолы, дегтя и свежеструганного дерева ударил в нос. Увидев принцессу, матросы и плотники прекратили работу и разразились громкими, хоть и немного грубоватыми, возгласами приветствия. Из главной мастерской вышел седовласый, закаленный в морских походах корабельный мастер. Он низко поклонился. — Ваше высочество! Великая честь! — его голос прозвучал хрипло, но с неподдельным почтением. — Осмелюсь спросить… разрешите ли вы назвать наш новый корабль, что мы закладываем, вашим именем — «Светоносная Селин», в честь нашей будущей королевы? Её лицо озарилось такой яркой, безудержной радостью, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Она всплеснула руками, словно девочка. — Да! Конечно! Я буду очень рада! В этот миг, глядя на её сияющее лицо, на то, как ветер треплет её золотые волосы, я забыл и о приказе Ренара, и о своем скепсисе, и даже о Тее. Я просто… любовался ею: её искренностью, способностью радоваться так просто и так открыто. И какое-то теплое, неподвластное мне чувство шевельнулось в груди, заставляя забыть, кто она, а кто я. Но тут же я поймал себя на этом и снова нахмурился, отводя взгляд в сторону. Это было опасно, глупо и опасно. — Покажите мне еще что-нибудь, — попросила она, когда мы покидали шумную верфь, её голос прозвучал задумчиво. — Что-то… спокойное. Я кивнул и повел наших лошадей в сторону от города, к холмам, что окружали столицу. Вскоре мы оказались на склоне, откуда открывался вид на бескрайние поля. Они еще не пылали яркими красками, но уже были усыпаны первыми, робкими первоцветами — белыми, желтыми, лиловыми. Воздух звенел от пчелиного гула и пах свежей влажной землей. — Здесь, — сказал я, нарушая молчание, — выращивают цветы для замка, те, что украшают ваши покои. Она остановила лошадь и замерла, глядя на просыпающуюся землю. Я смотрел на нее — на её профиль, озаренный мягким весенним солнцем, на прядь золотых волос, вырвавшуюся из прически и трепетавшую на ветру. В её позе была какая-то беззащитная грация, а во взгляде — светлая, но горькая тоска. И тогда я увидел, как по её щеке скатывается одинокая слеза. Прежде чем я успел обдумать свои действия, я уже подъехал ближе, снял свой простой шерстяной плащ и накинул ей на плечи. — Ветер с моря еще прохладный, ваше высочество, — пробормотал я, стараясь не смотреть ей в лицо, но не мог оторвать взгляда. Она вздрогнула от неожиданности и провела рукой по грубой ткани. — Спасибо, — её голос дрогнул. Она вытерла слезу тыльной стороной ладони с видом ребенка, пойманного на чем-то запретном. Что-то в этом жесте, в этой её уязвимости, заставило меня забыть об осторожности. — Почему вы плачете? — тихо спросил я. Она долго молчала, глядя на поля. — Я уже люблю это место, — наконец призналась она. — Эти поля, этот город… эту страну, а это неправильно… — она обернулась ко мне, и в её серых глазах стояла настоящая боль. — Мой народ… мои бывшие подданные… они ненавидят меня, они думают, что я их предала, а здесь… здесь эти люди дарят мне цветы и хотят назвать корабль моим именем. И я… я чувствую себя здесь желанной. Мне за это так стыдно. Она выдохнула, и её плечи под плащом содрогнулись. — Я скучаю по дому, но дома у меня больше нет. Я слушал её, и во мне боролись противоречивые чувства. Я всегда видел в ней лишь избалованную принцессу, получившую все по праву рождения, но сейчас передо мной была просто девушка, разрывающаяся между долгом и чувствами, между ненавистью и любовью, и я, к своему собственному удивлению, почувствовал желание… утешить её. — Они не знают всей правды, — сказал я, и мои собственные слова прозвучали для меня странно. — Они видят лишь то, что им показывают, а здесь… — я сделал жест в сторону города, — … здесь люди видят вас, а не договор. Откуда во мне эти слова? Почему мне вдруг стало важно успокоить её? Это была все та же Селин, но в этот миг я видел перед собой не принцессу, а человека такого же потерянного, как и я. Она смотрела на меня, и в её влажных глазах читалась благодарность. И что-то еще… что-то, что заставило мое сердце сделать непривычно громкий удар. Я быстро отвел взгляд, чувствуя, как снова краснею. Этот день становился все опаснее. Тишина между нами была звенящей, нарушаемая лишь шелестом травы и отдаленным криком чайки, и в эту тишину её голос ворвался, тихий и разбитый, но полный искренности, которую я от нее не ожидал. — И я… я хочу извиниться перед вами, Сайлас. Я поднял на нее взгляд, ошеломленный. — Ваше высочество? — За ту игру в пещере, за те вопросы, — она сжала пальцы на моем плаще. — Я пыталась вывести вас на искренность, зная, что вы ненавидите и меня, и Ренара. Это было недостойно. Меня будто окатили ледяной водой. Она видела, все это время видела. — Я… я не… — я попытался отрицать, но слова застряли в горле. Лгать сейчас, после её откровенности, было бы низко. — Не отрицайте, — она слабо улыбнулась, и в её улыбке была бездонная усталость. — Это видно в ваших глазах. Вы смотрите на Тею и на меня… по-разному. Это было так четко видно тогда вечером… — она вдруг запнулась, и яркий румянец залил её щеки. Она отвела взгляд, смущенная до глубины души. Ледяные шипы пронзили меня. Тогда вечером? Какой вечер? Я смотрел на нее, пытаясь понять, и вдруг… мозаика сложилась: темный коридор, ответный поцелуй… ее пальцы, коснувшиеся моего лица… — Откуда вы знаете, как я смотрю на Тею? — мой голос прозвучал хрипло, почти угрожающе. Я наклонился вперед, не в силах сдержаться. — Тот вечер… в коридоре… в день вашей помолвки… Она закрыла глаза, словно от боли, и кивнула, не в силах вымолвить слово. — Это… это были вы? — прошептал я, и мир вокруг поплыл. Все это время я лелеял в памяти тот миг, думал, что он принадлежит мне и Тее, а оказалось… оказалось, что я целовал принцессу — ту, кого так презирал. — Почему? — вырвалось у меня. — Почему вы ничего не сказали? Почему не приказали меня высечь за такую дерзость? Она открыла глаза, и в них стояли слезы. — Потому что это был мой первый поцелуй, — прошептала она. — И я не хотела, чтобы он был омрачен… наказанием. И… я не хочу, чтобы вы меня ненавидели. Я отшатнулся, будто получив удар. Все рушилось, мое представление о ней, о том вечере, о самом себе. Она, принцесса Морвейна, хранила поцелуй сына изменника как что-то ценное. Она, которую я презирал, на самом деле не хотела, чтобы я её ненавидел. Я смотрел на нее — на её раскрасневшееся лицо, на влажные глаза, полные смятения и надежды, — и не знал, что чувствовать. Гнев на нее, разрушившую мой единственный светлый миг? Гнев на себя, за свою слепоту? Стыд? Растерянность? Все сразу. И сквозь этот хаос пробивалась ледяная мысль: «А Тея? Что теперь для меня значат её голубые глаза, если мои губы помнят прикосновение серых?» Мы молчали, и тишина между нами была густой и звонкой, как натянутая струна. Она видела в моих глазах всю бурю, и я видел в её — понимание. Мы оба знали: что-то сломалось. Старые правила больше не работали. Её интерес ко мне, попытки выведать мои чувства в пещере… все это теперь обретало новый, шокирующий смысл. Что, если за холодной маской принцессы скрывалось нечто иное? Что, если она… испытывала ко мне что-то, кроме презрения? От этой мысли стало страшно, страшнее, чем от гнева Ренара, потому что это меняло все, и я абсолютно не знал, как мне теперь к этому относиться, и что со всем этим делать. Тишина становилась невыносимой. Воздух между нами сгустился, наполненный невысказанным, и каждое её всхлипывание било по мне, как плеть. Нужно было положить этому конец. Опасливо оглянувшись на стражу, стоявшую на почтительном расстоянии, я прошептал, подбирая слова: — Ваше высочество… нам не стоит больше говорить об этом. Если принц Ренар узнает… — я сглотнул, представив на мгновение его холодную ярость, — …он изобьет меня до полусмерти. Пожалуйста, не плачьте. Мне приказано было развлечь вас, он будет недоволен, если узнает, что его пес не справился с заданием. Я надеялся, что апелляция к его гневу и моей роли слуги остудит её пыл, но ошибся. Она подняла на меня взгляд, и в её влажных глазах читалась упрямая решимость. — А вы? — тихо спросила она, цепляясь за этот разговор, как утопающий за соломинку. — Вы действительно так меня ненавидите? Вопрос повис в воздухе, острый и неизбежный. Я мог солгать, должен был солгать, но что-то в её лице, в этой хрупкой искренности, мешало мне. — Вы действительно хотите знать правду? — спросил я вместо ответа, и мой голос прозвучал чуть резче, чем я планировал. Она внимательно посмотрела на меня, будто читая каждую черту, каждую морщинку на моем лице, и я видел, как в её глазах мелькает понимание — понимание того, что она уже видит ответ. И страх услышать его вслух. — Нет, — прошептала она, опуская взгляд. — Не хочу. И тогда я сказал это, слова вырвались сами, обтекаемые, правильные, те самые, что от меня ждали: — Нет, не ненавижу. Вы же будущая королева. Я не смею. Она медленно кивнула, и в этом кивке была такая бесконечная, горькая боль, что у меня сжалось сердце. Она поняла, что это ложь, ложь во спасение, которую диктовали нам наши роли. Но странное дело… произнося эти слова, я впервые задумался — а насколько они лживы? Да, я презирал принцессу: ту надменную, холодную девушку, что смотрела на всех свысока, но та, что была передо мной сейчас — с растрепанными ветром волосами, с глазами, полными слез и смятения, та, что хранила память о нашем поцелуе… была ли она той же самой? Ненавидел ли я её или моя ненависть была направлена на маску, которую она была вынуждена носить, так же, как и я? Я не знал ответа, и эта неуверенность пугала куда больше, чем любая ясность, потому что она означала, что почва уходит у меня из-под ног. И что враг, возможно, вовсе и не был врагом. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая поля в золотые тона. Пора было возвращаться. Перед тем как направить лошадь в сторону замка, я задержался на мгновение. Все во мне кричало, что это безумие, что я не имею права, но слова вырвались сами, тихие и серьезные. — Ваше высочество… Пожалуйста. — Я посмотрел ей прямо в глаза, пытаясь донести всю важность просьбы. — Больше не обманывайте меня, не притворяйтесь ею. Этим… этим вы делаете больно и ей, и… — я запнулся, не в силах договорить «и мне». В её глазах мелькнуло понимание, а затем — тень новой боли. Она кивнула, беззвучно. Обратная дорога в замок прошла в полном молчании. Мы ехали рядом, но пропасть между нами, казалось, стала еще глубже и сложнее. Она была заполнена не просто ненавистью или презрением, теперь в ней были обман, стыд, невысказанная тайна и какое-то новое, хрупкое и пугающее понимание. Я провожал её до самых дверей покоев, она остановилась на пороге, все еще кутаясь в мой плащ. — Спасибо вам за сегодня, Сайлас, — тихо сказала она, не глядя на меня. Я лишь склонил голову в формальном поклоне, не в силах вымолвить ни слова в ответ. Я остался один в пустом коридоре, с чувством, будто прошел через бурю, и не зная, на каком берегу оказался. Единственной ясной мыслью, что горела в сознании, было её имя — Тея. Где она? Что с ней случилось за этот день? Повинуясь тревожному импульсу, я направился к его покоям. Двое стражников у знакомой двери из черного дерева скрестили алебарды, преградив мне путь. — Проход закрыт, его высочество не один и приказал никого не впускать. Особенно тебя. Особенно меня — эти слова впились в сознание, как отравленные шипы. Не один, значит? Я развернулся и почти побежал в крыло для прислуги, сердце бешено колотилось. Мне нужны были слухи, правда, любая зацепка. В полутемной каморке, где сушились травы, я нашел Эссу — старую служанку, лицо её было серым от усталости, но глаза встретили меня с пониманием. — Мальчик… — начала она, но я перебил, не в силах сдержаться. — Тея, где она? Ты что-нибудь слышала? Эсса кивнула, обмахиваясь уголком фартука. — Слышала только то, что принц весь день провел в обществе принцессы. А про Тею ничего… Я уставился на нее, не понимая. — Но… это невозможно, она была со мной. И в этот миг все щелкнуло. Принцессы. Он провел день в обществе принцессы. Селин была со мной. Значит… Он был с другой принцессой, с той, что носила её лицо, с Теей. Злость и холодная, едкая ревность подступили к горлу, такими острыми иглами, что я на мгновение ослеп. Картина сама возникла перед глазами: он, вальяжный и довольный, и она… что он с ней делал? О чем говорил? Касался ли её так же, как я касался Селин, застегивая её платье? Я с силой тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Это не ревность, это… ярость. Так он и задумал, убрать и меня, и Селин подальше, чтобы остаться с Теей наедине, чтообы поиграть со своей новой игрушкой без лишних глаз. — Чем они занимались? — голос мой прозвучал хрипло. — Ты не слышала? Что происходило в его покоях? Эсса лишь покачала головой, и в её глазах читалась та же тревога, что пожирала меня изнутри. — Никто не знает, мальчик, никто не входил и не выходил. Только слуги с едой, да и те ничего не видели. Я отшатнулся, прислонившись к грубой каменной стене. Тревога сжала горло стальным обручем. Весь этот день — прогулка, откровения, смятение — все это было лишь фоном. Разменной монетой в его жестокой игре, пока я развлекал принцессу, её тень была в его власти. И я ничего не мог сделать кроме как ждать и гадать, что еще преподнесет мне жестокая судьба…

Тея

«Насыщенный день» оказался заточением в его покоях. Он приказал страже никого не впускать, и я услышала роковые слова: «Особенно Сайласа, если объявится». Сердце упало. Я была в клетке, отрезана от всего мира. Ренар не спеша обошел комнату, его взгляд скользнул по мне, оценивающий и холодный. — Ну что ж, раз уж мы оказались в такой интимной обстановке, давай поговорим по душам. Ты ведь знаешь о Селин все, не так ли? Её маленькие секреты, страхи, то, чего она никогда не покажет при дворе. Я молчала, чувствуя, как предательская дрожь бежит по спине. — Ну? — он приподнял бровь. — Начни с чего-нибудь, что она боится больше всего? — Темноты, — выдохнула я первое, что пришло в голову. — Она… боится спать без света. Он усмехнулся, коротко и беззвучно. — Врешь, в её покоях всегда плотные шторы и она спит в полной темноте. Попробуй еще раз и подумай хорошенько, прежде чем лгать мне. Легкая паника зашевелилась в груди. Он знал её лучше, чем я предполагала. — Я был шокирован тогда в пещере, — сменил он тему, подходя ближе. — Когда она тебя поцеловала. Столь страстный порыв… Видимо, это не первый ваш поцелуй? От неожиданности я не нашлась, что ответить, и лишь кивнула, уставившись в пол. — А-а, — он протянул с удовольствием, поймав меня на крючок. — Вот как, ну что ж, раз уж я лишен более зрелищных развлечений, расскажи в красках, как это было? Стыд обжег меня изнутри, я пробормотала что-то невнятное о запретных романах, что мы тайком читали, и о том, как воссоздавали сцены оттуда. Он оживился, как хищник, учуявший кровь. — Какие сцены? — его голос стал низким и заинтересованным. — Просто… поцелуи и объятия, — прошептала я, чувствуя, как горят щеки. — И все? — он разочарованно фыркнул. — Как скучно. Неужели две юные девы, утоляющие свою страсть в тайне, не зашли дальше? Никаких… экспериментов? — Нет! — ответила я слишком поспешно, и тут же пожалела. — А с мужчинами? — его вопрос повис в воздухе, острый и неизбежный. — Был у тебя опыт? Я покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Он замер, и на его лице появилось странное выражение — смесь удивления и глубочайшего удовлетворения. — Так значит… — он медленно произнес, — …я был первым? Тот наш поцелуй? Я молча кивнула, ненавидя его всем существом за то наслаждение, что читалось в его глазах. — Хочешь, чтобы я был первым… во всем? — он прошептал, склонившись так близко, что я почувствовала его дыхание на своей коже. Ужас, холодный и пронзительный, сдавил горло. — Нет, — выдохнула я, и в моем голосе прозвучала не просьба, а прямое, злобное отрицание. Его глаза сузились, он выпрямился, и вся притворная легкость исчезла без следа. — За дерзость полагается наказание, — произнес он тихо. — Но сегодня я великодушен, я удивлён, думал тебя уже испачкал мой пёс. Как так вышло, что ты с ним ещё не была близка, а со мной да? Его слова обожгли меня, как раскаленное железо, я подняла на него взгляд, полный ненависти. — У меня и не будет такого шанса, если вы будете держать меня здесь, как птицу в клетке. Он улыбнулся, и эта улыбка была широкой и искренней. Моя дерзость, казалось, доставляла ему истинное удовольствие. — Так даже лучше, — прошептал он, и в его глазах вспыхнули опасные огоньки. — Значит, я смогу сорвать оба цветка. Первый поцелуй принцессы… и её первую ночь. Я смотрела на его красивое, почти ангельское лицо, обрамленное светлыми волосами, и думала, что он опоздал. Мысль о том, что он не знает правды о том поцелуе, вызывала во мне горькое, ядовитое злорадство, но я не сказала ни слова. Его взгляд вдруг стал задумчивым. — Я помню… День Королевской Крови четыре года назад. — Он подошел к окну, глядя в никуда. — Я видел тебя на том помосте, как на тебя надевали вериги справедливости, как та корона с шипами впивалась тебе в лоб. Твое лицо, искаженное болью… оно было таким красивым. Он обернулся ко мне. — В этом лице я видел её — Селин. Мне бы доставило удовольствие увидеть подлинные страдания принцессы, а не её двойника. Его слова были как удар кинжалом, он видел в нас лишь две ипостаси одного образа — одну для мучений, другую для обладания. — Твое детство… — он вернулся к дивану, усаживаясь напротив. — Какими были твои сестры? Родители? Какого цвета у них были глаза? Волосы? Вопрос застал меня врасплох. — Я… я уже не помню, я была слишком мала. — Может, тебя просто подкинули? — он предположил с притворной легкостью, но я видела, как пристально он следит за моей реакцией, потом он махнул рукой. — Да нет, с чего бы? Они бы не стали подвергать настоящую дочь, родную сестрёнку принцессы, таким унижениям… Хотя, кто знает? — Он усмехнулся. — Не знаю, как поступили бы мои родители, родись у них близнецы. Возможно, и поступили бы так же. Его слова, словно ядовитые семена, упали в почву моего сознания, но это… это было слишком чудовищно, чтобы быть правдой. — Какой абсурд, — продолжил он, наслаждаясь смятением на моем лице. — Если все так и есть… если ты просто её близняшка, которую используют, чтобы настоящая принцесса оставалась в безопасности… Разве это не ужасно? Я, по сути, просто уравниваю несправедливость. Я дарю тебе милости, а её… иногда унижаю. Я твой покровитель, Тея, тебе стоит доверять мне. Он пытался внушить мне эту мысль, сделать меня своей союзницей в этой извращенной игре, но я не верила ему. Я видела подлинную суть его «милостей». И тогда я нашла в себе силы нанести ответный удар. Я посмотрела ему прямо в глаза. — Я тоже видела ваше лицо, ваше высочество. Прекрасное… и искаженное болью. В ваш День Королевской Крови, на площади, когда вы стояли на коленях перед своим народом. На его лице на мгновение промелькнула тень. Быстрый, почти неуловимый спазм гнева и чего-то еще, похожего на стыд. Он не ожидал, что я видела это, что я видела его не всесильным принцем, а униженным мальчиком, проходившим тот же жестокий ритуал. Его улыбка потухла. Комната снова наполнилась напряженным молчанием, но теперь в ней было новое, хрупкое равновесие. Он понял, что у меня тоже есть свое оружие — память и знание, что под маской холодного тирана скрывается свой собственный, старый шрам. — Откуда ты можешь это знать? — его голос прозвучал тихо и опасно. — Вас с Сайласом тогда заперли в темнице. Я почувствовала прилив странной, опьяняющей смелости. Я держала в руках оружие, и собиралась его использовать. — Нас выпустила Селин без вашего ведома, она сама отвезла нас на площадь — знала, что мы пойдем во что бы то ни стало. — Я посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Мы все видели, каков принц, когда умоляет и просит пощады. Его лицо исказилось, красивые черты на мгновение стали маской чистой, неприкрытой злобы. Он молниеносно рванулся ко мне, и его пальцы сдавили мое горло, прижимая к стене, воздух перехватило. Но я не остановилась, хрипя сквозь сжатое горло: — И в том лице… не было ничего прекрасного. Там был только ужас, и мне… мне было вас искренне жаль. Последние слова подействовали сильнее любого оскорбления. Жалость от служанки, от тени — я видела, как эта мысль жжет его изнутри, больнее любого физического удара. Его пальцы на моей шее дрогнули, хватка ослабла. Он боролся с яростью, напоминая себе, что сам хотел докопаться до правды. Постепенно его дыхание выровнялось, он не убирал руку с моей шеи, но его прикосновение стало другим — не яростным, а скорее… утверждающим власть. — Не ожидал такого от принцессы, — прошипел он, его взгляд был пристальным и переоценивающим. — Она умеет удивлять. Потом его губы тронула странная, почти мечтательная улыбка. — Знаешь, что я хотел бы сделать, услышав такое от Селин? Он не ждал ответа. Его пальцы снова сжались сильнее, чем прежде. Мир поплыл перед глазами, в висках застучало, я видела его лицо — сосредоточенное, наслаждающееся моим затрудненным дыханием, моим страхом, но в этот миг я не чувствовала ужаса, я чувствовала… остроту. Адреналин, жгущий кровь. Я делала это с ним, я вывела из себя всесильного принца. И так же внезапно, как и начал, он отпустил меня. — Но ты — не Селин, — произнес он с легкой досадой, отступая. — Так что это не принесет мне удовольствия. Я прислонилась к стене, жадно глотая воздух. Горло горело, но внутри все пело от странного, запретного торжества. Это было на грани, он мог задушить меня, но не сделал этого. И эта опасность, эта власть, которую я ненадолго над ним получила, была ужасна и пьянящая. Впервые за весь день я почувствовала, что не просто жертва, я — тоже игрок. Я откашлялась, все еще чувствуя жжение на шее, и посмотрела на него с вызовом. — Что такое, ваше высочество? Ведь вы сами хотели знать наши тайны. Его глаза сузились, ему не нравилось, что я веду эту игру, что я диктую свои условия, пусть даже из позиции, казалось бы, полной слабости, но гнев его поутих, сменившись холодным, аналитическим интересом. — Я помню тот день, — сказал он задумчиво. — Я насмехался над тобой, говорил, что меня защитит стража и золото отца, а тебя — никто. — Он покачал головой, и на его губах играла тень улыбки. — Справедливо, что ты захотела уколоть меня этим. По-своему, даже благородно. В его голосе прозвучало нечто, отдаленно напоминающее уважение, он восхищался моей смелостью, граничащей с безрассудством, и это восхищение было опаснее любой ярости. — Слушай меня, мышка, — его голос стал тихим и убедительным. — Если ты узнаешь какую-то тайну Селин… что-то, чего я не знаю… я готов её дорого обменять. Очень дорого. Я смотрела на него, и отвращение подступало к горлу. — Вы уже сделали меня своей игрушкой, — прошипела я. — А теперь хотите сделать доносчицей? Ни за что. Он рассмеялся — коротко и искренне. — Глупышка. У тебя еще так много есть того, что можно потерять. Я бы на твоем месте искал защиты везде, где её предлагают. — Мне есть что терять преимущественно из-за вас! — выпалила я. — Это вы постоянно грозитесь что-то отобрать! Он обернулся ко мне, и его взгляд стал томным, пронзительным, он мягко покачал головой. — Но ты не очень-то и сопротивляешься, — прошептал он. Прежде чем я успела что-то ответить, он в несколько шагов преодолел расстояние между нами, его рука вновь впилась в мои волосы, но на этот раз не с жестокостью, а с властной нежностью. Он притянул мое лицо к своему, и его губы захватили мои в жадном, требовательном поцелуе. Мир сузился до этого прикосновения — сладкого, влажного, отравленного. Я застыла, парализованная шоком и темным, предательским трепетом, что пробежал по спине. Он оторвался, его дыхание было учащенным, глаза горели торжеством. — Видишь? — его голос был низким и хриплым. — Ты сама хочешь мне все отдать. И он поцеловал меня снова: медленнее, слаще, глубже. Его зубы слегка прикусили мою нижнюю губу, вызывая смесь боли и невыносимого наслаждения. Я не отвечала, но и не отталкивала его, во мне бушевала буря — ненависть, стыд и пьянящее осознание собственной силы, силы, которая сводила с ума этого жестокого принца. Когда он наконец отпустил меня, я стояла, тяжело дыша, губы горели, и что-то темное и настойчивое внутри требовало продолжения, требовало ответить ему, укусить в ответ, доказать… что? Я сама не знала. Он заметил это смятение, это предательское желание, застывшее в моих глазах, в моем сбитом дыхании и тихо рассмеялся — звук был низким, бархатным и полным осознания своей власти. — Скажи мне, — его голос прозвучал почти ласково, но с ядовитой насмешкой, — ты действительно все это делаешь ради моего пса? Или… здесь есть и твоя собственная прихоть? Слова ударили, как ледяная вода, они отрезвили, заставили внутренне содрогнуться. Потому что в них была горькая, неприятная часть правды. «Ради чего? — пронеслось в голове. Ради Сайласа? Да, я хотела защитить его, купить ему свободу. Но эти поцелуи… эта странная тяга поддаться, ответить на его жестокую ласку… Какое отношение это имело к Сайласу?» Я провоцировала Ренара, бросала ему вызов, и мне нравилось видеть, как он заводится от этого, нравилась эта опасная игра на краю, а когда он касался меня… да, это было отвратительно, но также и пьяняще. Почему? Почему мое тело реагировало на того, кого я должна ненавидеть всеми фибрами души? Он — муж Селин, он принадлежит ей по праву и закону, а он целует меня, её тень, её служанку, и я… я позволяю ему. Более того, часть меня жаждет этого — это было так неправильно, так грязно, что от одной этой мысли хотелось выть от стыда. Я не нашлась, что ответить, мое молчание было красноречивее любых слов. Ренар улыбнулся, прочитав все мои мысли на лице. — Как я и думал, — произнес он с удовлетворением. — В тебе гораздо больше от твоей госпожи, чем ты думаешь — та же гордость, и те же… темные желания. Он повернулся и отошел к столу с вином, оставив меня подпирать стену с пылающими щеками и хаосом в душе. — Можешь идти, — повторил он, уже не глядя на меня. — На сегодня с тебя достаточно. На этот раз я не заставила себя ждать, я выскочила из его покоев, как ошпаренная, и бросилась бежать по коридору, стараясь заглушить стук сердца, которое, казалось, выпрыгнет из груди. Но бежать было некуда, от его слов, от поцелуев, от самой себя, и от страшной, зарождающейся правды, что я играю в эту игру не только ради Сайласа. А потому что какая-то часть меня… сама этого хочет.