Девочка для битья

Тея

Воздух в наших покоях показался мне непривычно густым и сладким, пахнущим не столько цветами, сколько притворством. Я вошла, стараясь, чтобы шаги были обычными, а лицо — просто усталым, но внутри все горело от прикосновений Ренара, от его слов, которые впивались под кожу, от стыда, что странным образом смешивался с чем-то похожим на возбуждение. Селин ждала меня, она стояла посреди комнаты, бледная, с плотно сжатыми руками, на её плечах был накинуть простой тёплый плащь, а в глазах плавала тревога и что-то еще — неловкость? Ревность? Я не могла разобрать. — Тея, где ты была? — её голос дрогнул. — Я беспокоилась. В её тоне была забота, та самая, к которой я привыкла за годы, но сейчас из-за нее пробивалась стальная нить подозрения. — Мне задавали вопросы о тебе, о твоём состоянии, — я отвела взгляд, делая вид, что поправляю складки на простом платье. — Ничего важного. — Перестань, — она сделала шаг ко мне, и её взгляд стал пристальным, почти жгучим. — Я знаю, что между тобой и Ренаром что-то происходит, скажи мне прямо: он тебе угрожает? Шантажирует? Мое сердце упало. Она знала, чувствовала. Но я не могла рассказать, не могла объяснить эту гремучую смесь страха и странного влечения, эту игру, в которую он играл, и в которую я, к своему ужасу, начала включаться. — Вы же его знаете, ваша светлость, — выдохнула я, и в моем голосе прозвучал вызов. — Его повадки… почему вы спрашиваете? — Я хочу понять, как далеко он зашел в своих играх! — её терпение лопнуло, голос сорвался на высокую, почти истерическую ноту. Она схватила меня за запястье. — Он… он прикасался к тебе? В этом вопросе был такой страх, такая горечь, что во мне вдруг все перевернулось. Она боялась не за меня, она боялась за свое — свою собственность, на которую позарилась другая. И тогда это вырвалось само, горькое, отравленное, прежде чем я успела подумать. — Не больше, чем Сайлас к вам! Повисла тишина. Губы Селин приоткрылись, глаза округлились, она отшатнулась, будто я ударила её. Я видела, как по её лицу волнами прокатываются вина, ревность, гнев. Она поняла все: мой намек, и то, что я обо всём знаю. Мы стояли, измеряя друг друга взглядами, и трещина между нами разверзлась в пропасть. Она опомнилась первой, её лицо застыло в маске холодного величия. — Держись подальше от Ренара — это приказ. «Приказ» — это слово раскалило меня докрасна. — Вы не можете мне приказывать в этом! — взорвалась я. — Вы что, ревнуете? Или просто боитесь, что ваша игрушка увлечется кем-то еще? Её прорвало, маска спала, обнажив сырое, яростное высокомерие, которое всегда пряталось под маской дружбы. — Не забывай свое место, Тея! — она бросила слова, как плети. — Я могу себе позволить внимание и Ренара, и Сайласа и кого бы то ни было еще, если захочу! А ты — нет! И ты тоже принадлежишь мне, не забывайся! Воздух вылетел из моих легких. «Принадлежишь мне», — это было все, что она обо мне думала. Все эти годы — лишь иллюзия. Я была не подругой, не наперсницей — собственностью, вещью, которую можно отшвырнуть в угол в припадке ревности. Я замолчала, перестав дышать, а потом просто перестала чувствовать. Гнев, обида, боль — все это сжалось в моей груди в маленький, холодный и очень твердый комок. Огонь в глазах погас, сменившись ледяной гладью. Я не видела, как она вышла, не слышала хлопка двери, я стояла, глядя в пустоту, и внутри у меня росла тихая, неумолимая ярость.

Селин

Дверь захлопнулась с таким грохотом, что, кажется, содрогнулись все стены в коридоре, но этот звук был ничто по сравнению с тем, что творилось у меня внутри. Я шла, не видя ничего перед собой, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. «Не больше, чем Сайлас к вам!» Эти слова жгли изнутри, как раскаленный уголь. Как она посмела? Как она смеет касаться этого? Это было мое, мое сокровенное, мое постыдное, мое единственное, вырванное ложью, но то, что принадлежало только мне! Не её служанскому уму меня понять! И Ренар… Боги, Ренар. Я видела, как она на него смотрит. Этот взгляд исподтишка, в котором уже нет страха, а есть какая-то… дерзкая заинтересованность. Она бросает тень на все. Все! Мало ей обожания Сайласа? Что за внимание к моему жениху? Я не позволю, не позволю ей отнять у меня все, что у меня есть, даже если это и не совсем мое… Я не помню, как дошла до его покоев. Стража молча расступилась. Я влетела в покои, не дав ему и слова сказать, и мой голос прозвучал хрипло и надтреснуто, выдавая всю бурю, что клокотала внутри. — Что ты делал с моей служанкой? Ренар сидел за столом, отложив перо. Он поднял на меня глаза — спокойные, глубокие, как омут, ни тени смущения или вины. — Милая Селин, — его голос был мягким утешением, теплым одеялом, которое он набрасывал на мою дрожь. Он медленно поднялся и подошел ко мне, не сводя с моего лица своего пронзительного взгляда. — Успокойся, прошу тебя, ты вся дрожишь. Он взял мои руки в свои, его пальцы были теплыми и твердыми. — Эта девчонка… Она пользуется твоей добротой, твоим доверием. Я видел, как она на меня смотрит, это непристойно. И да, — он вздохнул, с болью в глазах, как будто признавался в чем-то постыдном. — Она пыталась меня соблазнить, пользуясь тем, что я нахожусь здесь один. Во мне что-то оборвалось. Так и есть, я так и думала. Это она, всегда она! — Но я, — он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось моей щеки, — я считаю это неправильным, непозволительным. Ты — моя невеста, будущая королева, моя преданность — только твоя, разве ты не чувствуешь этого? Его слова лились, как мед, сладкие и густые. Они туманили разум, гасили огонь ярости, оставляя лишь жгучую обиду на Тею и щемящую благодарность к нему, он видел её коварство, он сопротивлялся и выбрал меня… Я чувствовала, как снова обретаю почву под ногами. Он был моей скалой, моей опорой, а она… она была лишь двойником, которая забыла свое место. И в тот миг, когда эта мысль оформилась в голове, решение пришло само собой — ясное и холодное. — Я не могу этого допустить, — прошептала я, и мой голос снова обрел твердость. Я выпрямилась, вынув руки из его ладоней. — Она должна быть наказана. Он смотрел на меня с одобрением, с легкой, почти отеческой гордостью. — Разумеется, моя принцесса, ты должна быть непреклонна. Это — твое право. Я кивнула, развернулась и вышла, не оглядываясь. Я шла по коридору, и каждый мой шаг отдавался в такт новому, безжалостному ритму в груди. Она хотела отнять у меня Ренара? Что ж, теперь она не получит ничего.

Тея

Я все еще стояла на том же месте, пытаясь осмыслить случившееся, воздух в комнате, еще недавно такой привычный и безопасный, теперь казался густым и отравленным. Как она могла? После всех этих лет? Мы делили с ней все — крохи радости, страх, секреты. Она была единственным человеком, кто знал меня настоящую. А теперь… «Ты принадлежишь мне», словно я — платье или украшение, которое можно забросить в сундук, когда оно надоест. Дверь снова распахнулась, и на этот раз вошла она. Не одна, за её спиной теснились двое стражников в синих с серебром ливреях Ренара. Её лицо было бледным, как мрамор, и таким же холодным, в глазах — ни капли той теплоты, что я видела всего час назад. — Арестуйте её, — прозвучало тихо и бесстрастно, её голос был ровным, без единой дрожи. — И бросьте в темницу. Я не сопротивлялась, во мне не было ни сил, ни желания. Я лишь смотрела на нее, пытаясь найти в её чертах ту Селин, что смеялась со мной, читая романы, но её не было, была только принцесса — холодная, жестокая и чужая. Меня поволокли по знакомым коридорам, вниз по каменным ступеням. Запах сырости и плесени ударил в нос, и сердце мое сжалось от горькой иронии. Та же самая камера, та самая, где мы с Сайласом… где нас держали вместе. Страх отступал, уступая место циничному оцепенению. Время идет, а мое положение, выходит, не меняется: все те же решетки, все тот же холодный каменный пол, готовый принять меня — вечную узницу чужих решений. Загремел засов, я стояла посреди камеры, спиной к двери, не в силах повернуться. — Я не хотела этого делать, — её голос донесся сзади, из-за решетки. Он был тихим, но каждое слово впивалось в спину, как шип. — Но ты забываешься, Тея. Подумай над своим поведением. «Подумай над своим поведением». Как будто я — непослушный ребенок. Это окончательно сорвало какую-то цепь во мне, я резко обернулась. — Почему? — мой голос сорвался, хриплый от сдерживаемых слез и ярости. — Почему ты наказываешь меня за то, что делаешь сама?! Ты целуешь Сайласа, переодевшись в мое платье! Ты играешь с Ренаром, как кошка с мышкой! А виновата во всем я?! Она смотрела на меня через железные прутья, и на её лице не было ни злобы, ни раскаяния, было нечто иное — неумолимое, роковое понимание. — Потому что в этом твоя суть, помнишь? — произнесла она тихо, и от этих слов у меня застыла кровь. — Это твоя задача — получать наказания за мои проступки, всегда была и всегда будет… Она отвернулась и ушла, не оглянувшись, её шаги затихли в коридоре. А я осталась стоять на холодном камне в полной тишине и осознавать страшную, окончательную правду её слов: я никогда не была подругой или наперсницей, я была громоотводом, козлом отпущения, местом, куда можно сбросить всю вину и грязь, чтобы самой оставаться чистой, — и эта мысль была горше любого тюремного заключения. Слова Селин повисли в сыром воздухе темницы, отзываясь эхом в тишине моего сердца. «Твоя задача — получать наказания за мои проступки». Все обрушилось. Вся наша дружба, все доверие, все те годы — оказались ложью, удобной ширмой, за которой принцесса прятала свои слабости, зная, что расплачиваться за них буду я. Наконец хлынули слезы: не тихие и горькие, а тяжелые, захлебывающиеся рыдания, от которых сводило горло и дрожало все тело. Я сползла по холодной стене на пол, не в силах устоять. Это были слезы не просто обиды или гнева — я оплакивала прощание с той, кого я считала сестрой, с той, кем Селин никогда по-настоящему не была. Точка невозврата была не просто пройдена — она была стерта с лица земли, и на её месте зияла пустота. Я не знала, сколько прошло времени, когда скрип двери заставил меня вздрогнуть. Я не слышала шагов, он просто возник за решеткой, как темная тень, отбрасываемая мерцающим факелом в коридоре. — И как же тебе удалось так провиниться перед своей госпожой? — его голос прозвучал мягко, почти ласково, но каждый слог был отточен, как лезвие. — Должно быть, невероятно глупо. Я подняла заплаканное лицо, вытирая щеки грязным рукавом. — Из-за вас! — выдохнула я, и голос мой хрипел от слез. — Все из-за вас! Ренар склонил голову набок, изучая меня с видом холодного любопытства. — Очевидно, столь вспыльчивой служанке нужен могущественный защитник, — он сделал театральную паузу. — Жаль, что твоя госпожа не справилась с этой ролью. Он развернулся, плащ шелестнул по камням пола. Он уходил, оставлял меня здесь в этой яме, на растерзание отчаянию. Паника, острая и слепая, сжала легкие. Я рванулась к решетке, цепляясь в неё пальцами. — У меня есть тайна! — крикнула я ему вслед, вжимаясь в решетку. — Тайна Селин! Я продам её вам! Он замер, медленно, не спеша, повернулся. В его глазах вспыхнул тот самый хищный огонек, который я видела раньше, он подошел ближе. — Ну? — протянул он, и в его тоне сквозила легкая насмешка. — Я слушаю. Я прижалась лбом к холодным железным прутьям, цепляясь за них пальцами. — Она… — прошептала я, — она переоделась в мое платье в вечер вашей помолвки и целовалась с Сайласом, она ему позволила и ответила… Я ждала вспышки гнева, шока, чего угодно, — но Ренар лишь тихо рассмеялся: короткий, сухой, беззвучный смех, от которого стало еще холоднее. — Ты думала, я не знал? — он смотрел на меня с какой-то жалостливой ухмылкой. — Милое дитя, я знаю всё, что происходит с моим псом. И тут я это увидела — всего на мгновение его взгляд остекленел, скулы напряглись, а в глубине зрачков вспыхнула такая чистая, такая дикая ярость, что мне захотелось отползти, но уже в следующее мгновение его лицо снова стало гладкой, невозмутимой маской. — Но что поделать… — он вздохнул, словно делая мне одолжение. — Я покупаю и эту тайну. — Он бросил через плечо стражнику, не отрывая от меня взгляда: — Выпустить её, сейчас же. Меня вытолкнули из темницы, и я, пошатываясь, последовала за его высокой фигурой по коридорам. Мы шли к её покоям, у меня подкашивались ноги, но не от слабости — от леденящего предчувствия. Рукав моего платья был все еще влажен от слез, а на душе лежал тяжелый, холодный камень. Ренар вошел без стука. Селин стояла у окна, бледная, с поджатыми губами, её глаза, полные боли и гнева, на мгновении встретились с моими, прежде чем обратиться к нему. — Моя дорогая, — его голос стал мягким, как шелк, полным нежной заботы. Он подошел к ней, взял за руку. — Эти ссоры вредят твоему здоровью, а моя будущая королева должна сиять. Я не могу позволить, чтобы какая-то служанка омрачала твой покой, будь великодушна — прости её ради меня. Я видела, как она сжимает его пальцы, видела, как борется сама с собой. Она была в ловушке его спектакля, и её собственная роль требовала благородства. — Конечно, — её голос прозвучал деревянно. Она кивнула, не глядя на меня. — Я погорячилась, Тея. Ренар улыбнулся, легкий, победоносный взгляд скользнул по мне, и он удалился, оставив в воздухе тягучий, сладковатый запах своей лжи. Дверь закрылась, тишина в покоях стала гулкой, звенящей. Я стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по спине ползет ледяной пот. И тогда она двинулась, быстро и беззвучно, как пантера, её пальцы впились в мои волосы, резко дернув голову назад. Я вскрикнула от неожиданности и боли, её губы оказались в сантиметре от моего уха, и их шепот обжигал, как раскаленное железо. — Я вижу твою игру, вижу, как ты пляшешь под его дудку, но не надейся меня одурачить. Ты для него — пешка, а пешек рано или поздно съедают. Она с силой оттолкнула меня, я едва удержалась на ногах. Она медленно подошла к своей огромной кровати с шелковыми занавесями, сняла верхнюю накидку и, не сводя с меня холодного, презрительного взгляда, четко указала рукой на пол в ногах ложа. — Сегодня спишь — здесь. Не забывайся снова. Она легла, отвернулась, и в комнате воцарилась мертвая тишина. Я стояла, дрожа, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Слез не было, их выжег дотла новый, холодный огонь, разгоравшийся в груди. Я смотрела на её спину, на роскошное одеяло, на её изящную ступню, выглядывающую из-под покрывала. Затем мой взгляд упал на темный, пыльный пол у её ног. «Хорошо, — подумала я, и мысль эта была остра и ясна, как осколок стекла. — Пусть мое место сейчас здесь у твоих ног на холодном полу, но я найду способ поменяться с тобой, и тогда твоим местом будет ад»…