Девочка для битья

Тея

Боль была моей единственной реальностью. Сначала — острая, огненная полоса, прожигающая плоть и разум, потом — тупая, ноющая, пульсирующая агония, которая не отпускала ни на секунду, превращая дни и ночи в один долгий, мучительный кошмар. Я лежала в постели, чувствуя, как под повязками на моем лице творится что-то чужое и необратимое. Кожа стягивалась, зудя и побаливая, а я лежала с закрытыми глазами, боясь посмотреть, боясь даже прикоснуться к тому, что осталось от моего лица. Зеркал в комнате не было. Я не просила, и мне не предлагали — это молчаливое соглашение между мной и моими тюремщиками — все мы понимали, что отражаться мне было не в чем. Я была испорченной вещью, и вид собственного уродства стал бы последней каплей. Когда боль сменилась постоянным, назойливым онемением, а повязки сменили на более легкие, ко мне пришли. Без лишних слов меня подняли с постели, облачили в простое, но чистое дорожное платье с высоким воротником, скрывающим шею, и проводили к ожидавшей у ворот закрытой карете. Обращение было сносным, почти вежливым, но за этой вежливостью сквозило ледяное безразличие. Я была грузом, который нужно было доставить. Дорога в Эларию стала для меня новым видом пытки. Я сидела в полумраке кареты, прислушиваясь к доносящимся снаружи голосам. «…Все лицо, слышал, испортили вконец…» — доносился обрывок разговора двух стражников, ехавших верхом рядом с каретой. «…Эх, а личико-то было ничего… Теперь, поди, смотреть страшно…» «…Главное, чтобы принцессе нашей не навредило это уродство…» Каждое такое слово впивалось в меня острее ножа. Я не была для них человеком, пережившим травму, я была испорченным товаром, чья ценность упала, и с каждым таким словом, с каждой фразой, внутри меня закипала черная, густая ярость — она согревала лучше любого огня. Ненависть к Ренару, подставившему меня, ненависть к Селин, из-за которой все это началось, ненависть к Королеве, видевшей во мне лишь инструмент, и ко всем этим людям, обсуждавшим мое лицо, как погнувшуюся монету. Они сделали из меня чудовище. Что ж, может, им стоило бояться того, на что способно чудовище. Спустя долгие дни в пути, когда карета, наконец, остановилась, и дверь открылась, я увидела знакомые остроконечные башни замка Эларии. Сумерки окрашивали камень в сизые тона, внутри было тихо и пустынно. Меня встретила она одна — Королева Астрея, она стояла во дворе прямая и неумолимая, как всегда, её взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно прополз по моей фигуре и остановился на моем лице — ни тени шока, ни удивления, лишь холодная, безжалостная констатация факта. Не говоря ни слова, она развернулась и двинулась вглубь замка. Я, покорно, поплелась за ней, мы шли по пустынным, залитым тревожным вечерним светом коридорам, и наши шаги гулко отдавались под сводами. Именно в этой звенящей тишине она и заговорила, не оборачиваясь. — Скажи, — её голос был ровным, но каждый звук оттачивался, как лезвие. — Ты специально это сделала, спровоцировала их? Я смотрела на её спину, на идеальную, царственную осанку, и ненависть во мне вспыхнула с новой силой. — Да, — мой собственный голос прозвучал хрипло, но твердо, я не собиралась оправдываться. Она на мгновение замедлила шаг. — Тебя можно понять, — произнесла она, и в её тоне сквозила не снисходительность, а усталая констатация неприятного факта. — Но жизнь несправедлива, этим поступком ты сделала хуже в первую очередь себе. Горькая, почти истерическая усмешка подкатила к моему горлу. — Разве может быть еще хуже? — выдохнула я. Она не ответила, мы подошли к неприметной, тяжелой дубовой двери. Она отворила её и жестом велела мне войти первой. Воздух в комнате был спертым и пах травами, смешанными с резким запахом спирта. Комната без окон, освещаемая лишь несколькими свечами, и в этом трепетном свете я увидела их. Лекарь, тот самый, что когда-то лечил и меня, и Сайласа, его умные, внимательные глаза смотрели на меня без удивления, лишь с профессиональной оценкой. Рядом — двое стражников, их лица были каменными масками. Королева прошла вперед и заняла единственное кресло в комнате, её осанка была прямой и неприступной. — Привести принцессу, — отдала она приказ, и один из стражников молча скрылся за дверью. Сердце у меня в груди заколотилось, отзываясь то леденящим страхом, то ликующим предвкушением. Я узнала лекаря, и это осознание придавало происходящему зловещий, почти ритуальный оттенок. Он уже видел нас вместе, и вот, видит снова. Время растянулось. Наконец дверь открылась, и в комнату вошла Селин, она была бледна, её глаза блуждали по комнате с немым вопросом. Она скользнула взглядом по мне, не узнавая, затем по Астрее, по лекарю… И потом её взгляд медленно, нехотя, вернулся ко мне. Сначала — недоумение, потом — медленное, ужасающее понимание. Её глаза расширились, губы приоткрылись, и на лице застыла гримаса чистого, неприкрытого ужаса и отвращения. Она узнала то, что осталось от меня. — Объясни им, — тихим, усталым голосом начала Астрея, обращаясь к лекарю, но её взгляд, полный невысказанной тревоги, был прикован к Селин. — Для чего они здесь. Лекарь сделал шаг вперед, его голос был сухим и безличным, словно он зачитывал доклад о поставках зерна, а не о судьбе двух девушек. — Традиция Королевской Крови, ваше высочество, — начал он, — есть испытание, через которое обязан пройти каждый правитель Эларии или его прямой наследник, достигший десяти лет. Это древний завет, скрепляющий договор между короной и народом, однако, — он слегка склонил голову, — дабы уберечь здоровье и… внешность единственной наследницы, был найден иной путь. Использование двойника, идентичного принцессе. Его взгляд скользнул по моему лицу, холодный и оценивающий. — Этот обман был возможен лишь при условии абсолютного, безупречного сходства. Народ видел принцессу — и верил, что это она несет свою долю искупления, но теперь… — Лекарь многозначительно замолчал. — Любое несоответствие, любая черта, выдающая подмену, будет воспринята не просто как обман, это будет плевок в лицо самой традиции, в их веру. Увидев на будущих ритуалах другую принцессу, народ поймет, что его десятилетиями водили за нос, и тогда нас ждет не просто гнев, ваше высочество. Нас ждет бунт, и корона может потерять власть навсегда. Все, что мы берегли все эти годы, рухнет в одночасье. Астрея медленно подошла к Селин, и её движение было не царственным, а почти что нежным. Она взяла её за руки, глядя ей в глаза с бездной мнимой или настоящей печали. — Дитя мое, ты слышала? — её голос стал мягким, убеждающим. — Это не моя прихоть, это древний закон, который сильнее нас всех. У нас была возможность использовать твоего двойника для традиции, но то, что она сделала — ставит все под угрозу. Она отпустила одну руку и жестом, полным горькой неотвратимости, указала на мое лицо. — Этот шрам… — она произнесла это слово с содроганием, — …теперь часть твоего образа, часть и тебя. Без него… народ усомнится. Я не могу этого допустить, ради тебя самой, ради твоего будущего, ради будущего наследника. Селин замерла, её лицо стало белым, как мел. В её глазах читался ужас, смешанный с непониманием. — Я не понимаю… — прошептала она, ища в глазах Астреи спасения. — Королева… мама… что ты хочешь сделать? Ты не можешь этого хотеть! — Я не хочу! — воскликнула Астрея, и в её голосе прозвучала искренняя, казалось бы, боль. — Видеть, как ты страдаешь… это последнее, чего я желаю, но я — королева, а ты — будущее этого королевства. И иногда мы должны терпеть боль, чтобы сохранить нечто большее. Поверь мне, я отдала бы все, чтобы избавить тебя от этого, но не могу. Этот шрам… он должен быть и у тебя, ради нас всех. Тишина, последовавшая за её словами, была оглушительной, а потом комната взорвалась. — НЕТ! — крик Селин был пронзительным, диким. — Нет, ты не можешь! Я будущая королева! Мое лицо… ты не можешь его испортить! Мама, пожалуйста! Но Королева лишь молча кивнула стражам, они двинулись к Селин. Она забилась, пытаясь вырваться, но их руки, твердые и безжалостные, схватили её и потащили к массивному деревянному креслу в центре комнаты. Её прижали к спинке, и пока один держал, другой стал пристегивать плечи, запястья и лодыжки толстыми кожаными ремнями. Она рыдала, умоляла, её изящное тело извивалось в бессильной ярости и страхе. — Фиксируйте голову, — раздался спокойный голос лекаря. Один из стражников грубо взял её за подбородок, прижав затылок к спинке кресла. Она была обездвижена. Лекарь подошел ко мне, его взгляд был клинически-внимательным. Он изучал мой шрам, его длину, глубину, то, как он тянет кожу. Он даже приподнял руку, чтобы прикоснуться, но я инстинктивно отпрянула. Он не настаивал, лишь кивнул, будто получив все необходимые данные. Потом он повернулся и подошел к своему инструментарию. Металл блеснул в свете свечей, он выбрал не нож, а нечто похожее на тонкое, изогнутое лезвие. Подойдя к привязанной Селин, он посмотрел ей прямо в глаза. — Не дергайтесь, — сказал он мягко, но так, что по спине пробежали мурашки. — Иначе будет только хуже. Он примерился, приложив холодный металл к её идеальной, безупречной щеке. Селин замерла, её глаза, полные бездонного ужаса, были прикованы к лезвию. И тогда он провел. Быстро, решительно, с тем же самым движением, что перечеркнул мое лицо. Тишину разорвал нечеловеческий, душераздирающий крик. Крик такой чистой, бездонной агонии, что у меня перехватило дыхание. Я видела, как её прекрасное лицо исказилось гримасой боли, как по нем потекла алая полоса, повторяя путь моего шрама. Я смотрела, и сначала мной овладел ужас. Физическое воспоминание о собственной боли отозвалось во всем теле, но потом… потом пришло другое чувство: темное, грешное, сладкое. Чувство справедливости, возмездия. Впервые её боль была равна моей, впервые она платила по счетам. Её красота, её главная гордость, была осквернена, как и моя. И в этот миг, глядя на искаженное страданием лицо, я поняла что-то очень важное. Мое тело… Мое изуродованное, искалеченное тело… оно стало оружием. Я могу причинять ей боль, даже не прикасаясь к ней. Я могу заставить её страдать, просто существуя, и если однажды мне снова придется выбирать между её благополучием и моим… я знаю, что выберу теперь. Я стояла и смотрела, как рыдает Селин, и внутри меня, рядом с ненавистью, расцветала новая, холодная и хищная сила.

***

На следующий день воздух в покоях Селин был густым и тяжелым, пахнущим травами, кровью и злостью. Все окна были зашторены, и лишь одна тусклая лампада отбрасывала трепетные тени на стены. Селин лежала в постели, её лицо было скрыто плотными повязками, сквозь которые уже проступали багровые пятна. Она металась в полудреме, издавая тихие стоны, а когда ненадолго приходила в себя, её единственный открытый глаз, полный ненависти, находил меня. — Воды… — хрипло выдохнула она. Я молча поднесла к её губам кубок, она сделала несколько жадных глотков и откинулась на подушки, её взгляд, острый как бритва, впился в меня. — Довольна? — прошипела она сквозь зубы, и каждое слово давалось ей с болью. — Уродка… Гадкая… уродливая… тварь… Из-за тебя… теперь и я… Она снова провалилась в забытье, бормоча что-то несвязное. Я сидела на стуле у её кровати, чувствуя, как её ненависть наполняет комнату, словно ядовитый туман. Мне было приказано не отходить и никого не впускать, кроме лекаря. Когда вода в кувшине закончилась, я вышла в коридор, чтобы попросить служанку принести горячей, и почти сразу же столкнулась с кем-то. — Прошу прощения, — пробормотал знакомый голос. Я подняла голову, передо мной стоял Сайлас. Его взгляд скользнул по мне без интереса, а затем, медленно, с нарастающим ужасом и недоверием, вернулся к моему лицу. Он смотрел на шрам, пересекавший моё лицо, и в его глазах читалась попытка совместить уродливую реальность с тем образом, что хранился в его памяти. — Тея? — наконец выдохнул он, и его голос дрогнул. — Это… это ты? — А кто же еще? — мой собственный голос прозвучал плоским и усталым. — Боги… что… что с тобой случилось? Как… как такое могло произойти? Я пожала плечами, притворяясь равнодушной, хотя внутри все сжалось в тугой комок. — Со мной случилось то, что меня, как и всегда, подставили. Ренар оказался умнее, он заманил меня в ловушку, а Селин с радостью в ней захлопнула дверцу. — Но… зачем ты вообще пошла на сделку с ним? — в его тоне прозвучало недоумение, и от этого во мне что-то закипело. — А что, был другой выбор? — мои слова прозвучали резко, как удар. — Или, может, мне нужно было прибежать к тебе, рыцарю, который не может ничего, кроме как слепо подчиняться приказам? Напомни, чем ты помог мне, когда меня бросили в темницу? Ничем. А я… я пошла на соглашение с Ренаром, чтобы тебя не наказывали… я унижалась перед ним вымаливая для тебя один жалкий выходной! И знаешь, что самое смешное? Ты провел его с ней, с Селин. Его лицо исказилось от боли и досады. — Это был приказ Ренара! Я не мог ослушаться! И я… я даже не знал! Я не знал, что все эти месяцы спокойствия я обязан твоим… твоим договоренностям с ним! Если бы я знал, что моя безопасность куплена ценой твоей… я бы никогда не принял этого! Его слова должны были быть утешением, но для меня они прозвучали как приговор. Вся моя боль, все унижения, на которые я шла, чтобы хоть как-то защитить его, оказались напрасными и никому не нужными. Мою жертву обесценили. Сайлас увидел, как дрогнуло мое лицо, и сделал шаг вперед, его рука нерешительно потянулась ко мне. — Тея… прости… Знаешь… ты все равно красива. Для меня… Я отшатнулась от его прикосновения, как от ожога. Эти слова были такими пустыми, такими жалкими на фоне того, что со мной произошло. — Не надо, — отрезала я, и мой голос снова стал ледяным. — Не надо лгать. Я увидела подходившую служанку с кувшином, взяла у нее из рук горячую воду и, не глядя больше на Сайласа, развернулась и ушла обратно в душные, пропитанные болью покои Селин. Его растерянный взгляд жег мне спину, но я не обернулась. Мне больше нечего было ему сказать.

Сайлас

Последние месяцы относительного спокойствия были для меня не подарком судьбы, а тонким, как паутина, покровом, под которым кипела адская работа. Каждый день, когда на меня не смотрели пристальные глаза Ренара, был подарком. И каждый такой день я пытался использовать с максимальной пользой. Но прогресс был мучительно медленным, словно я пытался прорубить тоннель в скале затупленным кинжалом. Слухи, шепоты, украденные взгляды — все это были крупицы, из которых я пытался слепить хоть какую-то надежду. Пока что из этого выходила лишь горсть пыли. Именно с этой горечью в душе я шел по коридору, прокручивая в голове план очередной рискованной встречи. Мне нужно было найти Горна, одного из стражников в свите Селин, уроженца Морвейна. Его каменное, невозмутимое лицо скрывало яростную преданность своей оккупированной родине — преданность, которую я с огромным трудом сумел разглядеть и которой рискнул довериться. И тут я увидел её. Тея… Она вышла из покоев Селин с пустым кувшином, и мое сердце на мгновение замерло, а потом заколотилось с такой силой, что, казалось, его должно быть слышно. Я не узнал её сразу, вернее, узнал, но мой мозг отказывался верить. Платье служанки, сгорбленные плечи… и этот шрам. Багровый, грубый, перечеркивающий лицо по диагонали. Он изменил все её лицо, сделал его чужим и в то же время бесконечно родным — потому что это была печать боли, которую я не смог предотвратить. — Тея? Это… это ты? Голос мой прозвучал хрипло, предательски выдав потрясение, а потом полились её слова — горькие, полные укора и ярости. Она говорила о сделке с Ренаром, о своем унижении, о том, что все это — ради меня. И с каждым её словом во мне росла ледяная глыба вины. Она права, я был слеп, видел лишь её странную холодность, её отчужденность, и списывал это на стресс, на давление дворца. Я не видел, что ценой её свободы и достоинства покупались мои жалкие дни без пыток и унижений. — Если бы я знал… я бы никогда не принял этого! — это была чистая правда, но прозвучала она как оправдание, как жалкая попытка обелить собственную недальновидность. Её отпор был подобен пощечине. «Не надо лжи». И она ушла, унося с собой свой шрам и свою боль, оставив меня в коридоре с чувством, будто мне вырвали душу и растоптали её тут же, на каменных плитах. Встреча с Горном в глухом конце возле оружейного склада прошла в том же ключе, что и все наши разговоры — под знаком осторожности и разочарования. Воздух пах пылью и безнадегой. — Новости из-за гор? — спросил я, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула ни одна нота. Горн, его лицо было высечено из того же гранита, что и стены его родины, покачал головой. — Порядки, что навела Элария, железные. Люди затаились, как звери в логове зимой. Шепотом говорят. Сейчас любая искра — и пламя поглотит всех. Мы не можем рисковать. Нельзя терять тех немногих, кто остался. Его слова были гвоздем в крышку гроба моих поспешных надежд. Я сжал кулаки, чувствуя, как бессилие разъедает меня изнутри. Образ искалеченного лица Теи стоял перед глазами, требуя действий, немедленных и яростных, но я был скован необходимостью. — Я понимаю, — выдавил я, и голос мой прозвучал ровно, вопреки буре внутри. — Снег не тает от одного солнечного дня, но лед тоже когда-то трескается. Фраза родилась сама собой, отчаянная попытка убедить в этом самого себя. Мы не можем штурмовать ворота, мы можем лишь медленно, день за днем, подтачивать фундамент. — Действуй осторожнее тени, — прошептал я. — Ищи тех, кто помнит и тех, кому нечего терять. Горн кивнул, в его глазах мелькнуло мрачное одобрение. — Ищем, но спешка сейчас — смерть. Перед тем как раствориться в темноте, я бросил через плечо наш пароль, клятву и напоминание: — Пусть ветер с гор не стихает. Его ответ донесся уже почти неслышно: — Пока сердце в груди бьется. Он ушел, я остался один, прислонившись лбом к ледяному камню стены. Глухая ярость билась в висках. Она там, за этими стенами, с её шрамом и сломанной верой, думает, что она одна, а я здесь, в этой пыльной темноте, складываю наше будущее по крупицам, как нищий. Каждая такая встреча, каждый шепот — это шаг, медленный, мучительный, но шаг. «Прости меня, Тея, — подумал я, отталкиваясь от стены. — Но я скорее умру, чем позволю твоей жертве оказаться напрасной. Мы сбежим или сожжем это королевство дотла, я обещаю»…

Тея

Дверь в покои Селин закрылась за мной, отсекая взгляд Сайласа и его бесполезные слова. Я поставила кувшин на стол, рука не дрожала, внутри все было холодно и пусто, будто после его слов во мне окончательно вымерло последнее тепло. Селин металась на подушках, её единственный открытый глаз, блестящий от жара и боли, уставился на меня. — Воды… — просипела она, и даже в этом слове сквозила ненависть. Я молча поднесла ей кубок, она сделала несколько жадных глотков и откинулась на подушки, её взгляд, острый как отравленное лезвие, скользнул по моему лицу. Она снова провалилась в забытье, бормоча что-то несвязное о птицах и темных глазах. Я стояла и смотрела на нее, на её забинтованное лицо, за которым скрывалась новая, зеркальная версия моего уродства. Раньше мы были так похожи, почти идентичны, теперь же нас снова уравняли, но не красотой, не положением — болью и шрамом. «…То, что на теле у одной… должно быть и у другой…» Слова Королевы прозвучали у меня в голове, и в них вдруг открылся новый, дьявольский смысл. Я подошла к темному, зашторенному окну, пытаясь разглядеть в нем свое отражение. Виден был лишь смутный силуэт и бледное пятно лица, пересеченное темной полосой. Этот шрам… Он был моей болью, моим клеймом, моим позором. Но сегодня он стал и её болью, её клеймом. Я медленно провела пальцами по грубой, затягивающейся коже — больно, все еще больно, но в этой боли теперь была странная, извращенная сила. Мое тело… Оно всегда было орудием в чужих руках: куклой, которую наряжали, тенью, которую подставляли, телом, которым жертвовали. …мое тело… Но сегодня оно перестало быть просто инструментом, оно стало оружием: острым, безотказным, всегда при себе. Я повернулась и снова посмотрела на Селин, на её искаженное болью лицо и поняла: я больше не тень, я — живое напоминание, ходячее последствие. Каждый раз, глядя на меня, она будет видеть свою собственную рану. Каждый раз, прикасаясь к своему лицу, она будет чувствовать мою боль. Они думали, что сломали меня, сделав уродливой. Они думали, что поставили на мне крест. Они не поняли, что выпустили на волю нечто новое, нечто опасное. Я не буду больше просить, не буду умолять, не буду искать защиты. Я буду напоминать, буду являть собой их жестокость, и каждый мой шрам отныне будет шрамом на их совести, на их идеальной, королевской реальности. Я подошла к кровати, чтобы поправить сбившуюся простыню. Моя рука повисла в воздухе над её горлом: такое хрупкое, пульсирующее, я могла бы прямо сейчас… Никто не вошел бы до утра. Все списали бы на жар, на ослабление сердца. Просто придавить… и все. Дрожь прошла по моей руке — не от страха, а от осознания этой абсолютной, ужасающей власти. Её жизнь была в моих руках, и она даже не знала об этом. Но нет. Смерть была слишком милостива, слишком быстра и слишком… банальна. Я опустила руку и поправила подушку. Её голова беспомощно покатилась набок — такая слабая, такая беззащитная. И слова полились сами. Тихо, ровно, словно я рассказывала сказку. — Ты слышишь меня, принцесса? — мой голос был шепотом, но он резал тишину. — Я здесь и я останусь навсегда. Каждый твой взгляд в зеркало будет напоминать тебе обо мне, каждая боль в твоей щеке будет моей болью. Ты хотела, чтобы я принадлежала тебе? Что ж, теперь мы связаны куда прочнее. Мы — одно целое, одно уродливое, израненное целое… Она слабо застонала, пытаясь отстраниться даже во сне. — Ты думала, что победила? — я наклонилась ближе, чувствуя, как злость, холодная и острая, наполняет меня. — Ты просто дала мне силу. Ты, твоя мать, королева Астрея, — вы вложили в мои руки единственное оружие, против которого у вас нет защиты. Вы не можете отнять у меня эту боль, вы можете только делиться ею, и вы будете — с каждым днем, до конца своих дней. Я выпрямилась, глядя на её сморщенное от страдания лицо. — Никуда я не уйду, — повторила я, и теперь в моем голосе не было ни капли сомнения. — Я всегда буду рядом, как твое отражение, как твое проклятие… Как ты и хотела.

Ренар

Зал Совета был душным не от жары — от скуки. Я сидел, откинувшись на спинке резного кресла, и палец моей левой руки бессознательно тер место на правой, где когда-то были три ногтя. Фантомная боль, знакомая до тошноты. Мой отец, Король Золтан, восседал во главе стола, его голос, громовый и самодовольный, заполнял пространство. Он вещал о добыче руды в Морвейне, о налоговых сборах, о числе повешенных «смутьянов». Воздух звенел от цифр и отчетов, а я слышал лишь свист кнута и крики толпы. Идиоты. Они думают, что можно строить империю на костях и ожидать благодарности. Главная цель, ради которой захватили Морвейн, была проста и цинична: ресурсы для оружия и плацдарм для атаки на Вальгрию — горное королевство, чьи перевалы были ключом к богатейшим землям на юге. Военный советник, пузатый и краснолицый, рапортовал, что при успешной работе шпионской сети в Вальгрии вторжение может начаться через… три-четыре года. Три года. Целая вечность. И вовсе не вечность до моей следующей Традиции, что волновало меня сильнее всего. Слова вырвались у меня сами, прежде чем я успел обдумать их. Я встал, и мой голос, резкий и металлический, разрезал унылый гул отчетов. — Дорогой отец, меня, признаться, весьма тревожит грядущая Традиция. — Все взгляды устремились на меня. — Опыт Морвейна и этой… девушки Теи наглядно показал, до чего может дойти разъяренная чернь. Чего ожидать мне в этот раз? Отрубленную руку вместо трех ногтей?! Столкнувшись с этим призраком прошлой Традиции, я позволил прорваться наружу своему страху, выдав его за язвительность. Лицо Золтана побагровело, он ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть кубки. — Чёртов сопляк! — проревел он. — Будь учтив и благодарен, что тебе вообще позволено здесь сидеть! Это — школа, в которой ты должен набраться ума для своего будущего правления, если, конечно, в твоей пустой голове найдется для него место! Астрея, сидевшая по его правую руку, мягко положила руку ему на запястье, её жест был успокаивающим, но взгляд, который она бросила на меня, говорил: «Зачем ты это делаешь?» — Дорогой, не будем горячиться, — её голос был медовым, пытаясь сгладить острые углы. — Интерес принца к настроениям народа… понятен. В конце концов, это его благополучие на кону. Это беспокоит нас всех. Советники, подобострастно закивав, начали сыпать успокоительными цифрами: о смягчении некоторых законов, о растущей «лояльности». И, конечно, о «прелестной принцессе Селин», чьи визиты к народу якобы растопили все льды. — Нет причин думать, что что-то пройдет не так, Ренар, — отрезал Золтан, все еще пышущий гневом. — Не выдумывай проблем. — Прошлый раз, — сказал я, и мой голос упал до опасного шепота, — я тоже был в этом уверен. И все мы прекрасно помним, чем это закончилось. Это было слишком для него, для его гордости. — Прикуси язык, сученыш! — король вскочил, его тучная фигура затмила свет от камина. — Смотри, как ты разговариваешь с королем! Ты слишком его распустила, Астрея! Балуешь, как девчонку! Еще не поздно отдать тебя в армию, в самые задрыпанные казармы — глядишь, поубавится твоего нахальства после месяца муштры на дерьме и похлебке из старого сапога! Астрея попыталась вставить слово, но он был вне себя, его ярость, всегда тлеющая под спудом, нашла новый повод. — И пока мы говорим о наследниках! — он повернулся к ней, и его палец был направлен уже в её сторону. — Ты до сих пор не подарила мне второго сына! Мне приходится вкладывать все в этого… этого неуправляемого щенка, в то время как настоящему наследнику нужна замена! На что ты вообще годишься?! Я больше не слушал. Их перепалка, их вечные упреки и претензии были театром, на который у меня не было билета. Я развернулся и, не сказав более ни слова, направился к выходу. Спиной я чувствовал его взгляд, полный такой ненависти, что она была почти осязаема. «Нет причин думать, что что-то пройдет не так». Слова отца звенели в ушах, смешиваясь с воспоминанием о моих ногтях, оставшихся на окровавленном камне. Они все лгут: себе, мне, всем… И я поклялся себе, что в следующий раз, когда я выйду к толпе, у меня будет козырь. Или заложник. Или армия, готовая перерезать им глотки при первом же враждебном взгляде. Страх — это слабость, но тот, кто отрицает свой страх, — идиот. Я не идиот. Я просто лучше всех скрываю то, что может меня уничтожить. Дверь Зала Совета захлопнулась за мной, отсекая истеричный голос отца и сдавленные оправдания матери. Я шел по коридору, и каждый мой шаг отдавался в такт старой, знакомой ярости, что пульсировала у меня в висках. «Неуправляемый щенок». «Настоящему наследнику нужна замена». Слова. Всегда только слова. Острые, как отравленные иглы — они были моим истинным наследством, а не корона. Я вошел в свои покои, захлопнул дверь и прислонился к ней, пытаясь заглушить эхо его голоса. Взгляд упал на тренировочный меч, брошенный в углу. Воспоминание нахлынуло, такое же живое и болезненное, словно это было вчера.

***

Мне было около восьми. Я целый месяц тренировался с оружейным мастером, пока мои ладони не стерлись в кровь. Я научился правильному хвату, базовой стойке. Я был полон решимости, пришел в тронный зал, где отец принимал доклады от капитанов. «Отец! Я могу продемонстрировать новый блок!» Он обернулся, его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне. «Позже, Ренар, не сейчас». Один из капитанов, бородатый великан, усмехнулся: «Пусть покажет, Ваше Величество. Мальчишке полезно». Отец вздохнул, скучающе махнул рукой. «Ладно, показывай». Я встал в стойку, изо всех сил сжимая рукоять. Я сделал все, как учили — четко, правильно. Он смотрел секунду-другую, потом его лицо исказилось гримасой раздражения. «Слишком много позы. Видно, что ты боишься удара. Вся твоя наука — это танцы, а не бой. Уйди с моих глаз». Я стоял, чувствуя, как жар стыда заливает мои щеки. Капитан сдержанно кашлянул. Я видел, как они переглядываются, видел разочарование в глазах матери, наблюдавшей с галереи. Я не дотянул. Снова.

***

Я оттолкнулся от двери и подошел к столу, наливая себе вина. Рука дрожала. Я пытался, Бог свидетель, я пытался. Я подавлял в себе все, что считал слабостью, я учился быть жестким, хладнокровным, расчетливым. Я приносил ему отчеты о придворных интригах, которые подмечал, я демонстрировал свои успехи в тактике — все это встречалось кивком, равнодушным «хорошо» или очередной уничижительной шуткой. А потом я услышал их перепалку, этот разговор изменил все. Я пробирался по потайному переходу за стенным гобеленом в покои матери, желая показать ей найденное мной гнездо сокола — она любила птиц. И замер, услышав голоса. «…Я больше не могу, Золтан! Мое тело не выдержит! Последние роды едва не убили меня, и лекарь сказал…» — голос матери был полон слез. «Лекари болваны! — рявкнул отец. — Тебе одна обязанность — родить мне наследников! Сильных! А не этого…» «Он твой сын! — в голосе матери впервые прозвучала сталь. — Единственный! Вместо того чтобы мечтать о новых, обрати внимание на того, кто у тебя есть! Дай ему шанс! Учи его, будь ему отцом!» Тишина, а потом он сказал слова, которые въелись в меня, как раскаленное железом клеймо. «Быстрее петухи научатся летать, Астрея, чем эта неженка станет достойным правителем. В нем нет стержня, нет огня. Он — твоя копия, и я не знаю, что с этим делать». Я не помнил, как ушел. Я стоял в своих покоях, глядя в стену, и чувствовал, как что-то во мне замерзает, каменеет и умирает. Все мои попытки были бессмысленны. В его глазах я был ничтожеством, ошибкой, которую нельзя исправить. И тогда я понял, если я не могу стать сыном, которым он хочет меня видеть, я стану тем, кого он боится. Если я не могу заслужить его любовь, я заслужу его страх, а если не его, то чей-то еще… Вскоре после этого мне «подарили» Сайласа — мальчика для битья, идеальную игрушку. И в первый же день, когда я увидел в его глазах тот же страх и ту же беспомощность, что чувствовал сам, я поднял руку и ударил. Это не принесло облегчения, никогда не приносило, но это давало иллюзию контроля. В мире, где мой отец был неумолимой силой, а я — ничем, я, по крайней мере, мог быть причиной чьей-то боли. Я мог быть господином для кого-то, даже если был никем. Я отпил вина, горькая жидкость обожгла горло. Да, я стал таким, какой есть — жестоким, я ломал других, потому что сам был сломан. И нет, мне не жаль. Я ни о чём не жалею. Я посмотрел на свое отражение в темном вине. Какого сына ты хотел видеть, отец? Чёрт бы тебя побрал с твоими требованиями… Поставив бокал, я подошел к письменному столу и отодвинул потайной ящик. Внутри, на бархатной подкладке, лежал изящный кинжал. Не парадный, с драгоценными камнями, а настоящий боевой: короткий, с узким, отточенным до бритвенной остроты клинком. Я взял его в руку, ощутив знакомую, успокаивающую тяжесть. На этот раз все будет иначе. Идея согрела меня изнутри, как глоток крепкого спиртного. Пусть попробуют тронуть своего принца, пусть только протянут руку. Я вонжу это лезвие в глотку первому, кто посмеет приблизиться. Традиция? Плевал я, это охота, и на этот раз я — охотник. Мысль о предстоящем насилии успокоила нервы, и я позволил себе думать о других фигурах на своей шахматной доске. Селин, искалеченная Селин — мне ни капли не жаль её. Избалованная кукла, которая плачет, когда у нее забирают самую красивую игрушку. Она не знала, что такое настоящая боль. Теперь узнает хоть немного, поделом ей. И тут же в памяти всплыла другая фигура — Тея, уголок моего рта дрогнул в подобии улыбки. «Чёрт, а хороша эта девчонка», — с почти профессиональным восхищением подумал я. Умудрилась нанести удар такой силы, что эхо прокатилось по всему королевству и изуродовало саму принцессу. Если бы не она, я бы точно помер со скуки в этих стенах. В её поступке была дикая, отчаянная сила, которую я не мог не уважать. Она, как и я, была продуктом жестокости этого мира. Разница лишь в том, что её ломали открыто, а меня — под маской королевского воспитания. В этом мы были похожи, и в этом была её опасность… и потенциал. Но эти мысли были для другого раза. Сейчас же, после унижения от отца, после приступа старого страха, мне требовался привычный, проверенный способ вернуть себе ощущение власти. Мне нужна была моя личная стрессотерапия. Я захлопнул потайной ящик и потянулся к верхнему, вынимая оттуда пару мягких кожаных перчаток без пальцев. Они плотно облегали кисти, не стесняя движений. Я неспеша натянул их, привычным жестом растягивая кожу на костяшках. — Где там ошивается мой пёс? — я бросил вопрос в воздух, зная, что дежурный слуга у двери услышит. Голос мой был ровным, почти ленивым. — Я давно не проводил с ним… воспитательных работ. Я устроился в кресле, положив ногу на ногу, и принялся ждать, методично похлопывая ладонью в перчатке по колену. Предвкушение было сладким, как самый зрелый плод. Скоро дверь откроется, и я снова получу своё лекарство, хотя бы на пятнадцать минут. Но даже этого мне достаточно.