Девочка для битья

Тея

Тьма была не просто отсутствием света, она была живой, плотной субстанцией, впитывающей в себя все — смрад моего немытого тела, кислый дух страха, поднимавшийся из глотки, и едкий запах старых, пропитавшихся потом досок. Я лежала, прижавшись спиной к шершавой стенке, и каждый сучок, каждый выступ в древесине впивался в меня, словно насмехаясь. Повозка подпрыгивала на ухабах, и мое тело, уже изможденное, безвольно болталось, ударяясь о твердое дно. Каждый такой толчок отдавался тупой болью в висках и в глубине души, напоминая: ты ничто, ты — кукла… Мысли метались в черепе, как затравленные зверьки, натыкаясь на стены безысходности. Умолять? Но кого? Ренара, который с таким удовольствием подписал мой приговор? Его здесь нет… Селин, чье лицо в последний миг дышало торжествующей ненавистью? Притвориться ею, попытаться приказать страже? Смехотворно. Они знали, они все знали. Сбежать? Из этого движущегося гроба, запертого на массивный замок? Я сглотнула комок отчаяния, и он застрял в горле, не давая дышать. Жажда — она стала навязчивой идеей, затмившей даже голод. Язык прилип к нёбу, губы потрескались. Когда в щель под крышей просунули черствую краюху хлеба и жестяную кружку с мутной водой, я бросилась к ним, как животное. Вода была теплой, с привкусом железа и грязи, но я пила её, жадно, большими глотками, пока кружку не отняли. — И неужто так с принцессой обращаться можно? — донесся из-за стенки усталый голос. — Ты что, олух? — фыркнул другой. — Это же двойник, поганка. Стали бы будущую королеву в такой кибитке возить да объедками кормить? Её беречь надо, а эту… эту — для традиции. Их слова вонзились в меня острее любого ножа. «Поганка». Я сжалась в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, раствориться в этой вонючей тьме. Я была не просто пленницей — вещью, чьей судьбой никто не дорожил.

***

Когда повозка наконец остановилась, и дверь с скрипом открылась, ослепительный дневной свет ударил по глазам, заставив меня зажмуриться. Меня вытащили наружу, и ноги, затекшие от долгого сидения, подкосились, я упала на колени, вдыхая полной грудью воздух, который казался неприлично свежим после удушья моей тюрьмы. — По делам своим иди, да побыстрей, — бросил один из стражников, равнодушно указав на кусты у дороги. Жаркая волна стыда залила меня с головы до ног. Я, вся в грязи и пыли, в платье, которое уже невозможно было назвать одеждой, делала это под их насмешливыми, скучающими взглядами. Потом мне позволили подойти к ручью, я зачерпнула ладонями воду, стараясь не смотреть на свое отражение, но все же увидела — всклокоченные волосы, впалые щеки, огромные глаза, полые от ужаса. Я была тенью, призраком, и от этого осознания стало еще страшнее. Дни слились в один долгий, болезненный миг. Тело ныло от усталости и неудобной позы, разум мутился от одиночества и страха, но в какой-то момент я почувствовала перемену. Сквозь щели потянуло новым, незнакомым воздухом — холодным, острым, с примесью хвои и какой-то каменной пыли. Дорога пошла в гору, повозка накренялась, колеса скрежетали по камням. Морвейн. Мы прибыли… Снаружи доносился сдержанный гул голосов, шепот. Они смотрели на этот черный ящик, не зная, что внутри везут их главную ненависть и главную надежду. Ночью мы въехали в ворота. Скрип, лязг цепей, и снова тишина. Когда дверь открылась в очередной раз, я увидела не грубые лица стражников, а факелы в резных подсвечниках и каменные стены замка. И её. Королева стояла передо мной, залитая светом, в темном, строгом платье. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне с головы до ног, и на лице появилось выражение нескрываемого презрения, смешанного с отвращением. — Какая же ты замарашка, — произнесла она, и каждый звук был как пощечина. — И неужели эти дикари поверят, что в тебе есть хоть капля сходства с моей дочерью? Что-то во мне надломилось. Гордость? Последние остатки страха? Не знаю, но я подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза, терять мне уже было нечего. — А почему тогда я на нее так похожа? — мой голос прозвучал хрипло, но громко в каменной тишине. — Что вы скрываете? Скажите правду! Я её сестра-близнец?! Эффект был мгновенным, казалось, воздух в зале застыл. Королева побледнела, её идеальная маска на миг дрогнула, обнажив шок и… страх? Она резко отступила на шаг. — Уведите её, — её голос прозвучал сдавленно. — Приведите в порядок. Не смей фамильярничать с королевой, девочка. Меня схватили под руки и потащили прочь, но в тот миг я все поняла, её реакция была красноречивее любых слов. Правда, ужасная и невероятная, была где-то рядом. — Скажите правду! — закричала я, вырываясь, цепляясь взглядом за её удаляющуюся спину. — На самом деле, вы моя мать?! Отпустите! Мой крик остался без ответа, меня втолкнули в другую комнату, где уже ждали служанки с тазами с водой и разложенными на стуле одеждами. Они молча принялись за работу: мыли меня, словно скот перед ярмаркой, облачили в шелковое платье, уложили волосы в сложную прическу Селин. Я смотрела в зеркало на свое преображение и видела куклу — красивую, нарядную, но безвольную. Её готовили к казни. Когда за мной пришли, я решила бороться в последний раз. — Нет! — я вырвала руку из руки стражника. — Я не она! Вы же все знаете! Смотрите на меня! Я не принцесса Селин! Они смотрели, придворные и стража — их лица были каменными, ни удивления, ни сочувствия, лишь повиновение приказу. Меня схватили крепче, почти понесли по коридорам, вывели на улицу и втолкнули в карету. Я продолжала кричать, бить в стекла, но мои слова тонули в стуке копыт. И вот я стою на деревянном помосте, поднятом высоко над площадью. Холодный ветер Морвейна треплет полы моего роскошного платья. Передо мной — море лиц: старых, молодых, изможденных, озлобленных, — все они смотрели на меня с одной эмоцией — чистой, неразбавленной ненавистью. Они видели не меня, а её — символ всех своих бед. Силы покинули меня. Ноги подкосились, и я рухнула на колени, дерево впилось в кожу сквозь тонкую ткань. Я подняла голову, вбирая в легкие воздух, чтобы выкрикнуть свое последнее, отчаянное слово: — Я НЕ ОНА! Тишина, наступившая на площади, была оглушительной. Тысячи глаз уставились на меня. Шепот стих, даже глашатай, приготовившийся зачитать свиток, замер, сминая в руках пергамент. — Вас всех обманули! — кричала я, и слезы текли по моим щекам, но я уже не обращала на них внимания. — Я не она! У меня глаза другого цвета! Я здесь только для того, чтобы отбыть наказание вместо нее! Но наказав меня, вы ничего не измените! Настоящая принцесса сейчас в Эларии, она смеется над вами! Она в безопасности, а вы… вы будете мучить её тень! Мое признание повисло в холодном воздухе, никто не двигался. Ритуал был прерван, и я смотрела в лицо толпы, не зная, что будет дальше. — Врёт! — пронеслось из толпы. — Чтобы спасти свою шкуру, готова на всё! — Принцессам с младых ногтей ложь как дыхание даётся! — Хорошо! — внезапно крикнул какой-то детина с обожженным лицом кузнеца. — Говоришь, не она? Мы тебе сделаем метку! Такую, чтобы никакой королевский лекарь не скрыл! Прямо на лице! И посмотрим, появится ли такая же у нашей настоящей принцессушки в Эларии! Идея, дикая и жестокая, словно искра, упала в бочку с порохом, она с быстротой молнии облетела толпу, превращая растерянность в кровавый азарт. — Метку! Верно! Чтоб не повадно было лгать королевским шлюхам! — Долой Вериги Справедливости! Долой священника! Мы сами разберемся! Оцепление из эларийских стражников дрогнуло под натиском обезумевшей людской массы. Ритуал был забыт, его священный порядок растоптан. На меня хлынула волна людей — не судей, а палачей, ослепленных яростью и возможностью совершить насилие с благородной, как им кажется, целью. Меня сбили с ног. Тяжелые, грубые руки схватили меня, потащили, повалили на шершавые доски помоста. Воздух вырвался из легких с хрипом. — Не принцесса, а отростила такие патлы? — кто-то с силой дернул меня за волосы, заставляя вскрикнуть от боли. — Кожа-то не как у принцессы, да? — другая рука, липкая и потная, провела по моей щеке, а затем скользнула ниже, к шее, к плечу. — Ишь, какие гладенькие ножки у служанки! — чьи-то пальцы впились мне в бедро. Язык грязи, похабные шутки, смех, от которого стыла кровь. Их касания становились все наглее, все оскверняющее. Кто-то грубо сжал мою грудь через ткань платья, и я закричала, забилась, пытаясь вырваться. — Шлюха! Ничтожная! Королевская подстилка! — шипели мне в лицо, и женские, и мужские голоса. Мое сопротивление, мои отчаянные попытки вырваться лишь разжигали их. Удар в живот заставил меня сложиться пополам, выплюнуть остатки воздуха. Мир поплыл, я чувствовала, как рвется шелк моего платья, слышала звон сорванных драгоценных пряжек. Женщины с дикими глазами рвали на мне золотую вышивку, царапая кожу ногтями. Вот холод горного воздуха коснулся обнаженных плеч, спины, я лежала, полуголая, под воем обезумевшей толпы, чувствуя себя не человеком, а куском мяса, брошенным на растерзание. Меня снова грубо перевернули на спину. Четверо крепких мужчин прижали к доскам, растянув за руки и ноги. Я металась, но их хватка была железной, надо мной нависла тень. Я увидела лицо — исхудалое, с горящими лихорадочным блеском глазами и тонкими, поджатыми губами. В его руке блеснул длинный, грязный нож. — Мерзкая лгунья, — его голос был хриплым шепотом, который, казалось, слышала только я. — Сейчас мы тебя сделаем точно не похожей на принцессу. Я замерла, не в силах отвести взгляд от лезвия. Весь мир сузился до этого стального острия. Он прижал холодный металл к моей щеке, у самого виска. И потом пришла боль. Острая, обжигающая, невыносимая боль. Он не стал мучить меня, возясь с щекой или лбом. Одно быстрое, решительное движение — и лезвие прочертило через все мое лицо диагональную линию, будто перечёркивая его раз и навсегда. Я не кричала — мое горло свела судорога, выдав лишь короткий, беззвучный выдох. Я чувствовала, как сталь рвет плоть, как тепло хлынуло по моей шее, заливаясь за воротник. В глазах потемнело, в ушах зазвенело, и мир сузился до этой одной, всепоглощающей полосы агонии. Они отпустили меня, я не чувствовала своего тела, только всепоглощающую, пульсирующую агонию на лице. Я лежала на спине, глядя в синее, безразличное небо Морвейна. Сознание начало уплывать, боль отступала, сменяясь леденящим оцепенением. «Это конец? Надеюсь, что да…» И сквозь нарастающий гул в ушах я услышала новые крики, уже другие — металлические, командные. Удары, лязг оружия. — Угроза жизни принцессы! Традиция будет прервана! Прочь с дороги! Эларийская стража, наконец, пробилась сквозь толпу, но было уже поздно. Ритуал был завершен, только не тот, что планировался.

***

Сознание возвращалось ко мне медленно, как прилив к берегу — сначала смутный шум, затем острые вспышки боли, и наконец — тяжелая, неумолимая реальность. Боль жила на моем лице, не просто на коже, а глубоко в мышцах, пульсирующая, огненная полоса, делившая мое лицо пополам. Я лежала, не в силах пошевелиться, прислушиваясь к голосам за пределами моей боли. — …как вы могли допустить это?! Как вы могли подвергнуть её такой опасности?! — это был голос королевы, срывающийся на крик. — Если бы эта чернь убила её и лишила принцессу двойника, вы даете себе отчет, что тогда было бы?! — Ваше Величество, мы действовали согласно правилам Традиции, — отвечал чей-то мужской, подобострастный голос. — Мы вмешались, как только была замечена реальная угроза жизни девочки. — Посмотрите на её лицо! — её крик был полон неподдельного ужаса. — Посмотрите, что от него осталось! Вы не понимаете? Ее ценность была в том, что она была идентична принцессе! А теперь? Теперь это… это уродство! Это понесет за собой последствия, командующий, будьте в этом уверены! Слышалось бряцанье доспехов — стража уходила. Наступила тишина, и тогда я различила её бормотание, тихое, отчаянное, будто она думала, что её никто не слышит. — Какой ужас… Теперь мы не сможем скрыть от людей наличие двойника… Что же делать… Остается только один выход. Как же мне хотелось этого избежать… Один выход? Какой? Убить меня, чтобы замести следы? Новый ужас, ледяной и бездонный, заставил меня пошевелиться. Из горла вырвался слабый, хриплый стон. — Мама… Я не думала, не планировала. Это слово вышло само, рожденное болью, страхом и той ужасной догадкой, что пустила во мне корни. В комнате воцарилась мертвая тишина, затем быстрые шаги. Королева возникла над кроватью, её лицо было бледным, а глаза — широко раскрытыми. Она смотрела на мое забинтованное лицо, на мои единственный открытый глаз, и в её взгляде было что-то неуловимое — не материнская нежность, а тревога, смешанная с отвращением. — Зачем? — прошептала она, и её голос дрогнул. — Зачем ты это сделала? Ты специально разозлила толпу… они тебя… покалечили… Тебе совсем не жалко се… Селин? Она запнулась. Я уловила этот крошечный, но такой красноречивый провал. Она хотела сказать «сестру», я была в этом уверена. Боль и обида дали мне силы. Я едва шевельнула губами, и слова вышли тихим, шипящим выдохом. — Я сказала лишь правду… А меня… вам не жалко? Она замерла, её взгляд, полный смятения, скользнул по моим повязкам, по той ужасной ране, что скрывалась под ними. Казалось, внутри нее идет борьба, но длилась она недолго, её лицо снова стало холодным и отстраненным. — Все, что я чувствую, глядя на тебя, — её голос прозвучал тихо и безжалостно, — это скорбь. Скорбь по тому красивому лицу, которое было у Селин до этого дня. Она развернулась и вышла из комнаты, не оглянувшись, оставив меня в одиночестве с этой новой, еще более страшной болью. Она скорбела не обо мне, а лишь об испорченной копии, о сломанной вещи, которая больше не могла идеально выполнять свою роль. О чем она? По тому лицу, что было у Селин? Но ведь порезали меня… Ко мне подошел лекарь, его пальцы были осторожными, но безразличными. Он поднес к моим губам чашу с горьким отваром. — Пей, дитя, — сказал он безразлично. — Усни. Я сделала глоток. Горькая влага обожгла горло, но почти сразу же тяжелая волна забвения накатила на меня, унося прочь и боль, и ужас, и леденящий душу голос королевы. Я провалилась в сон, где не было ни лиц, ни имен, только темнота. Что же она имела в виду?..