Девочка для битья

Селин

Приглашение было вызовом, замаскированным под любезность. Бумага, переданная из рук Сайласа, пахла солью — будто Ренар уже выманивал меня на тот берег в своих мыслях. «Прогулка у моря. Закрытая карета. Вы сможете… расслабиться». Расслабиться — слово, которого я боялась больше, чем его пьяного смеха. Расслабиться — значит опустить щит, значит дать ему и всем увидеть трещины. Я не могла себе этого позволить. Я отдала приказания Тее голосом, высеченным изо льда: приготовить два платья — одно для меня, строгое, из лёгкого серо-голубого шёлка, с высоким воротником, который будет скрывать даже биение пульса на шее. Другое — для неё: простое, выцветшее, платье служанки. Пусть все видят разницу, пусть Ренар видит, и самое главное — никакого вина в корзинах для пикника. Ни капли. В карете пространство сжалось до размеров клетки. Ренар сидел напротив, его колени почти касались моих. Он был трезв — это пугало больше, чем его обычное состояние. Трезвый взгляд был острым, как лезвие, и таким же бесстрастным. — Надеюсь, вид моря поднимет вам настроение, супруга, — произнёс он, и каждое слово было отполировано до ядовитого блеска. — Вы в последнее время выглядите несколько… угрюмой. — Моё настроение подчинено долгу, супруг, — парировала я, глядя в окно на мелькающие деревья. — Как и ваше, я полагаю. Краем глаз я видела, как Тея, сидевшая напротив Сайласа, отвернулась к своему окну, её плечи были напряжены под грубой тканью. Сайлас же сидел неподвижно, вжавшись в угол, как будто стараясь занимать как можно меньше места. Его профиль на фоне мелькающего света и тени казался вырезанным из дерева — резкий, истощённый, с тенью давно заживших синяков под глазами, но даже эта болезненная худоба не могла скрыть странной, хрупкой привлекательности в чёткой линии скулы, в разрезе темных зелёных глаз. На берегу на нас обрушился тёплый, солёный ветер, он трепал волосы, прилипал к коже влажным, живым поцелуем — это была свобода, которой у нас не было. Ренар, к моему удивлению, подал мне руку, помогая сойти на крупную, нагретую солнцем гальку, его пальцы были сухими и твёрдыми. — Пройдёмся? — это прозвучало как приказ. Мы пошли по кромке воды, где волны оставляли кружево пены. Он пытался вести светскую беседу — о видах на урожай, о новых кораблях в порту, я отвечала односложно. Вся моя сущность была сосредоточена на том, чтобы не дрогнуть, не показать, как бьётся сердце, как ненавистен мне этот фарс, и на том, чтобы не смотреть туда, где Сайлас и Тея раскладывали ковёр. Ренар сбросил с плеч свой дорожный плащ — лёгкий, из мягкой ткани. Небрежным жестом он бросил его на песок и, не оборачиваясь, позвал: — Тея, убери это! Его голос, перекрывавший шум прибоя, был полон привычного повелительного тона, но в нём прозвучала какая-то новая, пристальная нота. Я невольно наблюдала за этим. Тея подошла медленно, она не спешила подбирать плащ с земли, как сделала бы робкая служанка. Она остановилась рядом, и её тень упала на светлую ткань. Ренар повернулся к ней, он смотрел на неё не как на слугу, — он смотрел так, будто разглядывал сложный механизм, который вот-вот запустит, или диковинное животное, чьи повадки изучал. Я видела, как Тея медленно наклонилась, подняла плащ, и когда она выпрямилась, их взгляды встретились. Она не опустила глаза и в её позе, в молчаливом вызове этого взгляда, не было ни капли покорности. Это была тихая, опасная демонстрация силы, которая мне была недоступна. Она резковато развернулась и быстрыми шагами удалилась. Волна ярости и чего-то острого, похожего на страх, подкатила к горлу, я резко отвернулась, и мое движение было таким небрежным, таким исполненным ложного равнодушия, что обручальное кольцо — широкое, тяжёлое, холодное — соскользнуло с моего пальца. Звякнув, оно упало на мокрый камень и, подпрыгнув, исчезло в тёмной расщелине меж валунов, куда тут же хлынула очередная волна. — Моё кольцо! — крик вырвался сам собой, голый и полный настоящего ужаса. Ренар обернулся, его взгляд скользнул по моему лицу, искажённому паникой, потом — по расщелине, где поблёскивало моё потерянное будущее. На его лице не появилось ни тени беспокойства, лишь лёгкая, скучающая усмешка. — Сайлас, — позвал он, не повышая голоса. Шум прибоя донёс его слова с ледяной чёткостью. — Развлеки свою принцессу, помоги ей найти её… безделкшку. А я пойду перекушу. Он развернулся и пошёл прочь, к расстилающемуся на песке ковру, к корзинам с едой, к Тее, которая, выполняла его поручение с дерзостью в глазах. Я осталась стоять, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он назвал обручальное кольцо «безделушкой» и ушёл перекусить. Всё, что связывало меня с этим местом, с титулом, с призрачным смыслом моего существования, лежало там, в солёной воде, а его это волновало меньше, чем кусок сыра. Я бросилась к валунам, не обращая внимания на волны, заливавшие мне подол, скребла руками скользкие, обросшие водорослями камни. Пальцы царапались о ракушки, шёлк платья тяжелым мокрым лепестком обвис вокруг ног. Вернись, вернись, ты не можешь меня оставить, ты мой пропуск, моё оправдание… — Ваша светлость, — тихий, твёрдый голос рядом заставил меня вздрогнуть — Сайлас, он встал между мной и набегавшей волной, приняв удар на свои поношенные сапоги. — Позвольте мне. Он не суетился, движения его были точными, выверенными, несмотря на его худощавое, жилистое телосложение, знавшее слишком много побоев. Он засунул руку в расщелину, ощупал дно, игнорируя, что вода полностью заливает его рубашку. Лицо его было сосредоточено и через мгновение он вытащил его. Кольцо — мой договор, мой приговор… Он не стал сразу отдавать, отошёл к чистой лужице, оставшейся после отлива, и аккуратно промыл кольцо, потом вытер краем своего скромного плаща и только тогда протянул мне — в его жесте было нечто большее, чем услуга. Было уважение к моему ужасу. Я схватила кольцо, с силой надела его на палец, впиваясь взглядом в знакомый узор, будто запечатывая себя обратно в эту реальность. — Оно… очень важно для вас, — сказал он тихо, как утверждение. Голос сорвался с моих губ прежде, чем я успела обдумать. — Это не кольцо, это пропуск, — я смотрела на блестящий металл, а слова лились, как та вода, что только что пыталась утащить его на дно. — Если я потеряю и его… меня отошлют назад в Морвейн, где я теперь лишь изуродованная дочь, не выполнившая договор. Там нет толп, дарящих цветы, там — злость и ненависть, а здесь… — я обвела взглядом берег, замок, возвышающийся над кромкой деревьев вдали. — Здесь я хоть что-то значу или должна, но как я могу что-то значить, если… если даже мой собственный муж не может вынести моего присутствия настолько, что предпочитает винный сон… тому чтобы быть со мной? Я махнула рукой в сторону Ренара, который уже полулежал на подушках, что-то говорил Тее, и та слушала его, склонив голову. Ярость и бессилие сдавили горло. — Я бесполезна даже как инструмент! Я не могу исполнить единственный долг, который на меня возложили! Наступила тишина, нарушаемая только рокотом волн и криками чаек. Сайлас молчал так долго, что я уже пожалела о своей откровенности, готовая обрушить на него ледяной гнев, лишь бы он забыл обо всем, что я сказала, но когда он заговорил, в его голосе не было ни лести, ни подобострастия. Была простая, горькая ясность. — Принцесса… это не ваш провал, — он сделал паузу, выбирая слова, нарушая все мыслимые границы. — Вы не инструмент, вы… человек, который оказался в невыносимой ситуации. И то, что вы продолжаете стоять, искать это кольцо, пытаться… это требует невероятной силы, которую здесь, — он едва заметно кивнул в сторону Ренара, — не способны оценить. Он посмотрел на меня, видя не принцессу, не несчастную невесту, а меня — Селин. И в его взгляде была не жалость, а понимание, сочувствие равного страдальца, узнавшего свою боль в чужой. Что-то во мне надломилось, ледяная скорлупа, сковывающая грудь, дала трещину. Я вдруг с невероятной остротой ощутила тёплый ветер на щеках, солёный вкус на губах, песок под ногами и его присутствие — тихое, спокойное, защищающее. Порыв ветра, резкий и неожиданный, сорвал с меня лёгкую накидку и швырнул её в сторону воды. Я инстинктивно шагнула за ней, нога поскользнулась на мокром, поросшем водорослями камне, мир накренился. Сильные, жилистые руки схватили меня под локти, удержали, не дали упасть. Я оказалась прижата к его груди на мгновение, достаточное, чтобы почувствовать лёгкость его костистой фигуры, запах кожи, моря и чего-то простого, чистого. Чтобы увидеть его лицо так близко — тёмные, почти чёрные как смоль волосы, которые ветер взъерошил, откинув со лба. Прядь волос, обычно падающую на глаз и под ней — бледный шрам, изломанная линия над бровью, о которой я не знала. И его глаза, в которых отражалась не служебная покорность, а тревога и смущение, и что-то ещё, от чего кровь ударила в виски. Мы отпрянули друг от друга одновременно, словно обжегшись. Он тут же опустил глаза, его скулы покрылись лёгким румянцем. Я, задыхаясь, поправила платье, пытаясь вернуть себе королевскую осанку, но щёки горели, а в груди бешено стучало что-то, не имевшее ничего общего со страхом. — Благодарю вас, — прошептала я, и голос мой звучал хрипло. — Вам… вам следует быть осторожнее, ваша светлость, — пробормотал он, отводя взгляд, его рука инстинктивно потянулась поправить упавшую прядь, снова скрывая шрам. — Камни скользкие. Мы стояли так несколько секунд, в гуле прибоя, в неловкости, которая была гуще и реальнее всего, что было между мной и Ренаром. Потом он молча подобрал мою накидку, отряхнул песок и осторожно накинул мне на плечи. Его пальцы лишь на миг коснулись моей шеи. — Пойдемте, — сказал он тихо. — Вас ждут. Я кивнула, не в силах вымолвить больше ни слова, и пошла за ним назад, к ковру, к пикнику, к мужу. Но внутри всё было перевёрнуто, я не чувствовала уже прежнего ужаса — лишь жар там, где коснулись его пальцы, и смотрела на его спину, на острые лопатки, проступающие сквозь ткань, с новым, странным и пугающим чувством, которое не имело названия, но было живым. Очень живым.

Ренар

Она уронила кольцо. Истеричный, жалкий визг, контрастирующий с её обычно ледяным спокойствием. Я наблюдал, как паника исказила её черты под серебряной маской, как она металась, превращаясь из принцессы в испуганную девочку. И мне стало до тошноты скучно. Ещё одна постановка, ещё одна эмоция, которая должна была что-то значить, но была лишь частью роли. «Жена, дорожащая символами брака». Фу. — Сайлас, развлеки свою принцессу, — бросил я, отворачиваясь, пусть возится с её цацками, у меня было дело поважнее. Я направился к ковру, где Тея застыла в ожидании, будто изваяние, высеченное из бледного камня и багрового шрама. На её лице не было ни жалости, ни злорадства, было… ожидание, как будто она знала, что я подойду. — Смотри, как она суетится из-за безделушки, — начал я, принимая из её рук кубок с прохладным лимонадом (никакого вина, какая предусмотрительность). — Ей так важно держать лицо, всегда в маске, даже шрам свой прячет, как будто его нет. Как будто можно спрятать правду под серебром. Тея не ответила сразу — смотрела туда, где Сайлас, забравшись по колено в воду, методично ощупывал дно расщелины. — Маска даёт иллюзию выбора, — сказала она наконец, её голос был ровным, без интонаций. — Иллюзию, что ты контролируешь, то что видят другие. Я повернулся к ней, отпивая, её профиль на фоне серого моря был поразителен: не красивый в привычном понимании, а сильный. Шрам тянулся через все лицо, подчёркивая линию скулы, как трещина на фарфоре, скрепляющая его, а не разрушающая. — А ты не носишь маску, — заметил я. — Ни серебряную, ни… какую-либо другую. Почему? Она медленно перевела на меня взгляд, глаза её, цвета ясного неба, встретились с моими без тени подобострастия. В них была усталость и вызов. — Потому что этот шрам — единственная правда в моей жизни. Скрывать его — значит соглашаться с тем, что он — позор, а я его ношу как знамя. Знамя войны, которую я проиграла, но не закончила. Искренность ударила, как пощёчина — неприятная, обжигающая, но честная в отличие от всей сладкой лжи, которой был пропитан замок. Я фыркнул, но в этом звуке было больше признания, чем насмешки. — Честно. Неприятно, но честно. Я помолчал, наблюдая, как Сайлас что-то вытаскивает из воды, а Селин, забыв о достоинстве, хватается за его руку. Меня вдруг затошнило от всего этого: от их немой драмы, от давящего неба, от ожиданий, висящих в воздухе, густых, как туман, и от того, что нет ни капли вина, чтоб запить этот фарс. — Знаешь, в чём моя правда, тень? — сказал я тихо, почти про себя, но знал, что она слышит. — Я трус. Она вздрогнула, её бдительная поза дрогнула. Она ожидала чего угодно: насмешки, издёвки, приказа, но не этого. — Трус? — повторила она, и в её голосе впервые прозвучало недоумение. — Принц Эларии? — Настоящий трус не боится меча, — сказал я, и слова, годами копившиеся под спудом вина и сарказма, хлынули наружу сами собой, подчиняясь её странной, молчаливой силе. — Он боится будущего, боится стать звеном в той же цепи, что и его отец. Видеть, как эта… правильность, — я кивнул в сторону Селин, которую Сайлас уже вёл обратно, — рождает нового несчастного наследника, чтобы продолжить тот же прогнивший цикл. И мой протест — вот такой: жалкий, пьяный и беспомощный. Не исполнять долг, не давать им того, чего они хотят, даже если для этого нужно быть мерзавцем в глазах той, кого сделали моей женой. Я выдохнул, опустошенный. Никогда, ни единому живому существу я не говорил этого, даже Сайласу, особенно Сайласу, а ей сказал. Почему? Тея долго смотрела на меня, в её взгляде не было ни ужаса, ни презрения, была работающая мысль — она взвешивала мои слова, пропускала их через призму собственного опыта. — Это не трусость, — произнесла она наконец. Тихим, но абсолютно твёрдым голосом. — Это… здравомыслие. Бояться стать монстром — это не слабость. Слабость — стать им, потому что так проще, — она сделала паузу, её взгляд стал пронзительным. — Ваш отец… он не оставил вам выбора, кроме как быть его отражением, а вы боретесь с собственным отражением, пытаясь стать кем-то другим. Вы, как осколок, который не может собрать себя заново. Мир на мгновение замер, шум прибоя, крики чаек — всё отступило. Она не просто поняла, она сформулировала, вскрыла самую суть моего бунта, моего саморазрушения, и назвала это не позором, а… здравомыслием. В её словах не было прощения, было признание в родстве душ, заточённых в разных, но одинаково тесных клетках. Я смотрел на неё, на это бледное, изувеченное лицо, и видел в нём не служанку и не игрушку, а единственного человека в этом королевстве, который говорил со мной без лжи. Это было опасно, невыразимо опасно и пьяняще. — Ты видишь слишком много, тень, — прошептал я. — Это опасно. И тут она улыбнулась — небольшая, едва заметная улыбка, которая потянула багровую ткань шрама, превратив его из клейма в знак принадлежности к какой-то тайной, понятной только нам двоим правде. — Опасно для кого, ваше высочество? Её вопрос повис в воздухе, острый и тихий, как лезвие, приложенное к горлу, и в её голосе — не дерзость, а что-то куда более интересное — соучастие. Она не просто бросала вызов, она предлагала разделить риск. Этого не делал никто. Никогда. В этот момент они вернулись. Селин, с высоко поднятой головой и мокрым подолом, шла впереди. Необычный румянец горел на её бледных щеках, и это было не от солнца. Сайлас шёл следом, на почтительной дистанции, его взгляд упёрся в землю, но я уловил остаточное напряжение в его худых, жилистых плечах — та напряжённость, которая бывает у пса, ожидающего удара, а ещё — быстрый, крадущийся взгляд, который он бросил на её спину, прежде чем занять своё место у сложенных вещей. Что-то произошло там у скал, что-то не для чужих глаз, тихое и совсем не входившее в мои планы. Моя прогулка с куклой, её унижение из-за кольца, моя беседа с девочкой для битья — всё это было моим сценарием. А эта… эта внезапная тишина между ними, заряженная как воздух перед грозой, была чужой репликой. И видя, как Селин, садясь на край ковра, тщательно избегает смотреть на Сайласа, а тот делает всё, чтобы превратиться в невидимку, я почувствовал не раздражение, а холодный, как морская глубина, интерес. И она не брезгует даже вниманием пса? Какая отчаянная, какая… смешная. Но смех не шёл, было что-то другое — что-то в том, как мой вечно покорный слуга, моё отраженное унижение, осмелился посмотреть на неё. Не как на принцессу, а как на женщину. А она… позволила, может, даже увидела его — нищего, избитого сына предателя. Это был абсурд. Я поймал взгляд Теи, она сидела, подобрав ноги, её пальцы теребили край моего плаща, который она так и не унесла. Она тоже всё видела, и в её глазах, этих нежных голубых озёрах, я прочитал не осуждение, а то самое холодное понимание. Она разгадала этот немой обмен за долю секунды. Мы были по разные стороны баррикад, но мы смотрели на одно и то же поле боя, видели одни и те же слабые места, одни и те же зарождающиеся трещины. Она была моим… союзником в понимании, врагом по положению — самой опасной и самой притягательной загадкой. — Кажется, пора, — сказал я громко, нарушая тягучее молчание. Я не встал сразу, позволив всем ощутить вес этого паузы. — Солнце клонится и аппетит, после морского воздуха у меня волчий. Я медленно поднялся, отряхнул несуществующую пыль с камзола. Мои глаза встретились с глазами Сайласа, он тут же опустил свой взгляд, но я успел заметить в нём тень той самой тревоги, что была у него на скалах. Хорошо, пусть тревожится. — Собирайте вещи, — бросил я в пространство, но это, конечно, было обращено к нему и к Тее. Селин поднялась первой, её движения были резкими, отточенными, будто она отрабатывала сложный танец. Она даже не кивнула мне, просто пошла к карете, оставляя за собой след на влажном песке, её спина была прямая как шпага, но я видел, как дрожат кончики её пальцев, сжимающих мокрый шёлк платья. Пока Сайлас и Тея молча, с привычной эффективностью, сворачивали ковёр и укладывали корзины, я наблюдал, как их руки иногда оказываются рядом, но не касаются друг друга. Как Тея, передавая ему свёрток, на мгновение задерживает взгляд — не на нём, а на его руках, в которых всё ещё, казалось, дрожал отзвук чужого тепла. Как Сайлас, принимая вещь, делает это так, чтобы их пальцы ни в коем случае не соприкоснулись. Это был не страх… Это была вина — жгучая, яркая вина того, кто сделал что-то запретное. «Интересно, — подумал я, чувствуя, как в уголке рта зарождается та самая, холодная, улыбка. — Мой верный пёс нашёл себе новую игрушку. Игрушку, которая принадлежит мне по праву. Как это… мило.» В карете, на обратном пути, тишина была иного сорта: не та напряжённая, полная ненависти тишина, что была по дороге сюда. Она была густой, тяжёлой, как пар от дыхания в ледяной комнате. Селин смотрела в своё окно, но её отражение в тёмном стекле было размытым, отсутствующим. Она была не здесь, она была там, на скалах, где ветер срывал накидку, а чьи-то руки ловили её. Сайлас сидел, уставившись в пустоту между моими коленями и её платьем, его челюсть была так сильно сжата, что на скуле выступила тень мышцы. Каждый мускул в его худом теле был напряжён, будто он ожидал удара, который вот-вот придёт со стороны — от меня. А Тея… Тея выглядела задумчивой, она не смотрела ни на кого, её палец бессознательно водил по грубой ткани своего платья, повторяя изломанную линию шрама на лице. Но временами её взгляд скользил по мне - быстро, оценивающе, как будто она тоже что-то рассчитывала в уме. И я чувствовал странное, горькое оживление. Пикник как жест примирения провалился с треском, он не сломал ледяную стену моей жены, не заставил её просить, не унизил до слёз. Вместо этого он создал нечто новое - незримую нить, натянутую между ней и моим слугой. И ещё одну — между мной и этой дерзкой тенью с глазами цвета неба. Он расставил фигуры на доске в новом, куда более интересном порядке. Когда карета, наконец, остановилась в замковом дворе, и Селин с Теей, не оборачиваясь, не прощаясь, вышли и скрылись в полутьме арочного прохода, я задержался. Сайлас замер у дверцы, ожидая, пока я сойду. Я не спешил, спустился на брусчатку, потянулся, будто наслаждаясь вечерним воздухом. Потом прошёл мимо него, остановившись так, что мое плечо почти касалось его груди. — Кажется, ты сегодня оказал неоценимую услугу принцессе, — сказал я тихо, не глядя на него. Каждое слово падало, как камень в колодец. — Поддержал, нашёл её… сокровище. Я позволил паузе повиснуть, наполняясь всем, что он мог в неё вложить: страхом, виной, надеждой. — Пёс, — добавил я на выдохе, уже отходя, но бросил через плечо, чётко, чтобы ни одна буква не потерялась: — Будь готов. Её… благодарность может потребовать продолжения. Я не оглянулся, чтобы увидеть выражение его лица. Мне не нужно было, я чувствовал, как за моей спиной замирает его дыхание, как натягивается, готовая лопнуть, та самая незримая нить. И улыбка, с которой я шагнул в прохладную тень замка, была холодной и живой. Впервые за долгие месяцы скука отступила, уступив место острому, хищному интересу.