Девочка для битья

Селин

Беседка из плюща и старого камня была единственным местом, где я могла дышать. Вернее, не дышать — выдыхать тот ядовитый воздух замка, что за день накапливался в лёгких: взгляды слуг, полные жалости; советы Астреи, чтобы забеременеть; и самое главное — запах его покоев: смесь дорогого вина, горьких трав и того, что я научилась распознавать как запах презрения. Всё шло по скрипучему, бесплодному кругу. Вечером я приходила к нему, он был либо пьян и насмешлив, либо трезв и холоден. Иногда он просто говорил «уходи», даже не поднимая головы от бумаг, иногда смотрел на меня тем взглядом, от которого кровь стыла в жилах — будто оценивал не женщину, а неудачно выполненный заказ. Ни разу… ни разу не было даже намёка на ту неловкую попытку, которая закончилась его пьяным сном. Я стала приходить сюда, в эту каменную чашу, залитую лунным светом, после каждого такого визита. Не чтобы плакать, сначала — чтобы просто стоять и чувствовать, что камень под ногами твёрже и реальнее, чем весь мир притворства, в котором я жила, но вскоре камень перестал помогать и тогда пришли слёзы: тихие, бесшумные, выжимающие душу насухо. В эту ночь было особенно плохо. Он не был пьян, он был трезв, циничен и до тошноты вежлив. «Не сегодня, супруга. Я утомлён, да и вы, кажется, не в духе. Это не способствует зачатию наследника, не так ли?» Его улыбка была тоньше лезвия бритвы. Я вышла, не проронив ни слова, но внутри всё кричало от унижения и бессилия. В беседке я рухнула на скамью, и рыдания наконец вырвались наружу — некрасивые, давящие, с комом в горле и судорогами в животе. Я сгребла пальцами серебряную маску и швырнула её на скамью рядом. Холодный металл блеснул в лунном свете, безликий и бесчувственный, как и я. Я уткнулась лицом в ладони, чувствуя, как солёная влага проступает между пальцев, щипля края шрама. Мне было всё равно, здесь, в этой ночи, в этой немой беседке, я была никем — ни принцессой, ни женой, ни надеждой королевства. Я была просто ничтожеством… Шаги заставили меня вздрогнуть и застыть. Тихие, осторожные, но не пытающиеся скрыться. Я не стала поднимать голову, надеясь, что это просто садовник или ночная стража, и они пройдут мимо, смущённые видом плачущей женщины. Но шаги остановились у входа в беседку. — Ваша светлость, — прозвучал голос, негромкий, без привычной служебной скованности. В нём была… усталость, такая же, как у меня. Сайлас. Позор ударил в лицо жаркой волной. Он видел, видел меня без маски, раздавленную, жалкую. Я потянулась к холодному металлу на скамье, но пальцы дрожали, а тонкие завязки спутались. — Позвольте, — сказал он ещё тише и сделал шаг вперёд. — Не подходите! — вырвалось у меня хриплым шёпотом, но это был не приказ будущей королевы — скорее крик загнанного зверя. Он остановился, в лунном свете его худощавая фигура казалась призрачной. Тень от листьев плюща ложилась на его лицо, скрывая выражение. — Я… я не хотел вас тревожить, — сказал он. — Я часто гуляю здесь ночью, когда мысли не дают уснуть, — он сделал паузу. — Я видел, как вы приходите сюда не первый раз. Значит, он знал, знал о всех моих ночных поражениях. Стыд достиг апогея, но вместе с ним пришло странное облегчение. Он знал и не воспользовался этим, не донёс, не смеялся. — Зачем вы здесь? — спросила я, всё ещё не глядя на него, безуспешно пытаясь распутать узел на завязке. — Чтобы подумать о своём, — его голос прозвучал прямо и горько. — О том, что меня здесь держит, о своей судьбе… Его слова попали прямо в сердце, такую же ношу, какую я прятала под маской, он носил под сердцем у своей бледной, избитой жизни. Мы были разными пленниками одной тюрьмы. Я наконец подняла на него взгляд, он стоял в трёх шагах, не приближаясь, давая мне пространство. Его тёмные волосы были растрёпаны ветром, прядь снова упала на глаза. В его зелёных глазах, обычно потуплённых, сейчас отражался лунный свет и что-то ещё — не жалость, понимание. — Уходите, — сказала я, но в голосе уже не было силы. — Вы не должны меня видеть такой. — Почему? — он не двинулся с места. — Потому что это против правил? — В его вопросе прозвучала та же горькая ирония, что жила у меня внутри. — Здесь, в этой беседке… никаких правил нет, они остались там, — он мотнул головой в сторону освещённых окон замка. — Здесь только камень, плющ и… те, кому не спится. Он был прав, здесь, в этой лунной чаше, не было ни «вашей светлости», ни «пса». Были только двое несчастных дураков, искавших глоток воздуха. Мои пальцы окончательно сдались, беспомощно опустив спутанную маску. Я закрыла лицо руками, чувствуя, как новая волна дрожи подкатывает к горлу. — Я не могу, — прошептала я в ладони, уже не зная, о чём говорю. Не могу надеть маску? Не могу продолжать попытки с Ренаром? Послышался мягкий шорох шагов по гравию. Он приблизился, не нарушая тишины, остановился рядом со скамьей. — Не прячьтесь, — сказал он так тихо, что это было похоже на мысль, высказанную вслух. — Не сейчас, не при мне… Сейчас эти слова звучали иначе, как… разрешение, приглашение. Я медленно отняла руки от лица и посмотрела на него. Он стоял так близко, что я видела тень его ресниц на щеках, напряженную линию скулы, видела, как его взгляд скользнул по моему лицу, по мокрому от слёз шраму, и в нём не было ни отвращения, ни страха. Было принятие, горькое, как полынь, и тёплое, как последний уголёк в остывающем камине. Я вспомнила темноту того коридора, его внезапные, сильные руки, прижавшие меня к стене, губы на моих — не знавшие, кого целуют, но полные такой отчаянной жажды, что я ответила на неё, забыв обо всём. Я вспомнила холм над столицей и то, как его лицо стало маской ужаса, когда я раскрыла правду, как он отступил, словно обжегшись, и закрылся от меня наглухо. — А от себя могу я спрятаться? — сорвалось у меня с губ шёпотом, полным той же старой, невысказанной боли. — От того, что было тогда в темноте? Он замер, в его глазах что-то дрогнуло, забурлило, словно лёд на реке, под которым уже бешено несётся вода. Он увидел не принцессу, а ту самую девушку из коридора в чужом платье, ту тайну, что была нашим общим достоянием. — Я пытался, — прохрипел он, и его голос прозвучал надтреснуто. — Клянусь, я пытался забыть, запереть это, потому что это было… опасно. Для вас, для меня. — А что из этого вышло? — мои слова прозвучали горько. — Вы стали счастливее? Я? Мы оба просто… продолжаем медленно умирать каждый в своей клетке. Он молчал, глядя на меня, и в его взгляде шла борьба, я видела в нём всё: и страх, и вину, и ту самую запретную нежность, которую он давил в себе месяцами. — Она холодна ко мне, — вдруг вырвалось у него, будто признание, вырванное силой. Он говорил о Тее. — А вы… — он запнулся, с трудом подбирая слова, но его глаза говорили за него. — Вы… дорожите тем моментом, храните его, — он замолчал на миг, потупив взор. — И я, признаться, тоже его храню… Это было всё — последняя нить, удерживающая его. Его любовь к Тее покрылась льдом, оставив после себя пустоту, а наша общая, выстраданная тайна оказалась живой и тяжёлой, как цепь, сковывающая по рукам и ногам. Он медленно, как во сне, опустился перед скамьей на колени, бережно, с робостью, он взял мои холодные руки в свои и прижал их к своему лицу, к щекам, которые горели. В его жесте была не просьба, а отчаянная попытка остудить свой пыл, найти точку опоры. — Я не должен говорить вам это, — прошептал он в мои ладони, и его дыхание было горячим и неровным. — Это… неправильно, опасно. Я не стала спорить, вместо этого я высвободила одну руку из его хватки. Он замер, ожидая, что я оттолкну его, но я не оттолкнула. Мои пальцы коснулись его лица, повторили тот путь, что проделали однажды в темноте коридора. Провели по линии скулы, по щеке, к виску, где пульсировала жилка. Осторожно, как тогда, только теперь я видела то, до чего тогда лишь дотрагивалась: бледный шрам над бровью, тень усталости, отражение моей собственной боли в его зелёных глазах. — Неправильно, — тихо согласилась я. — Как и этот шрам, как и мой, и всё, что они с нами сделали… Моя рука опустилась на его шею, нашла пульсацию крови под челюстью, почувствовала, как сжались мышцы его горла от сдерживаемого напряжения. Он вздрогнул, его веки дрогнули. — Ваша светлость… не нужно, вы поставите себя под угрозу… Я того не стою. — Молчи, ты — единственное настоящее, что у меня есть в этом замке и сейчас… ты стоишь всего. И я сама наклонилась вперёд, медленно, давая ему время отпрянуть, отшатнуться, образумить меня. Он не отшатнулся. Мои губы нашли его в полутьме так же, как тогда, но теперь не было ни неожиданности, ни тьмы — была только ясная, страшная и невероятно простая правда. Не было страсти в привычном смысле, не было жара — только тишина, глубокая, всепоглощающая; было тепло, первое настоящее тепло, которое я чувствовала за бесконечно долгое время — оно шло от его губ, от его ладони, которая осторожно, будто боясь обжечься, прикоснулась к моей щеке, смахивая остаток слез. Было облегчение, чудовищное, грешное облегчение от того, что запрет нарушен, что замок сломан, что мы наконец признали то, что было между нами с того самого тёмного коридора. Этот поцелуй был горьким от слёз и солёным от морского ветра, залетевшего в сад и ещё в нём был вкус — не вина, как у Ренара, а чего-то простого и чистого, вроде воды и кожи, пахнущей ветром. Он был медленным, исследующим, полным немого вопроса и такого же немого ответа. Он был признанием в том, что мы есть друг у друга, что в этом аду мы — не одни. Когда мы наконец разомкнули губы, он не отстранился, его лоб касался моего, дыхание было неровным. — Простите, — прошептал он, но в его голосе не было раскаяния, была только огромная, всепоглощающая нежность, которая смыла весь его страх. — Не просите прощения, — ответила я, и мои пальцы сами потянулись к его лицу, коснулись шрама над бровью. — Ни за что. Мы сидели так, в лунной тишине беседки: два сломленных существа, нашедшие друг в друге не страсть, а тихий причал. Маленький, хрупкий, украденный у судьбы островок тепла посреди ледяного океана, его рука нашла мою и сцепила пальцы, не в порыве страсти, а с тихой, окончательной решимостью — не отпускать. Так просто, так невозможно…

Ренар

Вино было как жидкий огонь, но он не сжигал, лишь подогревал ту холодную, тошнотворную злость, что сидела у меня в груди с самого вечера. Селин, её лицо, когда я сказал это — не злобно, не гневно — с тем ледяным, безжизненным спокойствием, которое бесило меня больше любых слёз: «Это не способствует зачатию наследника, не так ли?» Идиотская фраза, идиотская ситуация, идиот я сам. Я швырнул кубок в камин, бронза глухо звякнула о камень, вино шипящим ручьём растеклось по углям. Мне нужно было с кем-то поговорить, облегчить душу. С тем, кто видел её — кто понимал игру. — Позвать Тею ко мне, сейчас же. Она вошла без стука, как и раньше, застыла на пороге, как тень в дверном проёме, и ждала. В её глазах не было страха, была всё та же настороженная, хищная внимательность, с которой она изучала меня у моря. — Твоя госпожа, — начал я, не глядя на неё, чтобы не выдать озноба, который пробегал по спине от всей этой ситуации. — Она… страдает? Вопрос прозвучал плоским эхом в тишине комнаты. Я ждал стандартного: «Её светлость в порядке», — или чего-то подобного. — Страдает ли вода, когда её режут? — её голос был тихим, без интонаций. — Она течёт и находит новые пути. Или… новые берега. Я медленно повернулся к ней. Что это значит? Загадки, вечно её проклятые загадки. — Говори прямо, тень. Я не в настроении для ребусов. Она помолчала, её взгляд скользнул по моему лицу, будто считывая уровень моей злости. — Она не плачет в своих покоях, ваше высочество — там слишком много глаз и ушей. Для слёз… и для других откровений… у неё есть другое место. Внутри что-то ёкнуло — острое, живое, как щель, в которую можно заглянуть. — Какое место? — Старая беседка в глубине сада, заросшая плющом — там она чувствует себя… в безопасности, — Тея чуть склонила голову, и в её голосе прозвучала странная, почти нежная нота. — Настолько, что может даже снять ту серебряную маску, которую вы так ненавидите. Первый крючок — она рассказала мне о лазейке в её броню, не о теле — о душе, где она голая, где её можно увидеть настоящей. Мои пальцы непроизвольно сжались. — Значит, у неё есть своя берлога, где она зализывает раны. Как жалко. Тея не ответила сразу, она перевела дыхание, и следующая фраза вышла тихой, но отточенной, как лезвие: — Не всегда одна. Иногда… тишина там бывает слишком живой, как будто её делят на двоих. Мир замер. На двоих? Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Мой ум, уже отравленный подозрениями после пикника, мгновенно сложил картинку. Селин, плачущая в беседке и… он. Вечно верный, вечно присутствующий. Пёс, который уже однажды осмелился прикоснуться к ней. — На двоих… — я повторил, и голос мой прозвучал чужим. — Мой верный пёс тоже, кажется, имеет слабость к ночным прогулкам. Какое… интересное совпадение. Я посмотрел на неё, ища подтверждения, отрицания, чего угодно, но Тея просто смотрела на меня, в её глазах не было ни злорадства, ни жалости — было лишь ожидание, как будто она не рассказала мне новость, а лишь подтвердила то, что я уже знал, но не хотел признать. — Совпадения — это то, во что верят глупцы, — произнесла она тихо. — Умные люди… видят узор. Она не донесла на свою госпожу, она провела меня к краю пропасти и дала заглянуть вниз, и сделала меня соучастником этой догадки. Яркая, жгучая злость сменилась холодным, пронизывающим интересом. Я подошёл к ней ближе. — И какой узор видишь ты, такая умная? — Узор из одиночества, ваше высочество. Он, как известно, сводит людей вместе, даже тех, кого, казалось бы, всё должно разводить в разные стороны. Её слова били точно в цель. Я махнул рукой в сторону стола с вином. — Выпей со мной, мне… надоело пить в одиночестве. Она, не колеблясь, взяла кубок и отпила — дерзко, стоя, как равная — это бесило и пьянило одновременно. Я снова налил себе, глядя на тёмную жидкость, и осушил кубок до дна, не поперхнувшись. — Знаешь, что самое смешное? — начал я, и слова потекли сами, вырываясь наружу, как гной из нарыва, под действием пьяной откровенности. — Я каждый раз придумываю новую гадость, чтобы оттолкнуть её, чтобы увидеть, как треснет этот её ледяной фасад, а она… просто смотрит и уходит, а затем приходит снова, как будто не понимает, что её здесь не хотят. Или понимает, но ей всё равно — её долг важнее, как и моё обещание самому себе… — я горько вздохнул. — Только моё обещание — отсылать её, а её — приходить. Мы как два осла, которые упёрлись лбами в одну и ту же стену, но с разных сторон. Я замолчал, и тишина наполнилась гулом собственных мыслей. Потом, почти шёпотом, слова, которые я никогда и никому не говорил, выскользнули сами: — А ведь я даже не знаю… как это делается. Не в теории, а так… чтобы сделать с ней. Я закатил глаза, пытаясь придать этому вид шутки, но смех вышел надтреснутым, болезненным. — Не правда ли, глупо? Наследный принц Эларии, которого пугает постель, — я засмеялся. Я ждал её колкости, едкой шутки, которая позволит мне снова надеть маску циника и пошутить над собой первым, но тишина затягивалась. Я рискнул взглянуть на неё. Тея стояла, держа кубок, и смотрела не на меня, а куда-то внутрь себя. Её лицо потеряло всю привычную дерзость. — Это не глупо, — сказала она. — Это… страх, но не того, что делать. Ты боишься того, что будет после. Я замер, чувствуя, как под кожей пробегают мурашки. — Того, как она посмотрит на тебя утром, — продолжала она, её взгляд стал пронзительным, будто она читала мои самые потайные мысли. — Того, что ты увидишь в её глазах — а потом и в глазах всего двора — подтверждение, что ты плохо справился, показал себя неудачником, у которого не всё… прошло гладко. А если она не забеременеет быстро — то подтверждением того, что это твоя вина. Горло сдавило, она вывернула меня наизнанку одной фразой. Чёрт возьми. Чёрт возьми! Она сформулировала тот самый кошмар, который будил меня по ночам и заставлял заливаться вином. Страх потерять лицо перед матерью, перед отцом… Потерять его окончательно. Тея помолчала, дав этим словам врезаться в сознание. Потом её голос смягчился, стал не аналитическим, а… почти сочувственным. — И решить это можно только одним способом. Сделать так, чтобы этого взгляда — того, самого страшного, растерянного — никто и никогда не увидел, чтобы он остался в темноте с тем, кто… не посмеется, кто не будет потом этим хвастаться или шантажировать, кто просто… поделится этим первым разом и унесёт память о нём с собой в могилу. Она медленно подняла на меня взгляд, на её щеках горел яркий румянец, но теперь он выглядел не стыдом, а огнём опасной, жертвенной решимости. — Найти того, с кем можно быть… просто человеком, который тоже ничего не знает, чтобы растерянность была разделена на двоих, чтобы первый раз был не экзаменом, а… открытием для обоих. Без последствий, кроме одной… Она замолчала, дав мне понять, о каком последствии идёт речь — о связи, которая будет крепче любой клятвы. Обратной стороной этого абсолютного доверия был абсолютный, смертельный шантаж. — Я… тоже не знаю, — выдохнула она, и это прозвучало как окончательное разоружение, как признание в родстве не только по боли, но и по этому неведению. — Я читала такие книги, но… никогда не заходила дальше чтения. Так что, видишь… мы в равных позициях: оба ничего не знаем, оба боимся. В её глазах теперь была не игра, была страшная, обнажённая правда предложения, от которого невозможно отказаться, потому что оно — единственный выход из ловушки. Я замер, мой ум, привыкший к хитросплетениям, отказывался верить в простоту и прямоту этого предложения. — Неужели я слышу это от тебя? — фыркнул я, но в звуке не было силы. — От той, что готова была разорвать меня на части за прикосновение?.. Признаться, я поражён. Я подошёл вплотную, поставив кубок на стол, изучая её лицо, ища подвох, ложь, скрытый расчёт, но видел только то самое смятение, которое когда-то с таким торжеством читал в её глазах после своих насильственных поцелуев. Только теперь оно было таким естественным и невинно-обезоруживающим. — Тогда… ты хотел доказать, что я тоже этого хочу, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Что во мне есть та же грязь, что и во всех остальных, что я не лучше. Ты добился своего, я хочу, но не так, как ты думаешь… «Почему», — это слово вертелось у меня на языке, но я не мог его выговорить. После всего, что я с тобой сделал… — Ты не хочешь опозориться перед ней, перед ними всеми. Хочешь быть не мальчишкой, который боится, а… — она искала слово, —… хозяином положения. Даже если это будет всего лишь исполнение долга. И я готова разделить с тобой это… Тут до меня наконец дошло. Весь ужасающий, невероятный масштаб её предложения — она готова стать… тренировочным полигоном, тайным соучастником, чтобы уберечь мою гордость. В глазах потемнело от бури эмоций: недоверие, насмешка, смущение, азарт и… стыд — жгучий, унизительный стыд оттого, что путь к моему «триумфу» лежит через эту жалкую, детскую неопытность. Я схватил её за подбородок — не с прежней силой, а почти отчаянно. — Я тебе не верю, мышка. Ты ведёшь какую-то игру… Объяснись! Какова твоя цель?! Власть? Защита? Чего ты хочешь?! Она не пыталась вырваться, её взгляд был спокоен и невыносимо ясен. — Моя цель была — выжить, пока ты не показал мне, что я — не просто тень. Что моя боль — моё оружие. Ты увидел меня настоящую, а они… — она кивнула в сторону двери, — …видят только лишь функцию: принцессу, наследника, двойника. Ты первый дал мне правду — самую страшную. Теперь я даю тебе свою — самую личную. Не для власти над тобой, а для… равенства в этой войне. Она положила свою руку поверх моей, сжимавшей её подбородок, её пальцы были холодными. — Ты издевался надо мной, чтобы раскрыть во мне жестокость, и ты нашёл её. Ты целовал меня, чтобы доказать мою порочность, и доказал её. Но под моей жестокостью была боль, а под порочностью… это: желание быть той, с кем ты будешь настоящим, даже если «настоящий» ты — это растерянный мальчик, который боится опозориться… Я приму это так же, как ты принял меня… Я отпустил её, словно обжёгшись, отступил на шаг. Её слова, её чудовищная, каменная искренность, разбивали все мои защиты в пух и прах. В её глазах я видел не расчёт, а отражение собственной, одинокой ярости и тоски по хоть какой-то правде. — Уходи, — вырвалось у меня хрипло, полным отвращения голосом — к ней, к себе, ко всему этому. — Сейчас же, я не хочу тебя видеть и слышать… этого. Она не спорила, просто кивнула — коротко, почтительно, и это «почтительно» было хуже любой насмешки. Развернулась и пошла к двери. Я смотрел, как её тень скользит по полу, как её рука тянется к ручке, и в этот момент, как щелчок, в голове сработал холодный, безжалостный механизм расчёта. Мать. Её вопрос: «Почему так долго не наступает беременность?» — скоро станет обвинением. Лекарь. Его осмотр, вердикт на весь двор: «Принцесса всё ещё невинна». И самое невыносимое… Она — моя жена, её тело, которое по праву должно принадлежать мне… Отдано ему… Если уж терять эту дурацкую невинность… Белая, чистая ярость, острая как лезвие, затмила всё. Нет, ни за что, не ему! Она моя — по праву, по договору, по закону, и если уж кому-то падать в этом нелепом танце неведения, то это должен быть я, и только я решаю, кто будет моим партнёром в этом падении. — Стой. Слово вырвалось хрипло, против моей воли. Она замерла, не оборачиваясь. Я подошёл сзади, не касаясь её. Голос был приглушённым, лишённым всего — даже злости, только усталость и горечь. — Твои условия… Наша тайна — она остаётся здесь. Никто никогда не должен узнать, ни намёка, ни даже взгляда, который можно истолковать двояко. Ты понимаешь? Ты будешь лишь служанкой при всех и… моей любовницей, — я едва выдавил из себя эти слова. –… Только здесь в темноте за закрытыми дверьми. Каждая фраза была пощёчиной самому себе. Я, принц, вынужден ставить условия двойнику без прав, служанке… Сплошное унижение. Она медленно повернулась, в её глазах не было торжества — была суровая, почти похоронная серьёзность. — Я обещаю и клянусь, что это останется между нами. Я резко кивнул. Сделка была заключена. Моя гордость, как окровавленный трофей, осталась валяться на полу, сраженная этим разговором. — Завтра после полуночи, — сказал я, и в голосе прозвучала последняя, жалкая попытка власти. — Не заставляй себя ждать… Она ответила лишь тем же почтительным кивком и вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком. Тишина, что обрушилась вслед за этим звуком, была густой, тяжёлой, как погребальный саван. Пахло вином, гарью и чем-то ещё — собственным поражением, позором — той самой «безвыходностью», о которой я так любил рассуждать, издеваясь над другими. Я стоял посреди комнаты, и внутри было пусто: ни злости, ни азарта, ни даже привычной скуки. Одна только ледяная, оголённая правда. Вот он, кульминационный момент, Ренар, великий принц-бунтарь, победитель! Горький спазм сдавил горло. Я проиграл. Не Селин, не матери, не короне. Я проиграл самому себе. Той версии себя, которую я так тщательно лепил годами — насмешливому, холодному, неуязвимому цинику, который презирает правила и плюёт на долг. Эта маска треснула сегодня вдребезги, и под ней оказался… испуганный мальчишка. Мальчишка, который не знает, как прикоснуться к женщине, которого загнали в угол необходимостью произвести наследника, который так боится выглядеть смешным, что готов заключить сделку со служанкой. Тень, девочка для битья, та, над чьей болью я так злорадствовал. Теперь она держит мою самую жалкую, самую унизительную тайну. И я… я согласился, я принял её условия. Я, наследный принц Эларии, буду тайком учиться этому у служанки, у двойника моей жены, потому что иначе… Иначе придёт мать, придёт лекарь и окажется, что я — не мужчина. Не способный даже на простой животный акт, а Селин… чёрт возьми, Селин может найти утешение в объятиях того самого пса, чей взгляд полон такой покорности, что мне аж тошно! Мысль ударила, белая и яростная, но уже слишком поздно. Решение было принято, гордость была принесена в жертву — не благородно, не добровольно — а трусливо, уродливо, из страха перед большим позором. И от этого осознания, от этой окончательной, бесповоротной потери себя — того, кем я притворялся, и тем, кем я, возможно, мог бы быть, — по моей щеке, назло всем моим правилам, всем насмешкам, всему цинизму, скатилась первая за долгие годы горячая, беззвучная, горькая слеза. Она была не раскаянием и не жалостью. Она была надгробным памятником тому принцу, каким я себя воображал и тому мужчине, которым мне отныне предстояло стать — мужчине, чья сила будет зиждиться на тайнах, чья власть будет пахнуть изменой, а первый шаг к трону будет сделан в темноте, на краю постели с чужой тенью. Я смахнул её тыльной стороной ладони, резко, будто стирая улику, но вкус соли на губах остался и пустота внутри — тоже. Нет, теперь я должен идти до самого конца. У меня уже нет другого выбора… И никогда не было.