Девочка для битья

Селин

Три месяца. Три месяца прошло с исчезновения Сайласа… Сначала я отсчитывала дни, потом недели, потом перестала. Время в моих покоях текло иначе — густое, тягучее, как остывающий мед, лишенное событий и надежд. Измерялось оно не восходами, а визитами. Визитами Ренара. Он приходил раз в неделю. Всегда вечером, всегда после того, как слуги доложили, что я одна. Никогда не стучал. Просто входил, и дверь закрывалась за ним с тихим, окончательным щелчком. Я научилась узнавать его шаги за дверью — ровные, быстрые, лишенные какого-либо ожидания, как шаги палача, идущего к хорошо знакомому месту работы. Я должна была ждать его. Сидя на краю кровати или стоя у окна. В первые разы я дрожала, потом дрожь ушла, сменившись холодной, каменной тяжестью внутри. Он не смотрел на меня. Его взгляд скользил по мне, как по предмету мебели. Иногда он даже не требовал, чтобы я раздевалась. Просто подходил, брал за плечи и разворачивал лицом к стене или к спинке кресла. Его движения были резкими, лишенными даже гнева — чисто механическими. Как будто он выполнял сложную, неприятную, но необходимую процедуру. — Не двигайся, — говорил он сквозь зубы в первый раз. И больше никогда ничего не говорил. Я не двигалась. Я научилась отключаться, находила точку на стене — трещинку, пятно, выщерблину в резьбе — и концентрировалась на ней. Мой разум уплывал куда-то далеко, в воспоминания о солнечных полянах Морвейна или в пустые, белые пространства собственного воображения. Тело мое существовало отдельно — объект, который терпел давление, грубость, короткие, резкие толчки. Сначала было больно. Потом стало просто… неприятно. Ощущение чужеродного вторжения, с которым нельзя бороться, и потому остается только затаить дыхание и ждать, пока оно закончится. Он заканчивал быстро. Почти всегда со сдавленным, хриплым звуком, в котором было больше досады, чем наслаждения. Потом отстранялся. Я слышала за спиной звуки — он поправлял одежду, откашливался. Потом шаги, удаляющиеся к двери. Щелчок замка. Тишина. И только тогда я позволяла себе выдохнуть. Дрожь возвращалась, мелкая, предательская. Я шла к тазу с водой, мыла руки, лицо, стирая с кожи не столько его, сколько само ощущение происшедшего. Оно не смывалось до конца. Оседало где-то глубоко внутри, слоями холодной грязи. Так было раз за разом. Неделя за неделей. Я привыкла. Это было страшнее всего — привыкнуть. Принять эту процедуру как неизбежность, как погоду. Перестать чувствовать даже отвращение. Просто… терпеть. А потом в одно утро я проснулась от знакомого, но опаздывающего спазма внизу живота. Ждала. Ничего. На следующий день — снова ничего. Грудь, всегда нежная, стала болезненно чувствительной, соски потемнели и саднили при малейшем прикосновении ткани. По утрам меня начинало мутить от запаха жареного мяса, который раньше я любила. Я молчала еще неделю. Боялась надеяться. Боялась, что это обман, новая пытка, но когда лекарь Элвин положил свою сухую, теплую руку мне на живот, провел осмотр и поднял на меня свои умные, ничего не выражающие глаза, я поняла. — Поздравляю, ваша светлость, — сказал он ровным, профессиональным тоном. — Вы в положении. Около шести недель. Все признаки налицо. Воцарилась тишина. Я ждала облегчения, радости, хоть чего-то, но внутри была только та же пустота, что и после визитов Ренара. Только теперь она была тяжелее. Это был не конец испытаний, а начало нового, куда более важного и страшного. Я положила руку на еще плоский живот. Там билась новая жизнь — моя и его. Залог моего спасения и моя новая, самая прочная цепь. С этого дня все изменилось снова, но уже не по моей воле. Лекарь Элвин отправился с докладом к королеве еще до того, как высохли чернила на его пергаменте, я не сомневалась. И уже через час дверь в мои покои распахнулась не обычным для служанки движением, а тем широким, властным жестом, который предваряет появление лишь одной женщины в этом замке. Астрея вошла, но не так, как всегда — прямая, с лицом, вырезанным из горного хрусталя. Нет, на её лице была улыбка — широкая, играющая лучиками в уголках глаз. Она светилась, будто внутри нее зажгли факел, и этот свет был таким неестественным и ослепительным, что мне захотелось зажмуриться. — Дитя мое! — её голос, всегда отточенный и благоговейный, прозвучал ласково. Это было страшнее крика. — Лекарь Элвин только что сообщил мне чудесную весть! Она подошла и, не спрашивая, взяла мои руки в свои. Её пальцы, всегда прохладные, сегодня горели неестественным жаром. — Наконец-то! О, я так молилась! Боги милостивы! Она не спросила, как я себя чувствую, не спросила, рада ли я. Она констатировала факт, как победу в долгой и изнурительной войне, в которой я была всего лишь… полем битвы. Удачно выбранным полем. С этого дня моя жизнь перестала быть моей. Астрея стала моей тенью, моим часовым, моей второй кожей. Она приходила утром, еще до завтрака, и оставалась до вечерних молитв. Распорядок был железным. Утренние молитвы к Богу и Богине-матери. «Чтобы даровали здоровья и благополучия будущему наследнику», — поясняла Астрея, складывая руки в жесткой, требовательной молитве. Завтрак — под её неусыпным взглядом. Она сама выбирала блюда: протертые каши, отварное белое мясо, тушеные овощи. Ничего острого, соленого, «возбуждающего». «Пища должна быть спокойной, как мысли», — говорила она, и я чувствовала, как мои мысли под её взглядом действительно цепенеют. Прогулки — короткие, размеренные круги по самому защищенному от ветра внутреннему саду. Она держала меня под локоть, будто я была хрустальной вазой, способной разбиться от неверного шага. Наши разговоры (вернее, её монологи) крутились вокруг одного: будущего сына. Чтения — она принесла тома по генеалогии их дома, по воинским уставам, по управлению поместьями. «Он должен впитывать это с молоком матери», — говорила она, и я сидела, положив руку на живот, слушая мерный голос, вещавший о налогах и династических браках, и думала, что мой ребенок еще даже не сформировался, а его уже заковывают в эти холодные, чужие доспехи. Обед и ужин — та же история. Инспекция каждой ложки. Вечерние беседы — она рассказывала о своей беременности. О том, что я должна знать, как будущая мать. Её доброта была страшной, потому что в её основе не лежало ни капли любви ко мне. Это была доброта садовника к особенно ценной, наконец-то давшей плод ветви. Её ласка была инструментом контроля, её улыбка — знаком одобрения работы инкубатора. Иногда, ловя на себе её взгляд — теплый, сияющий, полный неподдельной нежности — я понимала: она видит не меня. Она видит мое чрево. Видит продолжение своей крови, свой бессмертный триумф. Я была сосудом. Драгоценным, хрупким, требующим ухода, но всего лишь сосудом. И в эти моменты одиночество накрывало меня такой ледяной волной, перед которой одиночество тех трех месяцев казалось почти желанной свободой. Раньше я была ничем. Теперь я была чем-то, но этим «чем-то» была не Селин. Я была функцией, носителем, и в этой новой роли не было места ни слезам, ни страхам, ни воспоминаниям о запахе кожи и грубого мыла, ни мысли о зеленых глазах, смотревших на меня как на человека. Здесь было только долженствование, и улыбка королевы, сиявшая над моим проклятым, благословенным животом, как холодное, безжалостное солнце.

Тея

Он лежал на спине, уставившись в темный полог кровати. Воздух в комнате был тяжелым и теплым, пахнущим нами, догоревшими свечами и все той же, непроглядной тоской. Моя рука лежала у него на груди, ладонью чувствуя ровный, слишком ровный стук его сердца. Не учащенный от страсти, не замедленный от умиротворения. Просто биение — механическое, как тиканье часов в пустой комнате. Я обняла его, прижимаясь голой кожей к его боку, проявляя нежность. Он не отстранился, но и не ответил на объятие. Просто лежал, как камень, который грели, но внутри он оставался холодным. — О чем вы думаете, мой принц? — спросила я тихо, губами касаясь его плеча. Вопрос был частью ритуала, ключом, который иногда открывал дверь. Сначала — долгое молчание, потом он вздохнул, и этот вздох был таким усталым, будто он нес на плечах весь вес замковых башен. — Об отце, — выдохнул он устало, и в этом выдохе было все: презрение, страх, бессильная ярость. Я ждала, просто водила пальцами по его ребрам, легкими, гипнотизирующими кругами. — Он не хочет открытой войны, — продолжил Ренар, и его голос стал плоским, как будто он зачитывал скучный доклад. — Война — это громко, дорого. Непредсказуемо. Он ненавидит непредсказуемость. «Он» всегда означало Золтана — короля. — Он хочет… медленного разложения, — Ренар повернул голову и посмотрел на меня, и в его глазах в свете тлеющих углей мелькнуло что-то похожее на отвращенное восхищение. — Он посылает не солдат в Вальгрию, а золото для подкупа. И намеки, яды для ушей. Он покупает советы их лордов, подбрасывает улики их военачальникам, финансирует банды разбойников у них на дорогах, чтобы они сами себя съели изнутри. Чтобы, когда мы переступим их порог, нас встретили не мечами, а… просьбами о защите. Циничный гений, не правда ли? Он говорил это, а я слушала, и мой мозг, отстраненный от рук ласкающих его тело, работал с холодной четкостью. Подрывная работа, длительная… Не война, а медленное удушение. Это давало время, много времени, и создавало хаос, в котором можно было бы найти свою выгоду. — А тебе? — спросила я, целуя его ключицу. — Какая роль отведена в этом… гениальном плане? Он фыркнул, и в этом звуке не было юмора. — Моя роль? Сидеть здесь, быть принцем, участвовать в советах и выслушивать, как он срывает с меня последние клочья достоинства перед его советниками. — Он замолчал, сжав кулак. — На последнем совете… он сказал, что доверить армию, даже для «миротворческой миссии», такому неженке — все равно что послать ягненка во главе волчьей стаи. Что за мной не пойдут, я не воин. Его собственный сын — позор. Боль в его голосе была настоящей, острой, но для меня это был не сигнал к сочувствию. Это была информация. Золтан не просто презирал Ренара. Он публично дискредитировал его, только вот зачем… Я приподнялась на локте, чтобы видеть его лицо. — Значит, тебя оставляют в стороне? — спросила я, и в моем голосе намеренно прозвучала капля разочарования. Не за него, за его положение, которое было моим инструментом. Он посмотрел на меня, и в его взгляде вдруг вспыхнула яростная, обреченная искра. — Оставляют? Нет, это хуже. Он хочет… использовать меня как знамя. Красивое, позолоченное, но пустое внутри. Мне велено быть в столице. «Для поддержания морального духа войск и демонстрации единства династии». Демонстрации. Я — живая демонстрация. Картинка. Мне даже меч в руки не дадут, Тея. Боятся, что я порежусь или, не допусти бог, направлю его не в ту сторону. Он говорил с горькой иронией, но я слышала за ней смертельный страх. Страх быть выставленным на посмешище. Страх оказаться ненужной фигурой в игре, где ставки — жизнь и смерть. В этот момент в дверь постучали — легко, почтительно. Ренар вздрогнул, как будто его поймали на чем-то постыдном. — Войдите! — крикнул он раздраженно, натягивая на себя простыню. Вошел слуга, не поднимая глаз. — Ваше высочество… принцесса. Ей… стало дурно в саду. Лекарь Элвин уже с ней. Королева приказала доложить вам. Ренар замер, на его лице не было ни беспокойства, ни страха. Было лишь холодное, мгновенное пересчитывание вариантов. — Жива? — спросил он коротко. — Да-да, ваше высочество! Просто слабость, головокружение… — Хорошо, можешь идти. Слуга исчез. Ренар откинулся на подушки и закрыл глаза. — Слабенькая, — пробормотал он безразлично. — Наверное, будет выкидыш. Было бы логично. Его цинизм был броней, но я видела, как напряглись его плечи явно не из-за Селин. Из-за того, что его единственная на данный момент официальная функция — произвести наследника — могла дать сбой. И тогда его положение стало бы еще более шатким. Вот он, момент. Окно, в которое можно просунуть клин. Я мягко положила руку ему на лоб, будто утешая. — Ей нужен полный покой, — сказала я тихо, как бы размышляя вслух. — Королева, наверное, заберет к ней всю свою свиту, чтобы самой за всем следить. Чтобы ничего не угрожало… вашему наследнику. Я сделала паузу, давая ему додумать. — А у вас… кто теперь будет следить за покоями? Приносить то вино, которое вы любите? Отсеивать тех, кто приходит с пустяками? После истории с Сайласом… — я произнесла имя четко, как укол, — доверять можно не каждому. Особенно теперь, когда… столько всего происходит в королевстве. Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде не было страсти, была усталая расчетливость — та же, что и у меня. — Ты предлагаешь себя? — спросил он. — Официально? Я пожала плечами, изображая практицизм. — Весь замок и так считает меня вашей любовницей. Пусть лучше считают служанкой, у служанки есть обязанности. У любовницы — только сплетни. Служанку не обсуждают, её… принимают как данность. Он смотрел на меня еще несколько секунд, потом кивнул — резко один раз. — Хорошо. С завтрашнего дня сделаю назначение — ты моя личная служанка. Распоряжайся покоями, никого ко мне без моего прямого приказа не пускай. И… — он отвернулся к стене, заканчивая разговор. — Сделай, чтобы она, — он кивнул в сторону покоев Селин, — больше не падала в обморок. Скажи Элвину, чтобы делал все, что в его силах. У нее одна задача сейчас. — Выносить дитя, — тихо закончила я за него. Он не ответил — снова уставился в полог, в свое внутреннее никуда, но приказ был отдан. Дверь, в которую я так долго стучалась, теперь была официально открыта. Я прилегла рядом, чувствуя, как в груди разливается не тепло, а холодное, острое торжество. Он был сломан, его отец презирал его, его жена была не более чем слабым цветком. А я — тень — только что получила право на существование в официальных бумагах. Это было больше, чем власть через постель. Это была легитимность. Крошечная, служебная, но легитимность. И пока он пытался убежать от всего в сон, я уже составляла список в уме: что сделать в первую очередь, какие слуги тут лишние, какие бумаги могут «случайно» оказаться в моих руках, и как использовать слово «по приказу его высочества», которое теперь будет моим щитом и мечом. Внезапная слабость Селин оказалась не помехой. Она была подарком. И я знала, кому за него мысленно сказать спасибо — той самой хрупкой принцессе в своей позолоченной клетке, которая, сама того не зная, только что вручила мне ключ от всех дверей.

***

Моя новая коморка была в том же сыром крыле, что и старая клетка Сайласа. Она пахла плесенью и отчаянием прошлых обитателей. Я бросила в угол узелок с жалким скарбом — символ новой, легальной должности. Спала я там редко. Моим настоящим местом были покои принца, где я была нужна, где мое присутствие стало частью обстановки. Но сама бумага о назначении, лежавшая в сундучке у постели, грела меня надежнее любого камина. «Официально», — это слово стало моим талисманом. Пока я обустраивала свой призрачный быт, покои Селин превратились в святилище. Туда перебралась добрая половина свиты королевы — фрейлины с лицами, как у сторожевых псов, и сама Астрея, проводившая у её ложа долгие часы. Они читали молитвы, пели псалмы, шептались. Со стороны это могло выглядеть как трогательная забота. Я, наблюдая украдкой, видела другое: осаду. Селин была заперта в кругу бдения, где каждый вздох, каждый глоток воды был под контролем. Несладкая участь. Её положение теперь было публичным, освященным молитвами. Я почти жалела её. Почти. Моя задача была иной. Я должна была сделать так, чтобы Ренар почувствовал разницу между тем, как ему «прислуживали» раньше, и тем, как это буду делать я. Сайлас был мальчиком, который исполнял все по принуждению. Я же стала той, кто был в этом заинтересован. Я начала с малого. Не просто подавала завтрак — я узнала, какой сорт меда он предпочитает к овсянке, и следила, чтобы он был всегда на столе. Не просто приносила одежду — я отбирала камзолы, которые делали его плечи шире, а взгляд — менее уставшим. Я изучала расписание дворцовых дел и научилась подсказывать шепотом: «Сейчас выйдите в восточный сад, там гуляют супруги влиятельных вельмож — улыбнитесь, кивните», или: «Не поднимайте тему налогов на совете сегодня, лорд Фарринхем с утра в дурном настроении из-за подагры». Сначала он слушал с отстраненным любопытством, потом — с удивлением, когда мои мелкие советы начинали давать результат. Люди кивали ему чуть почтительнее. Шепотки за его спиной стихали. Он не стал любимцем двора, но перестал быть всеобщим посмешищем. Затем пришло время для большего жеста. Когда Элвин окончательно подтвердил стабильность беременности Селин, я предложила Ренару: — Объявите народу и раздайте от вашего имени хлеб и мясо беднякам у городских стен. Пусть молятся за здоровье принцессы и… наследника. Он поморщился: «Лицемерие». — Политика, — поправила я холодно. — Дешевая цена за лояльность толпы. Он сделал, как я сказал. Объявление было встречено колокольным звоном. Раздача еды — слезами благодарности и криками: «Да хранят боги нашего принца и его дитя!». Я стояла чуть позади, наблюдая, как он, с показным величием, кивает толпе. В его спине впервые за долгое время не было сгорбленности поражения. Была прямая, хоть и натянутая, линия долга, который наконец-то принес хоть какую-то отдачу. Народное признание, пусть и купленное, было наркотиком посильнее вина. Он начал к нему привыкать. И тогда я задумалась о следующем шаге. О самой слабой его позиции — о воинах, о насмешках отца про «неженку». Мы не могли сделать из него героя за день, но мы могли создать иллюзию компетентности, интерес к делу. — Вам стоит посетить оружейные и кузницы, — сказала я ему как-то утром, подавая черный хлеб с тмином, который он теперь любил. — Не для показухи. Поговорите с кузнецами о новой стали из Морвейна. С инженерами — о разрабатываемых машинах. Спросите их мнение. Они годами не видят никого выше начальника караула. Они будут польщены, а слово разнесется по казармам: принц не просто пьет в своих покоях, он интересуется делом. Он колебался, но жажда хоть какого-то уважения, особенно в той сфере, где его так унизили, оказалась сильнее. Мы пошли в оружейные. Я сопровождала его, закутав лицо в темную вуаль простой служанки, скрывавшую мои черты. Я была невидимой, тихой советчицей. В душных, пропахших дымом и потом кузнях произошло чудо. Ренар, вынужденный говорить не о придворных интригах, а о металле, о закалке, о весе меча, ожил. Он задавал вопросы — неглупые, технические, те самые, что я ему подсказала накануне, но задавал их с искренним любопытством. А кузнецы, эти громадные, закопченные мужчины с руками, покрытыми ожогами, отвечали ему с удивленным и растущим уважением. Они видели не изнеженного принца, а благородного господина, который снизошел до их мира и говорит на их языке. Один старый мастер, вытирая пот с лба, даже сказал, хрипло рассмеявшись: «Ваше высочество, да вы в металле толк понимаете! Не то что некоторые наши командиры, только и знают, что кричать да угрозы пускать». Ренар вышел оттуда с другим выражением лица. Не торжествующим, но… очищенным. На нем не было унизительного румянца смущения. Была легкая усталость и странное, новое чувство — причастности. Он прикоснулся к миру мужчин, мира силы и ремесла, и его не оттолкнули. По дороге назад он спросил тихо, не оборачиваясь: — Откуда ты знала, что это сработает? Я шла за ним на почтительной дистанции, как и положено служанке. — Все просто, — ответила я так же тихо. — Людям нужно, чтобы их видели. Даже короли забывают эту истину. Вы их увидели, они это запомнят. Он ничего не сказал, но в его молчании я услышала не прежнюю пустоту, а раздумье. Он начал видеть не только стены своих покоев — он начал видеть инструменты, с помощью которых можно было бы эти стены если не сломать, то хотя бы поцарапать. А я смотрела на его спину и думала о другом. Я только что заставила кузнецов и инженеров, столп военной машины Эларии, взглянуть на принца по-новому. Это был крошечный, почти невидимый сдвиг, но в политике, как и в кузнечном деле, именно такие сдвиги, накапливаясь, меняют форму металла. Или ломают клинок. Моя роль менялась. Из утешительницы, из тайной любовницы, я превратилась в того, кто создает его репутацию. Это была более сложная и опасная работа, но впервые за долгое время я чувствовала не просто удовлетворение от мелкой мести или кратковременной власти. Я почувствовала вкус к строительству, даже если здание, которое я помогала возводить, было обречено рухнуть. Пока оно стояло, под его крышей было мое место, и я намеревалась сделать это место незыблемым.

***

Воздух в коридоре был прохладным после запаха его покоев. Я вышла, стараясь, чтобы шаги не звучали слишком быстро, слишком похоже на бегство. Успех дня — его задумчивое, почти уважительное молчание после визита в кузницы — сидел хрупкой птицей в груди. Её нельзя спугнуть. И тогда из двери покоев Селин, прямо напротив, вышла она — Астрея. Лицо её было сосредоточенным, усталым, но в глазах горел привычный, неусыпный огонь контроля. Она прикрыла за собой дверь с такой тихой, бережной тщательностью, будто закрывала ракушку с жемчужиной внутри. Наши взгляды встретились. Я замерла, затем опустилась в низкий, почтительный поклон, скрывая лицо. Сердце заколотилось — не от страха, а от мгновенного, холодного расчета. Этот коридор был нейтральной территорией, но в эту секунду он стал полем боя. — Встань, — её голос прозвучал ровно, без эмоций. — Подойди. Я выпрямилась и сделала несколько шагов, останавливаясь на почтительной дистанции. Она окинула меня взглядом — с головы до ног. Её глаза отметили мое простое платье, слегка растрепанные волосы, которые я не успела поправить, легкий румянец, еще не сошедший с кожи, шрам на лице. Она все увидела и все поняла. — А ты не теряешь времени зря, — произнесла она наконец. Каждое слово падало, как отточенная льдинка. — Назначили служанкой моего сына, значит. Это не был вопрос. Скорее констатация факта. Я молчала, опустив глаза. Лучшая защита — видимость покорности. — Я слышала о его… успехах в последнее время, — продолжила она, и в голосе прозвучала легкая, едва уловимая нота — не одобрения — интереса. — Раздача еды беднякам. Этот внезапный интерес к оружейне. Он стал появляться на людях… совсем в другом виде. Она сделала паузу, давая мне понять, что связывает эти точки в единую картину, и что картина эта ей видна. Она знала источник. — Ты умная девочка, — констатировала Астрея. — И хорошо, что приносишь пользу моему сыну и его будущему. Тут она сделала шаг вперед. Я почувствовала, как холодный воздух вокруг нее сгущается, наполняясь запахом ладана и сухой, безжалостной власти. — И только поэтому, — её голос понизился до опасного шепота, который, однако, несся по пустому коридору с четкостью колокола, — я закрою глаза на то, что происходит между вами за закрытыми дверями. Не думай, что я не знаю. Но я… понимаю. Молодость, чувства. Беременная, хрупкая супруга, которая сейчас должна думать только о своем долге… Ему нужно где-то выплескивать то, что он считает страстью. И пока это служит его пользе, а не вредит — пусть будет. Пусть это будет твоей заботой… Это было не дозволение, скорее договор — грязный, циничный, основанный на холодной целесообразности. Мне дозволялось быть его любовницей и советчицей, потому что это укрепляло её династию. Я была полезным инструментом в руках мастера, который следил, чтобы инструмент не затупился и не повернулся против него. И теперь ответственность за его «чувства» возлагалась на меня. Удобно. — Я рада, что моя скромная служба находит ваше… понимание, ваше величество, — выдавила я, голосом, натренированным на полное отсутствие тона. Она кивнула, словно поставив галочку в невидимом списке дел. — Смотри, чтобы так и оставалось. Его будущее — это будущее Эларии. И будущее… — её взгляд на мгновение стал острым, как шило, и метнулся к закрытой двери покоев Селин, — того, что теперь является нашей общей надеждой и главной заботой. Все, что служит этой надежде, имеет право на существование. Все, что мешает… исчезает. Понятно? Она не сказала «ребёнок» — просто «наша общая надежда», включая меня в этот круг. Это было одновременно и признание, и обязанность. — Совершенно понятно, ваше величество. Она еще секунду постояла, изучая меня, будто последний раз проверяя качество стали, а затем, не сказав больше ни слова, повернулась и пошла прочь, её темный силуэт растворился в сумраке длинного коридора. Я осталась стоять одна. В ушах звенела тишина, а в мозгу бушевал вихрь. Страх — ледяной и мгновенный, от осознания, что за мной наблюдает такой хищник. Злость — горькая и едкая, на то, что меня так цинично оценили, поставили на место и взяли на короткий поводок. И… торжество. Потому что в её словах я услышала не только угрозу, но и признание моей эффективности. И больше того — я услышала ключ к куда более интересной, опасной игре. «Наша общая надежда». Ребенок. Наследник. Будущий король. Астрея только что дала мне понять, что главное — не Ренар с его жалкими страстями. Главное — продолжение династии. И пока я служу этой цели, я не просто в безопасности — я нужна. Более того, я была вписана в проект на самом высоком уровне. Мысль, которая раньше была смутной, отдаленной мечтой, теперь обрела четкие, ледяные очертания. Ренар был сломанным, ненадежным звеном, но моим звеном. А через него можно было дотянуться до того, кто придет после — до чистого листа, мальчика, которого будут воспитывать как короля. Кто будет формировать его сознание, если его кровная мать — слабая, сломленная Селин, запертая в четырех стенах под присмотром той же Астреи? Кто будет рядом, когда он начнет задавать вопросы? Я медленно пошла к своей каморке, но уже не чувствовала её убожества. Я чувствовала твердую почву под ногами — тяжелую, каменистую, смертельно опасную, но почву. Астрея, сама того не ведая, только что наметила мне путь — не путь тайной любовницы и не путь бегства — путь тени при троне. Путь к сердцу власти. Я вошла в свою каморку, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В груди билось не сердце, а молот амбиций. Свобода где-то там, в неизвестности, казалась теперь бледной и пустой абстракцией, а здесь, в этом каменном гнезде интриг, мне только что официально позволили строить свое гнездышко у самого основания будущего трона. И я знала, что буду строить его не из перьев нежности, а из холодного, расчетливого камня. Камня, который однажды может стать фундаментом. И если где-то глубоко внутри шевелилось что-то похожее на обиду — на то, что меня оценили лишь как полезный инструмент, — я давила это чувство, как гадюку. Обижаться могли такие, как Селин. У меня не было на это права. У меня был только путь вперед.