Девочка для битья

Селин

Утро пришло не с розовым светом за окном, а с тупой, глубокой пустотой внизу живота. Я проснулась одна. Простыня рядом была холодной и смятой, на подушке — лишь вмятина от чужой головы. Воздух в комнате казался спертым, пропитанным запахом догоревших свечей, грубого мыла и чем-то еще — острым, чужим, мужским. Запахом Сайласа — им пахло все одеяло. Я лежала неподвижно, прислушиваясь к новым ощущениям в теле. Острой боли не было, лишь глухая, ноющая память о ней, странная пустота и легкая болезненность в мышцах бедер, как после долгой верховой езды. Это было похоже на заживающую рану — уже не кровоточащую, но напоминающую о себе при каждом движении. Я дотронулась пальцами до кожи ниже пупка, будто пытаясь нащупать следы вчерашнего вторжения, но нашли лишь гладкость и тепло. Все изменилось внутри. Я стала другой, и этот новый, незнакомый ландшафт моего тела пугал своей тишиной. Он ушел, не дождавшись, пока я проснусь, не попрощавшись. Просто исчез, как тень, как и положено слуге. Эта мысль кольнула в сердце острее любой физической боли. Мы делили самую страшную и интимную тайну, а он даже не оставил мне шанса встретить его взгляд на рассвете, чтобы понять — что теперь? Было ли это для него только долгом? Или в его тихой заботе, в последнем жесте жертвы было что-то… большее? В дверь постучали. Я вздрогнула и натянула одеяло до подбородка, как девочка, пойманная за шалостью. — Войдите, — голос прозвучал хрипло. Вошла служанка с кувшином теплой воды для умывания, её взгляд, привычно опущенный в пол, на секунду скользнул по кровати, по двум смятым подушкам, и я поймала в нем быструю, как вспышка молнии, оценку. Ни удивления, ни осуждения — лишь констатацию факта: принцесса провела ночь не одна. Она молча поставила кувшин на стол, а рядом — глиняную кружку с дымящимся травяным настоем. — Ваша светлость просила это вчера вечером, — тихо сказала она. — Но когда я принесла, в покоях уже никого не было, и свет погас. Решила не тревожить. «Никого не было». Значит, она стучалась и, не получив ответа, ушла, решив, что я сплю, но свет горел, когда Сайлас был здесь. У меня похолодело внутри. — Спасибо, можешь идти, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Оставшись одна, я умылась, смывая с лица следы слез и соли. Вода казалась жидким льдом. Я выпила горячий успокаивающий настой — теперь уже не как символ отчаяния, что я сочинила находу, а как необходимое лекарство, шаг в моем новом, страшном плане. Затем надела самое простое, но дорогое платье цвета слоновой кости. На лице — серебряная маска: больше не щит, а маска траура по той девушке, которой я была еще вчера. Мне предстояло пройти самое страшное испытание. Осмотр. Я шла по коридорам, и каждый шаг отдавался тупым эхом внизу живота. Я боялась не боли, а опытного взгляда лекаря, который одним прикосновением поймет, что кровь сошла лишь несколько часов назад, а не неделю или месяц. Это был бы конец. Покои королевы Астреи были залиты холодным утренним светом. Сама королева восседала в кресле у камина, а у кушетки с ширмой стоял лекарь. — Дитя мое, — ласково произнесла Астрея, но её глаза были как два сапфира — холодными. — Лекарь здесь, чтобы убедиться, что ты здорова и что брак… приносит свои плоды. Не волнуйся, это быстро. Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Лекарь подвел меня к ширме, его прикосновения были профессиональными, безличными. Он измерял пульс, заглядывал в глаза и горло, прослушал дыхание. Потом попросил лечь. Его пальцы мягко, но уверенно надавили на низ живота. Я зажмурилась, ожидая вопроса, взгляда, разоблачения. Он помолчал, его пальцы на секунду замерли — он почувствовал невидимую отечность, свежее напряжение тканей. Он знал. — Ваше Величество, — обратился он к королеве, не меняя тона. — Принцесса несколько возбуждена и утомлена, что естественно для молодой женщины в первые месяцы брака. Матка в тонусе, что является хорошим признаком. Признаков беременности на столь раннем сроке, конечно, не выявлено. Я открыла глаза. Он смотрел не на меня, а куда-то в пространство над моим плечом, его лицо было непроницаемой маской ученого. — Все в порядке? — уточнила королева, и в её голосе прозвучала легкая тревога — не за меня, за династию. — Совершенно, Ваше Величество. Её светлости рекомендован покой, хорошее питание и… частые супружеские утехи для закрепления результата, — он произнес это сухо, как читал бы лекцию. Ни единого намека на то, что эти «утехи» оставили на мне следы всего несколько часов назад. Невероятно. Он солгал… Или просто умолчал? Но почему? Астрея выдохнула, и её лицо смягчилось на долю секунды. — Спасибо… Селин, дитя, ты можешь идти. Отдохни, помни о рекомендациях. Я вышла из-за ширмы, дрожа как осиновый лист, но держа голову высоко. Мой путь лежал к двери. Я не обернулась. Сердце билось так, будто хотело вырваться из груди. Он покрыл меня. Почему? Кто его попросил? Или он сам решил? Мысли путались. Я вышла из покоев королевы. Но это не конец. Это лишь отсрочка. Лекарь сказал… частые супружие утехи. Значит, так и должно быть. Нужно действовать сейчас. Прямо сейчас, пока удача на моей стороне, пока страх не парализовал меня снова. Нужно прийти к нему и потребовать того, что положено мне по праву. Того, что разом прекратит все эти осмотры, эти взгляды, этот ужас. Он должен. Он ОБЯЗАН. И, подстегиваемая этой новой, хрупкой и безрассудной яростью, я решилась на то, чего бы никогда не сделала ранее.

Ренар

Свинцовый привкус похмелья, не смытый с языка, был ничто по сравнению с горечью, поднимавшейся из самого нутра. Я стоял у камина в своих покоях, тупо глядя на тлеющие угли, но видел не их. Я видел полутьму, в которой растворялись её черты, когда она вела этот проклятый танец. Видел собственное отражение в её глазах — не принца, а растерянного мальчика, отдавшего бразды в руки служанки. И ощущал на себе липкое, теплое доказательство её победы и моего поражения. Она забрала не просто мою первую ночь. Она забрала контроль, и это было невыносимо. — Ваше высочество. Я вздрогнул, у порога стоял слуга в поклоне. — Королева Астрея просит вас к себе. Немедленно. Мать. Конечно… Что ей вновь нужно? Наверное, очередные вопросы о наследнике. Как всегда. Я кивнул, не оборачиваясь. Пусть ждет. Я намеренно медлил. Переоделся в свежий, строгий камзол, будто облачаясь в доспехи. Каждый вздох казался мне предательством — слишком глубоким, слишком живым. Внутри все было выжжено дотла, осталась только холодная, звенящая пустота и острая, как бритва, злоба. На кого? На Тею? На себя? На весь этот проклятый замок с его глупыми правилами? В покоях матери пахло ладаном и властью. Она сидела в своем высоком кресле, а рядом, склонившись над столом с пергаментами, стоял придворный лекарь. При виде его сухой, аскетичной фигуры у меня внутри что-то екнуло. Не к добру. — Сын мой, — Астрея жестом пригласила меня подойти. В её голосе не было материнской нежности. Была озабоченность управляющего поместьем, обнаружившего брак в счетах. — Элвин только что осмотрел твою супругу. Я промолчал, лишь слегка склонив голову в знак того, что слышал. Взгляд мой упал на лекаря. Тот смотрел на меня с профессиональным, лишенным всякой эмпатии интересом. — Состояние принцессы удовлетворительное, — начал он, и каждое его слово падало, как камень в воду тихого пруда. — Однако, для полноты картины и выявления возможных… препятствий для зачатия наследника, мне необходимо задать вашему высочеству несколько вопросов. Сугубо медицинского характера. Препятствий — за этим словом стояло обвинение. В чем?.. — Спрашивайте, — выдавил я сквозь зубы. Вопросы были хуже любой пытки. Каждый — точно рассчитанный удар ниже пояса, прикрытый врачебным жаргоном. — Бывают ли у вас ночные поллюции, ваше высочество? С какой частотой? Я возмутился. Какой позор… — Бывают… иногда, — процедил я сквозь зубы. — Насколько крепка и продолжительна эрекция во время полового акта с супругой? Черт бы его побрал! Я бы знал, если бы он у нас был! — Я не следил за временем, если вам интересно, — доктор не отреагировал на мою колкость. — Испытываете ли вы боль или дискомфорт при семяизвержении? — Нет. Только стыд и уязвимость — хотелось добавить, но я промолчал. — Не было ли в роду случаев мужского бесплодия? А это мне откуда знать? Здесь вмешалась Астрея и заверила, что с этим все в порядке. — Благодарю за откровенность, — лекарь сделал пометку на пергаменте. — Для окончательного исключения физиологических причин, я бы рекомендовал осмотр… — Нет, — мое слово прозвучало тихо, но с такой силой окончательности, что лекарь отступил на шаг. — Осмотра не будет. Обойдемся. В воздухе повисло напряжение. Лекарь перевел взгляд на королеву. Та медленно кивнула. — Как угодно, ваше высочество. В таком случае, я могу выписать вам общеукрепляющие настои, тонизирующие мужскую силу. Шалфей, ятрышник… — Сделайте, — оборвал я его. Мне было все равно, пусть хоть отрава. Лекарь склонился в почтительном поклоне и вышел, оставив меня наедине с матерью. Дверь закрылась с тихим щелчком. — Зачем? — спросил я, не глядя на нее. Голос мой был плоским, лишенным интонаций. — Зачем нужен был этот допрос? — Лекарь уже осмотрел Селин, — ответила Астрея с ледяным спокойствием. — Для понимания всей картины он должен был поговорить и с тобой. Это стандартная практика. Я повернулся к ней, в её глазах я искал насмешку, осуждение, но нашел лишь холодную, аналитическую озабоченность. — И что же он понял из этой «картины»? Королева вздохнула, и в этом вздохе прозвучала усталость. — Он понял, что вы с супругой исполняете свой долг, но пока что она не понесла. Значит, нам нужно поддержать ваше здоровье. В этом нет ничего постыдного, мой дорогой. Её слова повисли в воздухе, и в моем сознании они отозвались не так, как она предполагала. «Исполняете свой долг». Но я его не исполнял. Никогда. Не касался её. А значит… Значит, она… Логический вывод вонзился в мозг, как раскаленная игла. Если она не девственница (а врач, осмотревший её утром, этого не заметил или… не стал замечать?), и если это не я… то кто? Пазл, который я отказывался складывать, собрался сам, с чудовищным, оглушительным щелчком. Её взгляды на пикнике: быстрые, украдкой, полные какого-то странного понимания, брошенные в сторону слуги. Моего слуги… Мое приказание вчера. «Освободи его от обязанностей на весь день». Чтобы не мешался. Весь день. Свободный. Сайлас. Имя ударило в висок, как молот. Он… он посмел. Каменная маска приросла к моему лицу. Я чувствовал, как под ней бушует извержение — ревность, оскорбленная гордость, ярость собственника, чью вещь тронули. Чью законную вещь… Меня обманули, выставили дураком! И теперь матерью мне выписывают тонизирующие настои, будто я импотент, в то время как моя жена раздвигает ноги для сына изменника! — Мне нужно идти, — сказал я, и мой голос звучал так ровно, что даже сам себе я показался чужим. Не дожидаясь ответа, я развернулся и вышел. Шел по коридорам быстро, почти бежал, но не от чего-то, а к чему-то. К месту, где можно было бы излить эту лаву ненависти, не разнеся при этом вдребезги весь замок. Я ворвался в свои покои, захлопнув дверь так, что с позолоченной ручки сорвалась кисть. Дышал тяжело, сердце колотилось где-то в горле. Что делать? Вызвать стражу, притащить его сюда, выпороть до смерти? Слишком просто. Слишком быстро и никаких прямых доказательств, только моя догадка. Его слово против моего? Нет, даже не слово. Он просто молчал бы, принимая удары, как всегда. И это бесило еще больше. Нужно было что-то другое. Что-то, что восстановило бы баланс, что доказало бы и ей, и ему, и мне самому, кто здесь хозяин. Кому она принадлежит по праву, по закону, по крови. Мысли метались, как пойманные в клетку птицы, не находя выхода, и в этот момент дверь снова распахнулась. Ворвалась она — Селин, её лицо было бледным, глаза горели каким-то новым, чужим огнем — требованием, вызовом. Я ещё не видел её такой. — Ренар! Ты должен… мы должны сейчас же консумировать наш брак! — выпалила она, и в её голосе звучала не просьба, а ультиматум. Но неубедительный, испуганный, словно загнанный в ловушку зверь, и я это почувствовал. Это было последней каплей. Смех, горький и ядовитый, вырвался у меня из груди. Я медленно повернулся к ней, и вся накопленная злоба, весь холод, вся ярость заструились в моих словах, обретая форму. — За меня это уже сделали, не так ли, дорогая жена? Она застыла на месте, будто превратилась в соль. Цвет сбежал с её лица, оставив лишь мертвенную белизну, её губы дрогнули, пытаясь что-то сказать, но вышло лишь хриплое: — Если бы в тебе было достоинство и понимание своего долга — этого бы не произошло. Я и так достаточно покрывала тебя! Её защита, попытка переложить вину на меня, разожгла пламя до небес. — Зато это очень достойно для будущей королевы — сношаться со слугой, — бросил я, и каждое слово было отточенным клинком. Она побледнела еще больше, затряслась, но в её глазах, помимо ужаса, вспыхнуло что-то еще — отчаянное, дикое. Она была загнана в угол и готова была драться. Именно этого я и ждал: сопротивление, страх, осознание того, что игра проиграна. Тень, что я видел вчера в глазах Теи — тень власти, — теперь должна была отразиться в моих собственных. Я сделал шаг к ней, тишина в комнате стала густой, тягучей, как кровь. На этот раз правила диктовал я. — Хорошо, милая, — мой голос прозвучал сладко, ядовито. — Давай сделаем это! Исполним твоё желание. Я намеренно исказил её отчаянный ультиматум в прихоть. Я схватил её за запястье — такое тонкое, что косточки чуть не хрустнули под пальцами — и потащил за собой, к кровати, на которой еще хранился запах другой ночи, другого поражения. Теперь здесь будет и её проигрыш. — Как тебе больше нравится? — шипел я, удерживая её, когда она пыталась вырваться. Её сила была смешной, ничтожной. — В какой позе он это делал с тобой? Сверху, как хозяин? Или ты позволяла ему смотреть тебе в глаза? Я грубо толкнул её на матрас. Она отскочила, и попыталась встать. Я был быстрее. Руки легли ей на плечи, вдавили в простыни. Я перевернул её на спину, чтобы видеть лицо. Чтобы оно было передо мной. И увидел слезы. Они не лились ручьем, а скапливались по краям её огромных, полных ужаса, серых, как лёд, глаз, делая их стеклянными и совсем детскими. — Чего рыдаешь? — огрызнулся я, чувствуя, как ненависть закипает от этой слабости. — Опять делаешь из себя жертву, да? Невинную овечку, которую обидели? — У меня не было выбора! — выдохнула она, и голос её был поломанным, но в нем звенела своя правда, которая бесила меня еще больше. — Они должны были провести осмотр! Я приходила вчера, но меня не пустили! Твоя стража не пустила! — Лгунья! — рыкнул я, и мои пальцы впились в ткань её платья у горла. — Никто вчера не приходил сюда! Я не отдавал никаких приказов! Тебе нравится лгать, чтобы прикрывать свое бесстыдство, верно? Прикрывать то, как ты подставлялась под первого встречного! Я не ждал ответа, мне были не нужны её слова, мне нужно было действие — яростное, утверждающее. Я рвал ткань, сдирал неудобные, девчачьи оборки, обнажая кожу, которая была такой бледной и чистой, будто её и не касалась чужие грубые руки. Её рыдания стали громче, переходя в истошные, животные всхлипы, от которых звенело в ушах. — Ненавижу смотреть на женские слезы, черт бы их побрал, — пробормотал я, больше себе, чем ей. Отвратительная, манипулятивная слабость. Я перевернул её на живот, лицом в подушку, чтобы не видеть, чтобы было проще. Чтобы это было как… с животным — без лишних взглядов. Она забилась, пытаясь выскользнуть, её пальцы вцепились в покрывало, ноги судорожно заболтались. — Отпустите! Вы делаете мне больно! — Никуда я тебя не отпущу, — сквозь зубы выдавил я, прижимая её бедром к матрасу. — Это же то, за чем ты сюда явилась, за консумацией брака. Получи. Проникновение было похоже на вторжение. Грубое, резкое, встречающее не податливую теплоту, а напряженное, холодное сопротивление. Её тело отказывалось принимать, сжималось в комок страха и боли, но я видел в этом не естественную реакцию, а новый вызов. Её последнюю, жалкую попытку что-то удержать. Я пробил это сопротивление, и раздался её приглушенный, полный агонии стон в подушку. Не было ничего из того, что было с Теей. Ни трепета, ни нарастающего жара, ни этого пьянящего чувства потери контроля, которое потом так ненавидишь. Здесь был только холодный, методичный гнев. Её тело подо мной было не источником наслаждения, а полем боя, которое нужно было завоевать и осквернить. Она плакала, всхлипывая, пыталась вырваться, и я лишь сильнее впечатывал её запястья в простыни, чувствуя, как тонкие кости вот-вот хрустнут. И тогда она сдалась: не обмякла, а замерла, стала неподвижной, как труп, в этой унизительной, лишающей всякого достоинства позе. «Вот так», — пронеслось в голове. Вот так, как собаки. Раз тебя покрыл мой же пес, то тебе это должно быть привычно. Должно нравиться… Все закончилось быстро, с чувством не триумфа, а какой-то грязной, исчерпывающей справедливости. Я откатился на спину, тяжело дыша. Воздух в комнате был спертым, пахнущим страхом, слезами и чем-то металлическим. Я встал, поправил одежду. Механически, без мысли, а она лежала, не двигалась, только легкая дрожь в спине и тихие, давящиеся всхлипы выдавали, что она жива. Юбка была задрана, открывая бледную кожу бедер, синяки от моих пальцев и… Кровь. Алая, яркая на моей плоти, и больше — на простыне под ней. Что-то екнуло внизу живота. Отвращение? Торжество? — Мой пес что же, плохо старался? — вырвалось само собой, голос хриплый, полный гадливой насмешки. Я сказал это, хотя отлично понимал, откуда эта кровь. От моей жестокости, от её страха, от того, что тело не было готово. Становилось противно. От себя. От нее. От всего. — Пошла прочь из моих покоев, — бросил я, отвернувшись, чтобы не видеть. И тогда произошло нечто, что добило меня больше, чем любые слезы: она поднялась неловко, шатаясь, тяжело. Встала с кровати, не глядя на меня, опустила юбку, вытерла ладонью щеки, смазав слезы и оставив полосы. И, словно ничего не произошло, словно её только что не превращали в вещь, в мусор, она сделала небольшой, идеально отрепетированный поклон — тот самый, который делают придворные, откланиваясь монарху, и вышла. Просто вышла, закрыв за собой дверь с тихим щелчком. Я остался один, опустился на край кровати, на то место, где она только что лежала. Простыня была еще теплой. Я смотрел на алый след, на смятое покрывало, и во рту стоял вкус пепла. Опять натянула на себя маску этого высокомерного величия. Чертова принцесса. Притворщица. Но внутри клокотало другое: пустота, глухая, оглушающая пустота. Да, моя кровь смешалась с её. Да, мое семя теперь в ней, но что это изменило? Ровным счетом ничего, не считая этой крови. А что, если… Что если это вызовет проблемы? Если она пожалуется? Хотя нет, не посмеет. Но этот след… От этих мыслей, липких и противных, становилось невыносимо. Я сорвался с кровати, как будто она жгла. — Слуги! — крикнул я, и голос сорвался на визгливый, неконтролируемый вопль. — Немедленно! Заменить все белье! Всю постель! Выбросить и сжечь! Я стоял посреди комнаты, дрожа от бессильной ярости, пока вокруг засуетились перепуганные слуги. Я пытался поймать в себе то чувство власти, которое было всего час назад. Оно ускользало, как вода сквозь пальцы, оставляя только тошнотворный осадок и леденящее понимание: я не стал хозяином. Я лишь доказал, насколько сильно могу напугать и оставить за собой грязь. И теперь мне предстояло жить с этим знанием. И с ней… С этой куклой в платьях, что должна была родить мне сына. Которая достаточно смела, чтобы спать с моим же слугой у меня за спиной, но тут же рассыпается в истерике, как только я на нее смотрю. Которая лжет, врет прямо в глаза, а потом прячется за эти дурацкие, стеклянные слезы. Которая даже в конце нашла в себе силы на этот проклятый, безупречный поклон — насмешку изящества над моей животной грубостью. Она будет ходить по замку с этим высокомерным видом жертвы, с этим шрамом на лице, как с медалью, а внутри — пустота и трусость. В ней не было ничего. Ни огня, ни вызова, ни даже настоящего гнева. Только страх и лед. Совершенная, холодная, фарфоровая принцесса. Её желание быть безупречной, безукоризненной во всем, даже в страдании, — оно меня бесило до безумия. Потому что я никогда не был совершенным. Я был трещиной на этом фарфоре, пятном на этой белизне. Я был пьяницей, циником, монстром в глазах двора и разочарованием в глазах отца. Меня тянуло ко всему такому же изломанному, шершавому, живому. К тому, что не прячет шрамы, а носит их как доспехи. Как Тея. Мысль о ней ворвалась в сознание внезапно и властно, как вор. Не образ, а ощущение, воспоминание о её руках, уверенных и нежных в одно и то же время. О её взгляде в полутьме — не испуганном, а изучающем, принимающем. О том, как она взяла мою слабость, мой стыд и не оттолкнула, а… превратила в свою силу, но в тот миг, в темноте, это не было унижением. Это было какое-то чудовищное, пьянящее равенство. Она видела меня настоящего — растерянного, слабого, испуганного — и не отвернулась. Она действовала. Её тело под моими ладонями не было холодным полем боя. Оно было… живым. Отзывалось, сопротивлялось не из страха, а из дерзости, и сдавалось не в оцепенении, а в доверии. Доверии, которое она сама выбрала дать. Кровь снова загудела в висках, но уже по-другому, не от ярости. От чего-то острого, стыдного и невероятно желанного. Этот контраст был невыносим. Она — смелая, дерзкая, принявшая мою уязвимость и превратившая её в нашу общую, грешную тайну. Селин — трусливая, лживая, застывшая в своем страхе и идеальном поклоне. От этой мысли стало вдвойне гадко. Противно от себя, от своих импульсов, от того, что единственное, что по-настоящему заставляет меня чувствовать себя живым после всего этого кошмара, — это воспоминание о служанке. О двойнике. — Вина! — рявкнул я в сторону перепуганного слуги, который сжимал в руках груду грязного белья. — Принеси самого крепкого. Я повернулся к камину, спиной к суете, к запаху свежих простыней, которые уже застилали на месте только что случившегося кошмара. Нужно было затопить это все: и гадкую пустоту внутри, и жгучее, не к месту вспыхнувшее желание, и вкус пепла на языке. Затопить так, чтобы не осталось ничего, кроме благословенного, глухого небытия. Чтобы снова стать той карикатурой, которую от меня ждут — пьяным, циничным принцем, которому нет дела до чьих-либо чувств, особенно своих собственных. Это было безопаснее. Это было единственное, что у меня получалось по-настоящему хорошо…

Тея

Я вытирала пыль с резной спинки кровати в наших с Селин покоях, когда дверь распахнулась с такой силой, что от ветра взметнулись складки портьер. Селин влетела внутрь, но не гордой походкой, а как подстреленная птица. Она прислонилась к косяку, хватая ртом воздух, но вдохи были короткими, прерывистыми, словно грудь сжимали невидимые тиски. Её лицо было белым, почти в цвет серебряной маски, глаза широко раскрыты и смотрели в никуда, полные животного, неосмысленного ужаса. Мгновенная оценка: не рана, не яд. Шок. Паника, та, что глушит разум и заставляет тело дрожать, как в лихорадке. В этом замке такое называли «падучей душой» или «наваждением» — признак слабости духа, который лучше скрывать. Я отбросила тряпку и подошла. — Что с тобой? — голос прозвучал резко, без прикрас. — Я позову кого-то. — П-прошу, не надо… — она выдохнула, и её пальцы, холодные и влажные, вцепились в складки моего простого платья. — Они решат, что я больна… что я ненадежна… Её паника была заразной и раздражающей, но в ней не было расчета. Была чистая, детская беспомощность, та самая, что я когда-то знала. — Дыши, — приказала я, хватая её за запястье, чтобы прервать этот порочный круг. — Просто дыши. Вот так. Медленно. Я дышала сама, увлекая её за собой в ритм. Её взгляд постепенно прояснялся, дикий ужас отступал, сменяясь изможденной опустошенностью. Я налила воды из кувшина и поднесла ей. Она пила жадно, с жалким всхлипом, и тут же слезы, которые, видимо, ждали своего часа, хлынули потоком. Тихие, бесшумные, от которых тряслись плечи. — Что произошло? — спросила я снова, уже мягче, но все так же целенаправленно. Она не сказала ни слова. Её взгляд упал на подол платья, на едва заметное темное пятно. Потом она робко ткнула пальцем в сторону бедра. Я, не спрашивая больше, приподняла тяжелую ткань юбки. Кровь. Не обильная, но яркая, алая на порванном белье. И вокруг — уже проступающие синеватые отпечатки пальцев на бледной коже бедер. Жестокие, собственнические следы. — Месячные начались? — спросила я, хотя уже знала ответ. — Н-нет… — её голос сорвался. — Это он… Он сделал… Пазл в голове щелкнул. Она была у Ренара и произошло то, что должно было произойти давным-давно. Только… зачем эта ярость? Зачем эти синяки? Моя рука, все еще державшая край её юбки, похолодела. — Нужно принести воды. Переодеть платье, — сказала я чисто автоматически, отстраняясь мысленно, пытаясь осмыслить. — Не уходи! — она снова вцепилась в меня, и в её голосе прозвучала та самая, знакомая до боли нота — просьба маленькой девочки, которая боится темноты и хочет, чтобы кто-то осталась рядом. Этот тон пробил броню времени, и на мгновение я ясно увидела её — маленькую, в ночной рубашке, прижимающуюся ко мне после кошмара. Я опустилась на пол рядом с ней, спиной к холодной стене. Ритуал из прошлого. — Твой первый раз? — спросила я, глядя прямо перед собой. Она всхлипнула в ответ. Молчание. — Ты стала женщиной, — продолжала я, больше думая вслух. — Теперь ты забеременеешь и родишь наследника. Такова твоя доля. Это не всегда легко. Женщинам вообще… очень трудно. — Это не был мой первый раз, — её голос прозвучал неожиданно твердо, почти с гордостью, сквозь слезы. Я медленно повернула к ней голову. Мозг начал лихорадочно работать. — Почему он был груб с тобой в этот раз? Она вытерла нос тыльной стороной ладони, по-детски небрежно, и посмотрела на меня. В её глазах было странное смешение стыда, вызова и отчаяния. — Потому что он узнал, что я ему изменила, — она сделала паузу, давая словам осесть. — Кажется, это теперь еще одна причина для тебя, чтобы меня ненавидеть? Причина для ненависти? Она что, думает, я ревную к Ренару? Мысль была настолько абсурдной, что я едва не фыркнула. Но что же тогда? К кому могла пойти эта пугливая мышь, если не к законному мужу? — Не понимаю, о чем ты, — сказала я, поднимаясь с пола. Пыль прилипла к моей юбке. — Он сказал, что не отдавал приказа не впускать меня. Он, конечно, лжет… вот и я сделала то, что казалось единственным способом избежать позора. Я забрала кое-что у тебя… я каюсь, молюсь о том, чтобы боги меня простили, Тея. Я и Сайлас… Сайлас. Имя ударило, как обухом по голове. Не ревность — ошеломление. Сайлас. Тихий, серьезный, вечно наблюдающий Сайлас. Он? С ней? Пазл сложился с ужасающей, постыдной ясностью. Её взгляды, его странная отстраненность в последнее время, и её «первый раз», который был не с мужем. — Сайлас мне безразличен, — перебила я её, и мой голос прозвучал плоским, как лезвие. — Его дела меня не касаются. — Это из-за меня ты отказалась от него? — в её голосе прозвучала настоящая, щемящая боль. — Из-за того, что я позволила себе слишком много… И теперь боги наказывают меня, посылают мне боль, чтобы я испытала хоть часть того, что пережила ты. Я стояла к ней спиной, чувствуя, как внутри все сковывает ледяная стужа. Не из-за её боли. Из-за этой нелепой, искренней веры в какую-то справедливость, в то, что наши страдания как-то связаны. — …все во мне чувствует твою несправедливость, — продолжала она, и её голос понизился до шепота, полного темного, липкого признания. — Но есть что-то темное, что порой шепчет мне: «А где Тея постоянно пропадает? А куда она ходит? А что она делает, когда я не вижу?» И эта тьма разъедает меня изнутри, заставляет быть мерзкой и злой… — её голос снова дрогнул, но теперь в нем звучало требование. — Тея! Развей же мои страхи, скажи, что нет причин для моих подозрений о тебе и Ренаре?! Как он по-настоящему к тебе относится? Вот оно. Яд вышел наружу. Её паника, её исповедь — все это вело сюда — не к раскаянию, а к контролю. Она, истекая кровью и слезами, все еще пыталась нащупать мое слабое место, узнать мою тайну, чтобы снова почувствовать себя выше, чище, правее. Даже в своем падении она искала, за что можно ухватиться, чтобы подняться. Лед внутри растрескался, уступая место холодной, безжалостной ярости. Я медленно обернулась. На моем лице, я знала, была не улыбка, а её оскал — мрачный, отстраненный. — Не понимаю, о чем ты, Селин, — сказала я тихо, отчетливо выговаривая каждое слово. — Но знаю одно — Ренар никогда не был со мной таким, каким он есть для тебя. Она замерла, уловив в моих словах что-то опасное, но не понимая что именно. — Объясни… что ты имеешь в виду?! Я уже повернулась к двери. — Я принесу горячей воды. Нужно смыть кровь, ваше высочество. — Стой! — её крик, полный отчаяния и ярости, догнал меня в коридоре. — Объяснись! Я приказываю! Но её приказы больше не имели надо мной власти. Я шла по коридору, и в ушах звенела тишина, нарушаемая только стуком моего сердца. В голове крутились два образа: эта сцена в покоях Ренара и синяки на бедрах Селин. И имя — Сайлас. Он оказался вовлечен в эту игру глубже, чем я думала. И Селин, случайно или намеренно, совершила сразу две ошибки: потеряла статус в глазах мужа и стала любовницей самого презираемого человека в замке… Я шла по служебным коридорам, где воздух был гуще и пах хлебом, потом и мышами. Горячая вода — лишь предлог. На кухне, отдав распоряжение и отмахнувшись от помощи («Сама отнесу»), я бегло окинула взглядом закопченные лица. Его там не было. Сердце колотилось от холодной, целенаправленной ярости. Он втянул себя, её, а значит косвенно и меня, в этот идиотский водоворот. Мне нужно было увидеть его лицо, услышать оправдания, понять причины. Его комнатушка была в самом конце узкого прохода, где сырость проступала сквозь камень. Я не постучалась, просто толкнула дверь. Он сидел на краю тощей койки, склонившись над клочком пергамента. При моем появлении вздрогнул и резко прикрыл бумагу ладонью — быстрый, виноватый жест. Что он писал? Донос? Письмо? Признание в любви к той, в чьей постели он только что был? — Нужно поговорить, — сказала я, и голос прозвучал как щелчок замка. — Это срочно. — Тея… — он поднялся, смущение и неловкая радость мелькнули в его глазах, прежде чем их накрыла тень непонимания. — Не ожидал, что ты придёшь. Я прошла мимо, почувствовав запах его кожи — простого мыла… чужой теперь запах. Уселась на его постель, не спрашивая. Солома хрустнула подо мной, жестко и бедно, как и все здесь. — Чем ты думал, — начала я, не отрывая от него взгляда, — когда делал это с ней? Он сглотнул, кадык дрогнул. Жалкая, предательская реакция. — Ч-что? — Не прикидывайся. Селин сама призналась. Ренар обо всем знает, — я делала паузу, давая каждому слову вонзиться, как игле. — Я спрашиваю, зачем? Ты ведь умный парень, должен был понимать. Он опустил глаза, плечи сгорбились под невидимой тяжестью. — Что ж… Её высочество была в отчаянии. Предстоял осмотр, а Ренар… как обычно, не пустил её к себе, — его голос был тихим, но в нем звучала какая-то странная, защитная твердость. — Не было другого способа. Она угрожала, что иначе… что иначе сделает это с собой сама. Подручными средствами. Он покраснел, произнося эти слова, и в его взгляде мелькнул настоящий ужас — от осознания, что я теперь знаю, что его грязный, благородный, идиотский поступок выставлен перед той, чье мнение для него все еще что-то значило. Это бесило. — Лучше бы так, — холодно отрезала я, — чем теперь лишиться головы. Тебе нужно бежать, чем скорее, тем лучше. Не сегодня-завтра тебя схватят. Я встала. Дело было сделано, предупреждение высказано, риск оценен. — Я понимал, на что иду, — пробормотал он себе под нос, и в этой фразе не было гордости, лишь усталое принятие. Что-то щелкнуло в моей голове. Осколок пазла, который я не могла сложить. — Почему лекарь не сказал королеве, что она лишилась девственности недавно? — спросила я скорее вслух, размышляя. — Потому что я его просил об этом, — ответил Сайлас просто. — Чтобы он её прикрыл. Вот оно. Не просто поступок отчаяния, продуманный ход. Он не просто вошел к ней в комнату, а еще и зачистил следы. Вступил в сговор с лекарем, поставил на кон еще одну жизнь. Ради нее. — Видимо, у него перед тобой какой-то долг, — констатировала я. Мысль о том, какие сети мог плести этот тихий парень, была одновременно отталкивающей и внушающей уважение. — Ты спас её статус, её репутацию ценой своей и, возможно, лекаревой головы. Не стыдно? Он долго молчал. Воздух в каморке стал густым от всего невысказанного: от нашей общей истории, от его нового, страшного выбора. — Разве мне есть о чем жалеть? — наконец произнес он, и голос его был тише шепота. — Я жалею лишь о том, что не сказал тебе ранее о своих чувствах. Это бы избавило всех нас от того, во что всё это закрутилось. Удар пришелся ниже пояса — точный, смертельный. Он говорил о любви ко мне… И использовал это как объяснение, как оправдание всему этому кошмару. Горечь, острая и едкая, поднялась к горлу. Но прошлого не вернешь. Наши пути разошлись у черты, которую провела я сама. — Не понимаю, о чем ты, — сказала я, и голос мой был ледяным, как вода в кувшине, что ждал меня на кухне. — Ты сделал свой выбор. Надеюсь, положение её высочества, которой до тебя нет никакого дела, — стоило твоих усилий. Он взглянул на меня, и в его зеленых глазах была такая боль, такая ясная, немудреная тоска, что мне захотелось отвернуться. — Я тоже думал так, — прошептал он. — Но это оказалось неправдой. Я был ей нужен. «Нужен». Как инструмент, как ключ от клетки. И он, дурак, принял эту нужду за что-то большее. За то, чего ему так не хватало от меня — признания, необходимости. — Меня уже тошнит это слушать, — резко оборвала я. Вся эта сентиментальная гниль, эта игра в благородные страдания. — Я тебя предупредила. Беги, пока тебя не схватили. Я развернулась и пошла к двери, спиной к его ранам, к его глупой, обреченной честности. —Тея! — его голос окликнул меня на пороге. Я замерла, не оборачиваясь. — Я… спасибо! Я хочу сказать… Я не стала слушать. Резко, с силой захлопнула дверь, отрезая его голос. Дерево глухо стукнуло о косяк, и сквозь толщу двери, может быть, только мне почудился обрывок фразы, тихий, как последний выдох: —…что всегда любил тебя… Слова повисли в пустом, сыром коридоре: призрачные, запоздалые и уже не нужные, как и он сам теперь. Я пошла отдавать поручение, чтобы вновь нагрели воду, твёрдыми ровными шагами, стараясь не думать о бумаге, которую он прятал. О его просьбе к лекарю. О том, что он «был нужен», и о том, что за хлопнувшей дверью остался не просто мальчик для битья, который переспал с принцессой. Остался человек, который любил не ту женщину, совершил не тот подвиг и теперь должен был бежать, чтобы не умереть. И часть этой запутанной, кровавой пряжи теперь была и в моих руках. Новая нить. Опасная, но, возможно, единственная, что вела куда-то дальше этих каменных стен.

Сайлас

Дверь захлопнулась. Окончательно. Её шаги затихли в коридоре. Тишина, что осталась после нее, была густой, как смола. В ней плавало эхо её голоса: «Беги, пока тебя не схватили». Не просьба, не совет — констатация факта, окрашенная презрением. Она была права. Время играть в благородного дурака закончилось. Я подошел к железному светильнику, скудно коптящему на столе. Дрожащими от адреналина, а не от страха, пальцами развернул клочок пергамента. План смены караула на западной стене. Расписание, слабые места. Несколько недель наблюдений, несколько монет, переданных нужным людям, парочка долгов, которые теперь придется оставить неоплаченными. Я поднес уголок бумаги к огню. Пламя жадно лизнуло сухой материал, поползло вверх, пожирая недели тайной работы. Я держал листок, пока жар не начал жечь пальцы, затем бросил его в жестяную миску и смотрел, как он чернеет и скручивается, превращаясь в пепел. Ничего личного, только план, который теперь сорвался раньше срока. Действовать нужно было быстро. Я сбросил холщовую рубаху, ту самую, в которой целовал плечо принцессы и в которой оттирал сапоги Ренара. Надел темную, поношенную, но крепкую одежду из грубой шерсти — не для дворца, для дороги. За пояс заткнул нож с коротким, широким клинком. Потом рука сама потянулась к узкой полке над койкой. Там, под свертком с вощаной бумагой, лежал маленький бархатный мешочек, засаленный от постоянного касания. Я расстегнул шнурок и высыпал содержимое на ладонь. Обломок. Не ровный, а кривой, острый с одной стороны человеческий ноготь, вырванный с мясом много лет назад, во время первой Традиции Королевской Крови Ренара. Он был желтоватым, твердым, как камешек. Частичка принца. Частичка его боли, его унижения, «величия», оплаченного кровью других. Мой трофей. Мой амулет. Мое напоминание о том, что справедливость существует. Я снова бросил его в мешочек и накинул шнурок на шею. Холодок бархата и твердый осколок под ним легли на грудину, на самое сердце. Я потушил светильник и вышел в коридор, став тенью среди теней. Знание расписания караула, купленное за вино и монеты, вело меня, как невидимая нить. Я знал, когда стражник у ворот наклонится, чтобы поправить сапог. Знал, где тень от башни ляжет достаточно густо, чтобы в ней раствориться. Мой побег был не паническим бегством. Он был тихим, выверенным шагом с доски, на которой я был пешкой слишком долго. Свежий, колкий ночной воздух ударил в лицо, как пощечина. Я обернулся. Замок возвышался черным, зубчатым силуэтом на фоне звездного неба. Огни в его окнах казались такими же далекими и холодными, как и те звезды. Там, в одной из этих каменных коробок, рыдала от страха и боли девушка, которую я сделал женщиной, пытаясь быть её рыцарем. И где-то рядом — стояла у окна женщина, сделавшая себя из камня и ненависти, пытаясь быть ничьей. Тея. Мысль о ней прожигала душу, как раскаленный уголек, который нельзя ни выплюнуть, ни проглотить. Она вошла в мою жизнь не как тень — как призрак другой жизни. Помню тот день в Морвейне: она стояла рядом с Селин, в таком же шелке, с такой же осанкой, и Ренар ошибся. Я увидел не двойника, а увидел доказательство того, что благородство — не в крови, а в том, как держишь спину. Она была красивой, да. Но не в этом дело. Она была… чистой, наивной. Она верила, что принцесса — её подруга. В её глазах не было той вечной, знакомой мне тени страха и расчета, что была в глазах каждого слуги в Эларии. В ней была вера в то, что мир может быть справедливым. Это было так дико, так опасно и так невыносимо прекрасно, что смотреть на нее было больно, как смотреть на солнце. А потом этот солнцезатмие — Традиция. Я стоял сзади и видел, как Ренар смотрел на нее. Не как на жертву — как на эксперимент. «Сколько выдержит?» — читалось в его глазах. А я смотрел и думал: «Она не должна этого выдерживать. Никто не должен». Её боль была несправедливостью в чистом виде, и я дал в саду тот дурацкий, мальчишеский обет: не дам ему превратить её жизнь в игру. Я поклялся быть её щитом от этого замка, от Ренара, от всей этой гнили. И на миг — на тот проклятый, украденный праздник в городе — у меня получилось. Я видел, как она улыбалась. По-настоящему. Не служанка, не тень, а девушка. И этот смех, эти глаза без грусти… Это был мой личный, крошечный триумф. Я смог, я подарил ей кусочек солнца. А потом… потом тьма наказания поглотила все. Темница, боль, позор. И в этой кромешной тьме она нашла силы не кричать о своей боли. Она… обняла меня. Гладила по волосам, шептала что-то успокаивающее, хотя сама вся дрожала от страха и побоев. В тот момент она была не той, кого нужно защищать. Она была сильнее меня. В её слабости была такая мощь, такая человечность, что я растворился в ней. Я любил уже не призрак, не идеал. Я любил эту несгибаемую, нежную, израненную девушку, которая в аду думает о ком-то еще. И я все разрушил. Тот поцелуй в темноте. Я так жаждал его… её прикосновения, её запаха, хоть какого-то знака, что я для нее не просто собрат по несчастью. А в темноте оказалась не она, и я… не смог различить. Я предал её, и она знала, с самого начала знала… Когда я потом встречал её взгляд, в нем не было ни гнева, ни упрека. Была усталая, окончательная ясность, как будто она всегда знала, что я подведу, что мой щит — бумажный, что моя любовь — слабая, голодная, эгоистичная вещь, которую легко обмануть и сбить с пути. Каким же я был в её глазах? Ничтожеством. Мальчишкой, который поклялся быть рыцарем, а в первом же бою бросил меч и преклонил колени. И самое страшное — она даже не презирала меня за это. Она просто… отпустила. Вычеркнула и жила дальше. Стала той каменной девушкой, закованной в лед. И этот лед я выковал сам — своей слабостью. Вот почему я не мог её забыть. Не из-за первой улыбки в Морвейне — из-за последнего взгляда в темнице, полного силы, и из-за взгляда после моего предательства, полного пустоты. Она была мерилом всего, чем я хотел быть — и всем, чем я оказался на самом деле. Она была моей несостоявшейся честью… И уйти, оставив её здесь, в этой каменной пасти, с Ренаром и сломленной Селин… это было последним, самым горьким признанием: я так и остался тем мальчишкой, который не сдержал обещание. Я снова бегу, но на этот раз — не в слепую. На этот раз — чтобы найти настоящий меч и снести стены этой тюрьмы, чтобы однажды, может быть, встретить её взгляд и наконец-то увидеть в нем не разочарование, а что-то иное… Селин… Она вошла в мою жизнь как олицетворение всего, что я ненавидел. Избалованная принцесса из мира, который отшвырнул меня, как мусор. Я смотрел на её бархат и жемчуга и видел в них цену чужой крови. Я презирал её. Молча, как презирал весь этот проклятый замок. Но затем… пошли трещины. Темница — она вызволила нас не по приказу, а тайком. Привела лекаря, отвезла в карете посмотреть на традицию, чтобы мы не сбежали снова — этот поступок не вписывался в картину избалованной куклы. Он сбивал с толку, заставлял сомневаться. А потом тот поцелуй в темноте. Моя ошибка, мое предательство, и её взгляды после… Не гневные, изучающие. Она тоже была в клетке, хоть и позолоченной. Она тоже держала лицо, но я видел — ей было несладко. В пещере, когда она спрашивала, что я чувствую к ней и к Ренару, я злился. Думал, она лезет в душу, как все прочие. Теперь я понимаю: она просто хотела знать, вижу ли я в ней девушку, а не титул, но я был слеп. Прогулка в столицу. Я смотрел на её улыбку, на чистую, почти детскую радость от простых вещей, и в этот миг она была так похожа на ту Тею, которую я когда-то знал. И мне захотелось, чтобы и Тея улыбалась так же… А потом её слезы, её исповедь о вине, о предательстве родины. Её признание на холме: «Ты тогда целовал меня». Её отчаянные извинения… Это сломало что-то во мне. Моя ненависть рассыпалась в прах, и на её месте осталось лишь острое, щемящее понимание: мы оба — пленники, просто в разных клетках. Пикник. Её поиски кольца, как она поскользнулась, и я поймал её. Как легко она вывалила на меня свои страхи: «Не могу исполнить долг с Ренаром». Это были тайны, а она доверила их мне. Мне, слуге… И я успокаивал её, хотел поддержать. В этот момент я уже не был ей чужим. Я был… соучастником её отчаяния. И тот поцелуй в саду. Пик моего предательства перед Теей, но в тот миг я не жалел. Я видел, как она плачет в беседке, день за днем, и сердце обливалось кровью. Я не смог помочь Тее — не сдержал обещание. Может, я смогу хоть чем-то помочь Селин? Спасти её от позора, от страха, от этой ужасной ночи с тем, кого она боится и ненавидит? И я помог. Я взял на себя ношу её первой ночи. Я сделал все, что мог. Все то, чего не смог сделать для Теи. И теперь, сбегая, я бросаю их обеих. Тею — с её ледяной, заслуженной ненавистью. Селин — с её свежими синяками и кровью, которую я косвенно навлек на нее своим уходом и раскрытием тайны. А теперь я здесь — между ними. Любивший одну и предавший её ради того, чтобы стать рыцарем для другой. Потерпевший поражение на обоих фронтах, бегущий прочь, чувствуя горечь этого двойного краха на языке, острее любого вина. Но эта горечь была топливом, а не ядом. Во мне не было сожаления о выборе — только холодный, ясный расчет и жгучая ярость на себя. Так и должно было случиться. Моя роль терпеливого слуги, тихого наблюдателя, исчерпала себя. Паутина уже была сплетена. Пришло время не быть пешкой в чужой игре, а начать свою. Я в последний раз взглянул на черный силуэт замка. Окна-глаза не моргнули мне вслед. — Я вернусь, — пообещал я тому, что оставалось внутри этих стен тихо про себя, не зная даже, кому именно адресовано это обещание — принцессе в её позолоченной клетке, или девушке из прошлого, закованной в броню из льда и злости. Может быть, обеим. Может быть, самому замку, чтобы сравнять его с землей. Я повернулся спиной к своему прошлому и шагнул в темноту, навстречу будущему, которое наконец-то начиналось. На свободе.