Ты танцуешь, как дерево.

O, Moda Moda - Mgzavrebi

“Не заметка 5. Улыбка у него — как вспышка в полевых линзах: неожиданная и слишком яркая. Я понимаю, что ты пытаешься донести мне, маленький авгин, просто не знаю, как выразить то, что у меня на душе, словами. Но дай мне шанс, и мы напишем нашу собственную историю.” Солнце бликами играет на золотых макушках. Бисер и золото задорно звенят в такт разливающейся по пустыне музыке. Босые ноги авгинов не поднимают пыль — их движения так ладны и плавны, что они кажутся миражами в жару, ведущими свой причудливый танец на фоне светила. Шаг, шаг, разворот, два шага назад, покачивание плечами — все в ритме. Металлическое ботало отбивает акценты, губная гармошка задает тон, а пандури ведет за собой мелодию, как шаман — процессии. Народ поет в унисон и поклоняется мелодии, сливаясь с ней в единый поток. Южная аврора переливается в глазах танцующих при каждом случайном взгляде в их счастливые лица, бисер в волосах игриво подмигивает бирюзой. Рацио смотрит, словно заколдованный, на буйство всех оттенков синего и зеленого, утопая в чарующих глазах. Авгины носят белое: их безликие одежды оживают расшитыми платками и звенящими украшениями. Теперь понятно, почему их считают превосходными лгунами и ворами: глядя на них, сам начинаешь верить в любой рассказ и готов отдать все свои сбережения на блюдечке с голубой каемочкой. Рацио за руку вовлекают в хоровод, и Веритас не может противиться. Он глядит немного растерянно на утянувшую его в танец девушку. На фоне авгинов он кажется до смешного неуклюжим: высокий, угловатый, как камень среди песков. Небольшой рост народа позволяет им оставаться гибкими и быстрыми, точно песчаные лисы, которых, к слову, авгины очень любят. Девушка рядом поет своим громким, чарующим голосом, и Рацио разглядывает ее профиль. Округлое лицо, плавные изгибы бровей и переносицы, чуть вздернутый нос. Она глядит на него в ответ, и ученый вздрагивает, почти выронив руки, за которые его держат. У блондинов — особые глаза: они делят цвета радужной гаммы на поселения. Глаза этой девушки сияют синим и бирюзовым, а зрачки по кромке отливают светлой голубизной. Веритас невольно проводит в голове ассоциацию с годичными кольцами деревьев. Она улыбается и показывает следующее движение танца — пока бедный доктор не теряется окончательно. Авгины отступают и продвигаются, расширяя круг, то поднимают, то опускают руки, трясут кистями и пальцами — все это выглядит как ритуал. Девушка хватает Рацио за локоть, и они делают пару круговых поворотов. Она выскальзывает из его рук, словно бабочка из кокона. Толпа хлопает в такт, когда в центр круга “выкидывают” очередного ведущего. Рацио, несмотря на общее восхищение, готов поклясться всеми своими дипломами и докторскими: эти глаза — самые красивые в поселении. Они пристально смотрят в самую душу, пока гибкое тело передвигается по горячему естественному покрывалу, не тревожа ни песчинки. На запястьях этого парня множество браслетов из бисера и интересное украшение на лбу. Две длинные бисерные нити свисают по вискам вниз и задорно подпрыгивают вместе с танцующим. Толпа замирает. Человек в центре начинает петь. Волной остальные подхватывают песню, и вся эта гармония гудит эхом в голове доктора, когда он пытается вспомнить, в какой момент он успел отдать свое сердце этому юноше. У Рацио сбилось дыхание от такой интенсивной пляски, и он отступает из хоровода назад, все еще возвышаясь над большей частью народа. Его позиция дает преимущество, и он беззастенчиво разглядывает парня в середине круга, который теперь кружится под локти с той самой девушкой, что первой и втянула Рацио в хоровод. Они похожи: черты лица, рост — хотя блондинка чуть выше. Интересная особенность авгинов, подмеченная Рацио, — мужчины всегда ниже женщин, но при этом оба пола выглядят андрогинно. Генетическая мутация? Адаптация к родам? Физическая особенность? Веритас отряхивает голову от мыслей и плюхается на услужливо постеленный гостю тонкий плед на песке. Он с жадностью пьет нагревшуюся воду из походной сумки и одной рукой роется в ней же, в надежде вытянуть из недр блокнот с заметками. Он ведь прибыл изучать культуру, а не растворяться в празднествах. Пусть участие в ритуалах и ценно — позволить себе утонуть в этом водовороте он не может. Ученый с завидным для себя усердием принимается выводить на чистых разлинованных листах новые заметки о народе. О танце и музыке, о смыслах, которые они вкладывают в свои движения. “Заметка 1. Авгины празднуют даже незначительные природные явления и благодарят свое божество за милость танцем и песнопениями.” Он так увлекся своими заметками, что проглядел направляющуюся к нему фигуру. Авгин, как ни в чем не бывало, вторгается в личное пространство доктора — но не физически, а через речь и взгляд. Его голос, преломленный через «Маяк синестезии», прозвучал в голове Рацио — нежно, с легкой вибрацией: — Ты танцуешь, как дерево. В голосе незнакомца сквозила смешинка. Рацио моргнул. — Я не танцую. Меня втянули. Блондин присел на корточки, уравниваясь с сидящим ученым. Уголки его глаз чуть приподнялись — улыбка, не совсем дружелюбная, но и не издевка. Веритас понял, что зла ему не желают. — Значит, как ветка на ветру. — Я исследователь, — сухо буркнул Рацио. — Я наблюдаю. — Наблюдение не всегда подразумевает только осмотр, — парень медленно сел по-турецки, укладывая свои ладони на икры. Рацио на мгновение опустил взгляд на чужие украшения на руках. «Маяк синестезии» переводил язык поселенца с тонкой лингвистической поэтикой. Скорее всего, половина фраз была искажена в более простое направление, но Веритас все равно подметил метафоры в словах авгина. — Ты поэт? — спросил он, глядя теперь в лицо юноше. — Я Какавача. Моя сестра показала тебе, как живет песня. Мы все показали, а ты оказался глухим. Рацио нахмурился. — Чушь. Песня не может жить, вы просто танцуете в такт музыке и двигаетесь в ритм. Не знаю, какое конкретно природное явление вы славите этим танцем, но он невероятно выматывающий. Какавача приподнял уголки губ в более мягкой улыбке, расправляя платок на своих бедрах. — Тогда зачем ты здесь, если не понять нас? Ты не глупый, ты просто боишься отдаться чувствам. — Я рационален. Моя работа — это изучить вас и ваши традиции, а потом перенести это все в письменной форме в диссертацию на тему вашей культуры. Я не могу позволить себе “отдаться чувствам”, это затруднит мою работу, и поездка окажется напрасной, если я вернусь ни с чем. — У нас есть похожее слово. Оно звучит как "тот, кто страшится чувствовать", — Какавача прыснул в ладонь и указал пальцем в чужой блокнот. — Запиши, может, пригодится. Рацио фыркнул, показательно закрывая записную книжку. — Хочешь сказать, что я ничего не понимаю в эмоциях? — Ты черствый. А еще с интересным блокнотом, полным бесчувственных сухих заметок. — Авгин хмыкает, — я раскрою тебе одну тайну. Запомни: авгины — не воры. Они не крадут сердца. Они берут их честно. Песнями и танцами. Взглядами и прикосновениями. Нужно лишь почувствовать. Рацио отложил флягу, приподнимая вопросительно бровь. — Ты полагаешь, что ваше обаяние сработает на меня? Какавача широко ухмыльнулся, но в его лице не было ни насмешки, ни злобы — только озорство. — Я просто делюсь с тобой сокровенным. Но оно уже работает. Рацио хотел возразить, но замер. Его рука все еще лежала на блокноте вместе с пальцами авгина, но он не записывал ни слова. — Я здесь, чтобы понимать ваш народ, а не быть очарованным. — А ты думаешь, мы позволим себя понять, если не позволим себя почувствовать? Между ними на миг повисла тишина. Где-то сбоку продолжала звенеть музыка. Рацио впервые за долгое время не знал, что сказать. Он то открывал, то закрывал рот. Сжав губы в тонкую полоску, он все же вытянул блокнот из-под пальцев Какавачи и пихнул его обратно в сумку. — Чего ты хочешь? — Рацио оперся о руки позади себя, позволяя авгину рассмотреть себя получше. — Того же, что и ты. — Какавача пожал плечами, вставая на корточки, подбираясь к Веритасу поближе и рассматривая его вблизи. — Ты такой же загадочный человек для всех нас, как и мы для тебя. Рацио напрягся и сжал челюсти, когда пальцы Какавачи прошлись по его торсу, скрытому черной обтягивающей безрукавкой. — Не удивительно, что тебя вымотал танец. Посмотри на свои одежды. — Авгин оттянул двумя пальцами ткань. Та с шорохом вернулась на место. — Под палящим солнцем в такой находиться нельзя, ты потеряешь сознание. Он усмехнулся, склонив голову набок, и провел пальцем вдоль голого плеча Рацио, как будто проверял, не расплавился ли тот от жара. Кожа была липкой и влажной. Рацио резко отстранился, приподнимаясь. — Не трогай меня, — сказал он негромко, но твердо. — Изучаешь нас — но не хочешь быть тронутым? — удивился Какавача, — странный способ познания. — Я не прикосновением собираюсь вас понять, а наблюдением. Фактами, структурой обычаев. Какавача снова сел, поджав ноги, и обнял колени руками, покачиваясь, будто музыка все еще звучала внутри него. — Ты такой скучный, оказывается. Почему ты не пытаешься заглянуть внутрь, а смотришь только на то, что снаружи? Рацио опешил, он правда не понимал этого авгина. Все ли они такие или только этот такой особенный? — И снова мы вернулись к начальной точке. Почему же ты так отвергаешь чувства? Что у тебя на сердце, незнакомец? — Меня зовут Доктор Рацио. И в чувствах я хоть что-то смыслю, я писал научную работу на эту тему, — Веритас прищурился, чувствуя свое возвышенное превосходство. — Ох, Треокая Мать, за что ты мне такой, — Какавача с невыносимой нежностью улыбнулся. Так, что у Веритаса закололо сердце, — писать о чувствах и испытывать их — это разные вещи, Доктор. Веритас не нашелся, что ответить, и подобная фраза сбила внезапную спесь с него. Какавача продолжил: — Ты знаешь, что у нас нет зеркал? Лишь чаша с водой. Она не только отражает, но и двигается. Как и мы. Это позволяет не забывать, что ты живой, — парень положил голову на свои колени, продолжая пристально глядеть на собеседника. — Разве вода у вас не в дефиците? — Веритас нащупал пальцами собственную флягу, но отпить не решился. — Да, ты прав. И поэтому каждый взгляд в чашу доказывает то, что ты все еще жив. Дышишь, двигаешься, существуешь… чувствуешь. Когда у тебя в избытке всего, ты перестаешь ценить маленькие радости, — парень вывел на песке пальцем замысловатую фигуру, похожую на глаз. Рацио хмыкнул. Он слышал, что пытается донести ему авгин, но упрямо не желал понимать. — Я здесь по поручению Гильдии. Я не обязан участвовать в вашей жизни и водить с вами хороводы. — Никто не обязан. Но если ты не хотел — зачем тогда остался на празднике? Рацио вздохнул как-то слишком тяжело. — Это моя работа. Я должен здесь быть, чтобы вести наблюдения и записи. — Ты же понимаешь, что мы не животные, чтобы за нами просто следить, верно? — Какавача подсаживается к мужчине ближе и не видит сопротивления. Возможно, Веритас слишком перегружен поступающей информацией, поэтому он выбирает хоть и не самый красивый, но действенный метод ухода от ответа: — Уже закат, мне пора возвращаться в шатер, — Рацио поспешно хватает с покрывала свою сумку, походный плащ и накидывает тот на плечи под растерянный взгляд авгина. — Спасибо за диалог, Какавача. Доброй ночи. Рацио уходит, оставив опешившего парня за спиной. Веритас просыпается вместе с авгинами — поздней ночью. Потому что если хочешь жить кочевой жизнью — будь добр вставать ни свет ни заря, чтобы не попасть под самое пекло, даже с учетом того, что вчерашний праздник был допоздна. И только сейчас Рацио осознает, что бросил Какавачу одного, и вина сосет где-то под ложечкой, пока он чистит зубы щеткой из походного набора.

A Gira - Trio Ternura

Сегодня большой день для племени. Они меняют ставшие родными дюны на неизведанные и влекущие другие, что на горизонте блестят песком и манят чистыми водами. Улица приветствует его прохладным и свежим вечерним ветерком. Он пахнет сухостью и пылью. Чуть поодаль авгины уже собирают свои шатры и палатки, скручивают в тугие баулы и наполняют сумки тканями и украшениями, которыми были заняты предыдущий месяц. “Заметка 2. Авгины — кочевники. Они меняют свое место каждое полнолуние нового месяца. Подготовка занимает не более, чем полтора часа на все поселение. Мужчины несут детей и провизию. Матриарха ведет караван за собой.” Ночь в пустыне холодная, а небо чистое и укрыто ковром из звезд. Он бредет вслед за конвоем, разглядывая созвездия и подмечая про себя, что видно здесь их абсолютно все. Даже те, которые были недоступны глазу на его родной планете, и даже мерцает пара новых, доселе неизвестных науке, звезд. Его мысли нарушает возникшая рядом девушка. Та самая, что побудила его присоединиться к хороводу. Веритас до сих пор не знает ее имени, но с ученой дотошностью рассматривает. Он не заметил в прошлый раз, что щеки ее и лоб усеяны яркими веснушками, а золотистые волосы выгорели у макушки. — Видишь? Вот тут, — женский голос ведом раскрытой рукой, что указывает на созвездие “Треугольник”. — Когда Мать еще ходила по земле, и пустыни были джунглями, вражды между Авгинами и Катика никогда не было, — ее голос мягкий, тягучий. — Когда все жили в мире, и страх никогда не вынуждал нас бежать, Мать была одной из нас, — сбоку слышится одобрительное мычание, побуждающее продолжать, — Она всегда знала, что сделать и что сказать, чтобы избежать несчастья. Когда Мать погибла, Она обняла небо руками, и на чистом синем холсте отпечатались Ее глаза, — девушка провела ладонью по ярким точкам. Раз-два-три. — А звезды рядом — Ее слезы, пролитые в горечи от утраты своих любимых детей. Они и указывают нам путь к Ложу. Караван плывет по пустынным волнам. Как корабли разрезают носами воды, они прокладывают себе дорогу сквозь бескрайнее море песка. Авгины не поют в столь поздний час, хотя песнопение явно скрасило бы однотипный поход. Пустыня не радует разнообразием. Разве что одинокие иссохшие деревья, названия которым Рацио не знает. Он смотрит на походку пустынного народа. Его собственные шаги грузные, утопают в песках и тянут его за собой, покуда светловолосые, несмотря на баулы и сумки, будто бы вовсе не оставляют за собой следов. Авгины двигаются по звездам. Судя по рассказу, который Рацио услышал, сейчас они держат путь на север, под «Взгляд матери». Оазисов там больше, растения не погибают за ночь, и Катика не потревожат их своими набегами. Они зовут эту землю «Ложе Гаятры». Скрытая от чужих глаз земля. Для авгинов вести туда чужака сродни предательству. Однако Матриарху заверила Гильдия, что Доктор — человек, исключительно посвятивший себя науке, и никаких корыстных помыслов не несет. Погруженный в свои мысли, Рацио и не заметил, как делегация прибывает к месту назначения. Они шли порядка суток, но авгины будто и не чувствуют усталости. Оазис показался неожиданно — за извилистой грядой дюн вдруг блеснуло зеркало воды, опоясанное пучками высоких трав. Здесь, в самом сердце песков, тень от пальм была такой густой, что казалось, она хранит прохладу не часов, а целых янтарных эр. Рацио ожидал увидеть пустынную тишину, но у воды уже стояли чужие шатры. Чужие — только на первый взгляд. Матриарха даже не замедлила шаг; напротив, ее лицо смягчилось, и она подняла руку в приветствии. — Олархе! — бросил кто-то из племенных, и это объяснило все. Все для авгинов, и ничего — для Веритаса. После сказанного неизвестного слова, непереводимого даже Маяком, племя заметно расслабилось и приободрилось. Рацио видел, как тюки с шорохом разворачиваются и из них достают расшитые ткани, украшенные золотыми пластинами и бисером, свертки с вялеными фруктами и сушеными травами, маленькие сосуды с душистыми цветочными эссенциями, музыкальные инструменты. Все это переходило из рук в руки без торга — скорее как дар, за который когда-то будет принесен другой, равноценный. Для ученого это было живым подтверждением того, что экономика авгинов держится не на прибыли, а на чести и памяти рода. Он уже собирался подойти ближе к Матриархе, когда заметил движение у кромки воды. Там, в тени пальмы, кто-то опустился на колени, погружая горловину кожаного бурдюка в прозрачную гладь. Светлые, как сухой песок, волосы блеснули в солнечном сиянии. Когда фигура подняла голову, Рацио узнал его — задорный взгляд, спокойная улыбка, в которой все еще таилось что-то загадочное. Какавача не спешил подходить. Вместо этого он сделал приглашающий жест головой, едва заметный для чужого глаза, но предельно ясный для Рацио. Веритас почему-то воровато огляделся. Он начал свой шаг, чуть было не споткнувшись о еще не раскрытый шатер, и едва ли успел остановиться перед пробежавшими прямо перед ним детьми. Кажется, он был слишком заворожен чужим лицом либо ведом своей яростной жаждой познаний. — Кто это? У вас внутренняя экономика? Я знаю, что на Сигонию прилетают не только ученые, но и корпораты за выгодой. — Рацио кивнул в сторону Матриархи, что беседовала с главой другого племени. — Это умелые гончары и кожевники, наши племена дружат уже многие янтарные эры, — Какавача опустил весь бурдюк под воду, наблюдая, как пузырьки покидают опустевшую емкость, заполняя ту водой. — И внутренняя, и внешняя экономика. В это место вход посторонним запрещен. Ни люди с металлическим блеском, ни Катика не знают о Ложе. И тебе лучше бы тоже о нем забыть, как только мы оставим сию территорию. Но ты прав, мы обмениваемся дарами с другими, дружественными кланами. Даем им фрукты и ткани, украшения, музыку. Другие дарят нам бурдюки для воды, специи, миски, рассказы. — Как вы оцениваете эквивалент? Есть ли у вас что-то вроде цены? Деньги? — Рацио уже держал в мыслях структуру записи: единицы, коэффициенты, приросты прибыли авгинов за месяц. Какавача усмехнулся, но по-доброму. Объясняет, словно ребенку: — Цена у нас — это эмоция. Бусинка не продается; она — чувства. Если ты получил бусинку — ты должен передать эту эмоцию другому, когда придет время. Мы не считаем металлы, мы считаем обязательства. — То есть, обязательства как социальный инструмент? — сухо уточнил Рацио. — Что-то вроде того, но не так заумно. И матриархи следят, чтобы долг не стал товаром. Именно поэтому чужаки на этих землях под запретом: корыстный ум умеет превращать долг в наживу. Рацио кивнул, делая мысленную пометку: «Система репутации — основа распределения ресурсов». — Мы делимся своими тканями и фруктами, лучшими ароматами пустыни. — Какавача кивнул в сторону одной из уже развернутых и поставленных палаток, — Наши шатры крепки, словно обещание, а украшения звенят точно струна. А что ты даешь в обмен, доктор? — Я даю знания, — сухо. — Статистику. Объясняю словами. Несу знание в массы. — Слова — пусты, если за ними нет дела. Мы наблюдаем за вами, учеными. И за теми, кто приезжает с металлическим блеском и голодом в глазах. Если кто-то из вашей стороны начнет «разгадывать» нас ради выгоды, это будет не обмен, а захват. — Какавача хмыкнул, закупоривая бурдюк, — тебе повезло, что в твоих глазах я вижу только голод до знаний, но поверю я в искренность твоих слов лишь тогда, когда на Сигонии откроется чуть больше, чем одна школа. Рацио прищурился: — Это угроза или обещание? — Это задачка для тебя, Доктор, — ответил Какавача, медленно обводя его взглядом, как будто измерял не рост или внешность, а что-то внутри. — Ты можешь уйти с полными исследований руками, но пустотой на сердце. А можешь уйти с пустыми руками, но оставить след, который будет жить дольше тебя. — И что же для этого нужно? — спросил он, заметив, что его собственный голос стал тише, опускаясь почти до шепота. Какавача чуть склонил голову, цвет волос поймал золотой отблеск солнца. — Позволь нам увидеть себя. Не ученого. Человека. Я вот смотрю-смотрю, а не вижу ничего. И что же ты выберешь, Доктор? Веритас прикусил нижнюю губу, по инерции прикладывая ладонь к груди. Туда, где гулко билось сердце. Он многое читал про гипнотический взгляд авгинов и их сладкие речи, способные вывести на чистую воду любого, разгадать все загадки и раскрыть все тайны определенной личности. Рацио был так напуган прочитанным, что, прилетая на Сигонию, закрыл свое сердце и душу на семь замков и забыл, каково это — быть человеком, а не бездушной машиной по сбору данных. Никаких магических глаз у авгинов, конечно же, не было. Они не могли ни гипнотизировать, ни читать мысли, но Веритас был заворожен внеземной красотой чужих очей, и именно они заставляли его сомневаться в правильности своих решений. — Когда мы закончим с обменом, на закате мы будем делиться историями в Дочернем шатре. Приходи, путник, послушай нас. Как человек, а не исследователь, — Какавача улыбнулся краем губ, поднимаясь с прохладного песка и направляясь в сторону своей сестры. Она стояла с большой чашей в руках, доверху наполненной свежими фруктами, которыми мог угоститься любой желающий.

Você Chegou - Barbatuques

Доктор проводил блондина взглядом и сделал пару шагов в сторону тени, отброшенной высоким шатром с деревянными опорами. Здесь сидели мужчины, занятые резьбой по дереву, окруженные детьми. Один из мальчишек, заметив чужака, вытянул шею, а потом шепнул что-то соседу — тот хихикнул в ладонь, утягивая своего друга в сторону. Рацио уловил в их глазах не страх, а игривое любопытство. Ученый двинулся дальше, делая вид, что просто проходит мимо, но на самом деле фиксировал в памяти все: последовательность узлов на веревках, блеск бисера и золота на одеждах и телах авгинов. Авгины носят на своем теле много украшений. Не столько физических, таких как ожерелья или браслеты, сколько духовных. Узоры на телах, выведенные хной или сажей — белой, бирюзовой, золотой — Рацио не распознал; орнаменты на платках и повязках. Он двигался медленно, стараясь мимикрировать под шаги поселенцев, но без привычной им ловкости. Скорее, просто пытался не поднять пыль. Чуть поодаль две женщины сидели по-турецки, перебирая длинные связки сушеных фруктов из собственных сумок. Они делились ими с проходящими мимо людьми из другого поселения, получая взамен небольшие свертки — возможно, специи или глиняные изделия. Сельчанки смеялись, обмениваясь короткими фразами, словно каждая передача была не просто обменом, а маленьким праздником. Рацио подошел к группе женщин, что стояли у деревянных, резных салазок. Одна из них, заметив его интерес, жестом пригласила подойти ближе и показала сложный переплет кожаных ремней, которыми обычно и крепились баулы и свертки с провиантом. Рацио провел пальцами по плотной коже, чувствуя ее текстуру и запах. Кивнул, не до конца понимая назначение каждой детали, но уже ощущая в ней сотни лет практики и выверенных действий. Узор под ладонью будто оживал нерассказанными сюжетами и присказками. С каждым шагом он словно перелистывал страницы книги. Где-то раздавался стук пестов в каменных ступках — толкли зерна, и воздух наполнялся терпким запахом специи. Где-то мужчины раздавали детям самодельные глиняные игрушки и сверкающие камушки карамели, и от их смеха и беготни на душе становилось теплее. И все это время в голове Доктора текли цифры, схемы, заметки, методичка по «Социальным взаимодействиям в группах коренных малочисленных народов»... но к ним присоединилось и что-то другое. Чувство, что эти люди существуют не ради того, чтобы быть изученными. Они живут в ритме, который не зависит от чужого взгляда. И в этом ритме он — всего лишь гость. И Веритас, с запоздалым ужасом, осознал, — он хочет не только исследовать этих людей, как препарат в лаборатории, но и пожить с ними. Понять их на уровне быта. Как бы сильно Рацио ни хотелось признавать чужую правоту, но, возможно, Какавача был прав. Шатер встречает его остаточной теплотой дня и запахом благовоний. Авгины и олархе сидят полукругом. Кто-то разделился на пары и делятся воспоминаниями о прошедших днях, о кочевке, о том, как их божество незримой рукой направляло их на верный путь. Ткани шатра плотные, но продуваемые, отсвечивают терракотовым и оранжевыми цветами на фоне закатного солнца. Пол устлан плотными узорчатыми коврами, на которых пружинит шаг. Рацио вынуждено разувается, чтобы не нарушить атмосферу. Посередине вырыто углубление под костер, из которого тянется запах ароматных смол. То тут, то там около поселенцев встречаются низкие столики с угощениями: сушеные неизвестные фрукты — мягкие и липкие, а пахнут, как свежий мед. Лепешки с ореховой намазкой, усыпанные крупными хлопьями соли и специй. Горячая похлебка дымится сытным ароматом. Она густая и белесая, на поверхности плавают кусочки, похожие на морковь и сушеное мясо. Люди сидят около одной из подпирающей балок. Пожилой мужчина из олархе вырезает из мягкой светлой древесины замысловатую фигурку сойки, а паренек рядом — пытается повторять за старшим, но получаются у него лишь неровные крупные бусины. Губы Рацио трогает улыбка, и он продвигается глубже. Под склоном шатра, поодаль ото всех, сидит, скрестив лодыжки, Какавача. Он перебирает в пальцах тонкую, но прочную золотую нить из сухожилий скота, нанизывает на нее бусину за бусиной, перемежая их с тонкими круглыми золотыми пластинками и вытянутыми крупными бисеринами. Какавача глядит из-под прикрытых век, и ресницы его кидают длинные тени на щеки. Бусины стучат в его пальцах, пластинки звенят от случайных соприкосновений друг с другом. Веритас осторожно опускается рядом, так же скрещивая лодыжки, как и Какавача. Он кладет руки на согнутые колени и склоняет голову в сторону быстрых движений пальцев жителя пустыни. Авгин, не отрываясь от своего занятия, обращается к доктору: — У тебя руки дрожат, — негромко заметил Какавача, не отрывая взгляда от своего плетения. — Я… кхм, — Рацио на мгновение теряется, сжимая руку в кулак, — здесь очень… уютно. Не сравнить, конечно, с собственным домом, но атмосфера очень располагающая, — он вновь обводит взглядом всех присутствующих. «Заметка 3. Олархе — высокие, атлетично сложены. Оттенок кожи варьируется от смуглого до насыщенного шоколадного, с теплым подтоном. С черными, как смоль, волосами, на удивление прямыми, но с собранными в прически: косы, хвосты, гульки. Глаза только светлых оттенков, от серого до зеленого и голубого.» — На самом деле я хочу сказать спасибо, — Рацио отмирает и улыбается краем губ Какаваче. Неловко потирает свой затылок. — О? — Парень все еще увлечен своим занятием, но теперь косит глаза в сторону собеседника и улыбается незаметно, — тогда я принимаю твою благодарность. Пожалуйста. — Даже не хочешь узнать за что? — спрашивает Веритас. — Не хочу. Твоего спасибо мне вполне достаточно, — отвечает он, примеряя сплетенную нить к чужим фиалковым волосам и сразу отстраняя ее, продолжая ловкий ритм своих пальцев. — Это что-то значит? — Веритас не дергается, когда нить прикладывают, сидит смирно, но ведет глазами в сторону украшения, когда оно возвращается в обе ладони авгина. — Это мой тебе подарок. Я обижусь, если откажешься. — Спасибо, Какавача, я очень ценю твою доброту, — Рацио заторможено моргает и отпивает из стоящего неподалеку стакана с прозрачной жидкостью. — Вача, — тихонько шепчет авгин, затягивая последние узелки на изделии. — Что? — мужчина переводит взгляд на чужое сосредоточенное лицо. — Мое имя. Сокращай его до «Вача». Меня зовут так все в поселении. — Веритас, — шепнул в ответ Доктор, отставляя глиняный сосуд обратно на столик. — Приятно познакомиться, Веритас. — Авгин с прищуром посмотрел в чужие глаза. В них плескался неподдельный интерес и притаившийся вопрос, который Рацио либо не мог, либо не желал спрашивать при всех. Снаружи зашуршал тканевый полог, впустив в шатер немного прохладного ночного воздуха с запахом пыли и сухих трав. Какавача на секунду вслушался в тишину и, поднявшись, протянул руку: — Пойдем. Веритас наскоро натянул ботинки, даже не подозревая, что вскоре ему придется вновь с ними попрощаться. Они вышли в ночь, где над дюнами горело огромное, чужое звездное небо. Луна серебрила песок, и он казался почти жидким. Рацио на мгновение забыл, что хотел спросить — но все же заговорил: — Научи меня двигаться, как вы. Сколько бы я ни следил за тем, как вы ходите, как танцуете, ваши движения остаются для меня загадкой, — Рацио улыбнулся, впервые за все время признавая свою некомпетентность. — Сними ботинки, Доктор. Авгины ходят босиком — нам не страшен жар песка, но сейчас он холодный, и тебе будет комфортно, — Вача кивнул на чужую обувь, дожидаясь, пока Веритас избавится от ненужной в данной момент преграды. Когда стопы коснулись прохладного песка, доктор шумно втянул носом прохладный ночной воздух и прикрыл глаза. — Вот так, да. Почувствуй какой он, песок, по ощущениям? Мне не отвечай, себя спроси. — Вача сам по инерции зарылся пальцами на ногах в холодное покрывало земли. — Только не пытайся анализировать структуру. Веритас хмыкнул и закрыл глаза. Песчинки приятно щекотали подошву и ощущались как шелк. Раньше он не замечал за собой таких лиричных сравнений, казалось бы, обычных текстур. Рацио удивленно распахнул глаза и уставился на веселящегося Какавачу. — Ого, кажется, Доктор и вправду что-то осознал, — он с игривостью шагнул вперед, без преград касаясь плеча собеседника. Веритас попытку не пресек, а будто бы сам качнулся в сторону чужой ладони. — Мы ходим от бедра, почти не отрывая стоп, это позволяет нам скорее “скользить”, чем делать полноценный шаг. Ты тяжелый, и земля проседает под тобой. Давай, попробуй, — авгин кивнул в сторону и двинулся туда сам, позволяя Рацио идти за собой. — Да, вот так, — Какавача подбадривал неуверенного в своих действиях чужака. Сам он двигался медленно, оставляя на песке едва заметный след. И каждый его шаг был точным и плавным. Рацио попытался повторить движения поселенца, но ощутил, как носок зачерпывает горсть песка, а стопа зарывается в него, оставляя глубокий след. Какавача подплыл обратно к Рацио, прикасаясь мягкой ладонью к чужому бедру. — Ты слишком напряжен. У тебя не мышцы, а камень, — авгин слегка похлопал раскрытой рукой по штанине и мягко надавил, вынуждая ногу расслабиться. — Позволь себе гибкость, почувствуй ее в теле. Мы не боремся с песком, мы — его часть. Веритас почувствовал, как ладонь авгина задержалась чуть дольше, чем требовалось на деле. Он уловил аромат его кожи — сухой, но с едва уловимой ноткой чего-то сладкого и терпкого. — Еще раз. — Вача кивнул, отходя на полшага назад, — и не думай, просто чувствуй. Рацио сделал шаг, потом еще, более уверенный в своих действиях. На этот раз песок остался лежать неподвижно, лишь чуть колыхнувшись под тяжестью. — Чувствуешь? — губы Какавачи изогнулись в довольной улыбке. — Теперь ты идешь почти как мы. — Только почти? — Рацио улыбнулся, как ребенок, который наконец-то научился читать и теперь упивается сказками круглые сутки. — Ты все еще слишком сосредоточен на процессе ходьбы. Когда ты шагаешь по своей родной земле, ты не задумываешься о том, как переставлять ноги, а здесь, в чужой стихии, все твои мысли лишь о том, как бы не увязнуть. Координируешь свои движения, считаешь шаги, — Какавача остановился, оказываясь к Веритасу слишком близко. — А мы слушаем сердце, считаем ритм. Авгин сделал шаг в сторону, обогнув Рацио и замкнув круг, оставив за собой едва заметную дугу следов. Он начал двигаться чуть быстрее, но движения оставались плавными. Песок был неподвижен, лишь мягко оседал. Поворот корпуса, легкое движение головы, мягкий полукруг ногой — все это словно следовало за внутренней мелодией в голове поселенца. — Ты танцуешь? — Спросил Рацио, хотя ответ был очевиден. — Я хожу. Но когда ты начинаешь чувствовать не только песок под ногами, но и того, кто рядом, это становится танцем, — Какавача улыбнулся, протягивая Веритасу свою небольшую ладонь. — Хочешь попробовать? Веритас, немного колеблясь, вложил ладонь в чужую, ощущая ее тепло и легкую шероховатость. Они начали вместе: мягкое скольжение, которое плавно перетекало в полукруг и снова возвращалось в шаг. Какавача шел чуть впереди, иногда ненамеренно касаясь чужого плеча, а иногда приникая так близко, что его волосы цвета выгоревшего песка касались подбородка Рацио. — Не смотри под ноги, — авгин положил руку на чужое плечо, следом перетекая касаниями на подбородок мужчины, приподнимая его голову. — Смотри на меня. Рацио поднял взгляд и поймал отблеск этих странных трехцветных глаз. Они мерцали лиловым, синим и розовым, точно звезды на водной глади. Его шаг на мгновение сбился, но Какавача мягко утянул его обратно в ритм. Руки Веритаса нечаянно коснулись чужой талии — просто мазнули по ней. Песок под ногами был гладким. Вечерний воздух трепал нагретые за день макушки и остужал покрасневшие лица. И даже в тишине ночи, словно вдали, звучала музыка. Возможно, это были просто шорохи растений или тявканье пустынных лисиц, а может что-то еще. Рацио не сводил глаз с чужого лица, впитывая каждую мелочь, стараясь запечатлеть столь интимный момент как можно глубже в памяти. — Вот так, Доктор, — сказал авгин, с завидным изяществом отстраняясь от Рацио, выскальзывая из его рук. — Теперь ты ходишь, как один из нас.

La Frontera - Lagartijeando, Minuk

Вернувшись в поселение, они вошли в теплую гущу вечерней жизни. Между шатрами тянулся аромат дымящихся горшочков и мисок, щелкали нити ткацких рам, звенели оружием олархе. Неподалеку играли дети, подбрасывая в воздух пучки сухих трав, что рассыпались мелким дождем. Вача шагал уверенно, и Рацио теперь уже мог подстраиваться под его ритм — не копировать, а двигаться так, будто в нем самом родился этот размеренный шаг. Рацио позволил себе вдохнуть поглубже приятный вечерний запах. Он шел неспешно вслед за авгином. Теперь его не беспокоил песок под ногами. В пальцах у него мерно, в такт шагам, покачивались сапоги. Он не знал, чем закончится этот вечер. Честно говоря, он не знал и об олархе, что прибыли сюда еще до авгинов. — Сегодня мы празднуем воссоединение с нашим друзьями. Мы видимся лишь раз в год на два дня и одну ночь. В первый день мы обмениваемся дарами и сказаниями наших жизней, ночью мы благодарим их и их тела за проделанный путь посредством обряда, в котором, кстати, ты тоже будешь участвовать, — Вача ухмыльнулся, оглядываясь на скептично настроенного Рацио из-за плеча, — Ты все-таки тоже наш гость, как-никак. И не делай такое лицо, тебе понравится. “Заметка 4. Авгины используют краски для создания узоров на телах как обереги от злых духов, наставления, благодарности и амулеты. Бирюзовая краска готовится из порошка минерала, который местные называют “О’оки Ма’мэй” — бирюзовый метеоролит, известный также как “Глаза Матери”. Голубоватый камень с ярким бирюзовым блеском. Камень обжигают на медленном огне до появления трещин, затем дробят каменными пестами и перетирают в порошок на плоских плитах. Для связки используется масло семян пустынного растения “Раши’на”, обладающее мягким, смолянистым запахом. Золотая — из пыльцы цветов “Пика’ Аур”, которые распускаются только после редких дождей. Пыльцу сушат, смешивают с истолченными лепестками и соком плодов "Хар Про’аспат”. Полученная паста дает мягкий металлический отлив и, по словам Вачи, «сохраняет тепло солнца на коже». Белая — из высушенных и выжженных до пепла костей мелких пустынных животных. Пепел просеивают, смешивают с водой и каплей смолы “Пьятра”, что делает краску вязкой и стойкой. Наблюдение: процесс приготовления сопровождается разговором, шутками, иногда песнями. По мнению самих авгинов, настроение мастера передается краске, и потому работать с ней в плохом расположении духа — дурная примета.“ — Пусть твоя душа будет чистой, и даже полуденные длинные тени не спутают твои мысли. — Пальцы Вачи теплые и нежные. Указательный ведет длинную извилистую линию от центра ладони Веритаса вверх, закручивая спираль бирюзового цвета на покатом, крепком плече. Какавача выглядит спокойным, в какой-то степени даже задумчивым, когда набирает следующий оттенок на средний палец левой руки. — Пусть богатство твое преисполнится не в металлах и камнях драгоценных, а знанием и чувствами. Самыми чистыми и яркими, как солнце над Ложем Матери, — юноша рисует круг на ключице Доктора, оставляя три кратких мазка внутри окружности, — и дожди благословенные окропят твою землю. Он не спешит приступать к последнему цвету — медлит. Перемешивает его в керамическом черепке тщательнее, чем остальные, смотрит на консистенцию. Когда большой палец касается лба Доктора, авгин шепчет почти сокровенно, выводя на коже белую полосу, похожую на полуулыбку — закрытый глаз. — И пусть Мать трижды закроет над тобой свои глаза, пусть Она поможет твоему сердцу вечно биться, пусть твой путь всегда будет мирным и спокойным, а планы твои — вечной тайной. Он вынул из подсумка на поясе, скрытого платком, тонкую нить, которую сплел ранее — знак того, что Веритас — не чужак отныне. Какавача жестом попросил Рацио нагнуться и вплел украшение в темные волны волос, поворачивая узел так, чтобы ни одна бусина не царапала кожу и не вредила корням волос. Это был не подарок для коллекции; это было обещание — простое, но тяжелое весом значимости. Рацио ощутил, как легка на голове нить, и как неожиданно — и странно приятно — его обидело, что для него символ значил больше, чем многие вещи, которые он называл научной истиной. Его уши звенели от собственного оглушающего сердечного ритма, от близости и от того, как просто выглядят такие ритуалы рядом с его сухими теоретическими построениями. Какавача отодвинулся, рассматривал свое творение на коже Веритаса. Его лицо смягчилось; в уголках глаз светилась та самая решительная мягкость, которую Рацио уже начал узнавать. — Теперь, — тихо добавил он, — если будешь далеко и забудешь свой путь, просто вспомни, что дороги ведут на Сигонию. Здесь, в самом сердце пустыни, авгины найдут тебя и спасут из пучины отчаяния, отведут злые глаза — Какавача провел сгибом указательного пальца, чтобы не запачкать скулу, по виску Веритаса, отводя за ухо волнистую прядь. В это мгновение нерушимые исследовательские амбиции и собственная непоколебимая воля Рацио треснули. Осознание песчаной бурей налетело на него и погребло под обманчиво мягким одеялом песков. — Я вижу в тебе не твои диссертации, заслуги и дипломы, Веритас. Я вижу целеустремленного, но крайне доброго душой человека. Ты не продолжил отталкивать меня и весь мой народ, ты позволил нам проникнуть в тебя. Музыкой, танцами, историями, — Какавача все еще держал свою ладонь на чужой щеке, бережно поглаживая кожу под веком большим пальцем, и Веритас растаял окончательно. Он прильнул несмело к чужой ладони и прикрыл глаза, позволяя так в открытую себя касаться. Какавача прижался щекой к своему плечу и посмотрел в сторону сестры, что такими же уверенными, но спокойными движениями выводила орнаменты на коже женщины из олархе. Он прикусил нижнюю губу и бросил краткий взгляд в сторону выхода из шатра. Приоткрывший вовремя глаза Рацио поймал чужой намеренный сигнал и медленно моргнул, давая Ваче знак, что он понят. Вновь они оказываются на улице, но на этот раз Веритас не отпускает чужую руку, которая все еще оставалась теплом в его ладони. Авгин сам вытянул конечность из крепкой, но мягкой хватки, указывая ладонью на небосвод. — Видишь? Вот тут, — он провел воображаемую линию, и Рацио внезапно ощутил дежавю. Тот же тон, та же фраза. — Это Стрела Золотого Охотника. Наши старейшины говорят, что когда она указывает прямо на звезду Цикла, ночь будет короткой и теплой. Рацио чуть подался вперед, следуя пальцем за жестом Вачи. — А это? — он указал на россыпь звезд чуть выше. — Гнездо Белой Птицы, — голос Вачи стал мягче. — Говорят, что она когда-то спасла кочевников, закрыв их крыльями от бури. С тех пор, если встретишь кого-то и узнаешь в нем свою Белую Птицу, — он посмотрел на Рацио чуть дольше, чем нужно, — ты должен остаться рядом, пока он не сможет идти дальше сам. Ветер легко коснулся их лиц, шевельнув волосы и легкие одежды на телах. В волосах Веритаса стучала подаренная ранее бисерная нить. Рацио все еще глядел в то место на небе, но краем глаза ощущал, что взгляд Вачи не уходит. Он повернулся, и Какавача сделал шаг назад — не отошел, а как бы позволил Рацио увидеть себя целиком. Между ними осталось не больше полшага. Песчинки тихо похрустывали, и в этой тишине каждый вдох казался слишком громким. Рацио почувствовал, как в груди что-то натянулось и едва не разорвало привычный порядок мыслей. Научные термины как бы отступили вглубь — и вместо них в голове всплывали образы: тепло ладони, которое только что вело его за собой, запах сухих плодов, благовоний, стук бусин у Какавачи на теле. Он поймал себя на том, что желает не наблюдать, а ощущать. И это было неожиданно страшно и маняще одновременно. Какавача приблизился вновь, но лишь на полшага. Его рука поднялась не по приказу, а по инерции — сначала легонько коснулась локтя Рацио, проверяя опору, затем плавно перебралась к плечу. Пальцы были теплыми, спокойными; когда они легли сверху, Рацио на мгновение ощутил, как будто замерло время — и не потому, что его мозг это распознал, а потому, что тело отметило новый ориентир. Ветер прошелестел по ткани его расстегнутой безрукавки, и где-то у края лагеря шевельнулась штора шатра. «Маяк синестезии» на мгновение рябит, как будто волны эмоций нарушают его фильтр. Какавача придвинулся еще. Его дыхание теплым ветерком коснулось подбородка Рацио. Он не задавал вопросов — только смотрел своими тремя цветами, которые для Рацио вдруг стали яснее любой формулы. И в этом взгляде не было нажима, была уверенность и предложение. Какавача говорит почти шепотом: — Ты живешь, как будто ты архив. Все, что ты собираешь, должно быть уложено, пронумеровано, стерильно. Он придвигается ближе к чужим губам, и его голос звучит чуть глуше: — Никто из нас не хочет быть твоей заметкой. Особенно я. Рацио смотрит на поселенца из-под прикрытых век, как будто ждет, пока неминуемое случится само собой. — Тогда кем? — с придыханием спрашивает он. — Ошибкой. Сбоем. Твоим..спасением. Поцелуй начался мягко: сначала касание — вежливое, бережное, словно проверка, получится ли ответ. Рацио застыл, ожидая реакцию разума; но тело решило быстрее. Он прикрыл глаза и позволил губам встретиться. Контакт был теплым, не требовательным. Сначала короткий, затем медленно ставший глубже: ладони Какавачи инстинктивно держали Рацио за плечо и предплечье, направляя, а Рацио — не отталкивал, но и не бросался навстречу. Он отвечал постепенно, как если бы учился новому движению. Слегка приоткрыл рот, чтобы встретить чужой влажный язык, и прикрыл глаза. Его руки зависли в паре сантиметров от чужой талии, но он почему-то так и не решился их опустить. Поцелуй закончился так же мягко, как и начался. Какавача едва улыбнулся — тот самый излом губ, где таится и шутка, и искренность. Рацио ощутил, что сердце бьется слишком громко, чтобы это можно было причислить к лихорадке или усталости. — Знаешь, хоть ты и не хочешь быть моей заметкой, но кое-что написать я о тебе все равно хочу, — Рацио положил ладонь авгина на свою щеку снова, на этот раз удерживая руку своей. — Да? И что же? — Какавача вопросительно склонил голову. Задор сверкал в его глазах, а улыбка…