Ной для одного

Лайнер «Одиссея» рассекал волны, сверкая белоснежными палубами, как прилизанный кокаиновый король на светском рауте. Этот плавучий дворец длиной в три футбольных поля был вылизан до блеска. Снаружи — кристальная чистота, внутри — все семь смертных грехов, аккуратно упакованные в позолоту и бархат. Огни, встроенные в борта, мерцали сквозь вечер, превращая судно в движущуюся галактику – тысячи точек света, отражающихся в черной воде. Даже волны, ударяясь о борт, звучали иначе — не глухими ударами, а звоном, словно кто-то проводил мокрыми пальцами по краю дорогого бокала. Том Реддл, владелец целой флотилии подобных «игрушек», лениво потягивал виски, развалившись в шезлонге на приватной палубе. Он не был капитаном — зачем, если можно нанять кого-то для скучной работы? Он был творцом этого ада, архитектором разврата, и, чёрт побери, ему нравилось наблюдать, как гости тонут в его мире. Он выглядел слишком идеально, точно выточенным из мрамора — высокие скулы, густые тёмные волосы, ни одной морщинки на лице, хотя годы уже перевалили за тридцать. Его пальцы, длинные и ухоженные, обхватывали бокал с виски с такой же небрежной грацией, с какой он когда-то обхватывал горло первому человеку, посмевшему назвать его сумасшедшим. Костюм — чёрный, без единой складки, точно второй слой кожи. Галстук чуть ослаблен, но не настолько, чтобы выглядеть неряшливо. Слишком лощёный. Слишком холодный. Слишком… искусственный. Когда-то ему стало скучно. Скучно до зубного скрежета. И тогда он создал этот круиз — не для денег, не для власти, а просто чтобы посмотреть, как далеко могут зайти люди, когда им кажется, что за ними никто не наблюдает. «Одиссея» была его любимицей. Семь ресторанов — от изысканного «Эдема» с золотыми столовыми приборами до подпольного «Фугу», где подавали блюда, от которых немело сердце. Казино «Лотерея Сизифа», где проигрывали жён, детей и собственные души. Театр, где актрисы играли без костюмов, а зрители — без совести. И, конечно же, «Содомский лаунж» — бар, где коктейли смешивали с грехом, а лёд в бокалах звенел, как кандалы. Он создал это место не просто так. Когда-то, давным-давно, он понял одну простую вещь: люди — грязные. Все до одного. Просто одни умеют прятать это лучше других. «Эдем» с его золотыми приборами? Насмешка. Никто не заслуживает рая. Фугу? Испытание. Слабые умрут, сильные — получат удовольствие. Казино? Исповедь. Человек, проигравший всё, всегда говорит правду. Театр? Разоблачение. Снимите костюмы — и вы увидите животных. А «Содомский лаунж»... Том улыбнулся, допивая виски. Это — его любимая часть. Потому что грех, признанный вслух, перестаёт быть грехом. Он становится развлечением. И именно поэтому «Одиссея» плывёт вперёд, оставляя за собой не пену, а осколки чьих-то принципов. «Одиссея» — идеальное название. Ведь если древний герой десять лет не мог найти дорогу домой, то его гости и за неделю забывали, что у них есть дом. Здесь искали не золотое руно, а нечто более ценное: возможность снять маски, не боясь быть узнанными. Стоимость места равнялась годовому бюджету небольшой страны, но даже это не гарантировало попадания на борт. За сумму, на которую можно было бы купить небольшой остров, вы получали лишь право оказаться в аду. И самые богатые люди планеты считали это честью. Том прищурился, наблюдая, как очередные «избранные» поднимаются по трапу. Банкиры, актёры, политики — все они были одинаковы: жадные, слабые, предсказуемые. Вот этот — политик с лицом профессионального скорбящего — сумел пронести в ручной клади все свои вещи и ненависть к жене. Рядом звезда реалити-шоу с силиконовой улыбкой — ее губы обещали «ой, я такая невинная!», а глаза кричали «я готова на все за хайп, причем прямо сейчас в этом коридоре». Но главный хит — молодой наследник, который в соцсетях писал трогательные посты о «духовном поиске», а сейчас на полном серьезе пытался засунуть визитку с номером комнаты в лифчик той самой горничной, что только что при всех назвала его «сэр». О, да... этот рейс будет веселым. Но вот что-то новенькое. Среди выстроившихся официантов стоял паренёк в безукоризненно белой униформе. Зеленоглазый, с растрёпанными чёрными волосами и взглядом, который кричал: «Я здесь по ошибке». — Кто это? — спросил Том у помощника, не отрывая глаз от незнакомца. — Новый официант, сэр. Гарри Поттер. Без опыта, но… рекомендован. — Рекомендован? Кем? — …Судьбой? — неуверенно пошутил помощник. Том медленно улыбнулся. — О, это мы ещё посмотрим. Том уже отвернулся, когда за его спиной главный метрдотель начал зачитывать новичкам стандартный набор угроз: «Уроните поднос — попадёте за борт, посмотрите на гостей косо — окажетесь в команде по чистке трюмных фильтров...» Боже, как это предсказуемо. Он давно перестал слушать эти вводные — за последние пять круизов сменилось уже три начальника службы, и все они говорили одно и то же. Поднимаясь по позолоченной лестнице в свои апартаменты, Том лениво размышлял о кадровой политике. 80% персонала менялись после каждого рейса — обязательное правило. Не то чтобы эти люди куда-то исчезали — просто он тщательно следил, чтобы лица не задерживались надолго. Однообразные улыбки, заученные жесты, предсказуемые реакции — это убивало всю магию «Одиссеи». Его любимицы. Его... дочери. А он хотел быть папочкой в этом месте. Но «Одиссея» была куда интереснее любого ребенка. Это не просто плавучий отель класса люкс, не очередной эскорт-клуб для богатых стариков. Нет, это был тщательно спроектированный психологический полигон, где Том изучал человеческую природу во всей её неприглядной красоте. Здесь министр финансов Бразилии втихаря примерял женское бельё в бутике на третьей палубе. Здесь знаменитая актриса, лауреатка всех возможных премий, каждую ночь проигрывала в покер миллионы, которые ей «одалживал» её же продюсер. Здесь наследник сталелитейной империи плакал в углу бара, потому что никто не любил его самого — только его деньги. И всё это — его творение. Его царство. Его театр абсурда, где он был и режиссёром, и главным зрителем одновременно. — Хотя, — пошутил про себя Том, — если уж продолжать театральные аналогии, то я скорее суфлёр. Тихонько подсказываю людям, какие гадости они хотят совершить, но боятся признаться даже себе. Том прижал ладонь к холодному стеклу, наблюдая, как последние гости поднимаются на борт. И вдруг — снова он. Тот самый зеленоглазый официант, неуклюже пытавшийся не уронить поднос с шампанским встречая гостей на входе. Ах, как Том обожал этот момент — когда замечал новую игрушку среди персонала. Богачи были предсказуемы: их можно было купить, напугать или подкупить. А вот обслуживающий персонал… о, это было куда интереснее. Они не могли откупиться. Не могли сбежать. Им оставалось только играть по его правилам. Гарри Поттер. Имя звучало почти смешно — слишком обыденно для того, кто сейчас стоял на палубе, подсознательно притягивая взгляд. Он был новеньким в самом вкусном смысле этого слова: не потрёпанным цинизмом, не замызганным от бесконечных унижений. Он пах не дешёвым одеколоном, а чем-то неуловимо чистым — морем, может быть. Или просто наивностью. Том почувствовал, как скопился полный рот слюней от предвкушения. Гарри внезапно поднял глаза — и поймал его взгляд. Видимо, инструктаж уже вложил в его светлую головку знание о владельце судна, потому что он покорно кивнул, словно вассал, признающий власть сюзерена. — Ох, блять… — пронеслось в голове у Тома. Этот кивок. Эта покорность. Это неведение о том, что его уже выбрали. Том медленно провёл языком по губам. Нет, он не станет набрасываться сразу. Это было бы слишком просто — а значит, слишком скучно. Он растянет удовольствие. Заставит Гарри самого догадаться, чего от него хотят. Потому что, если вломиться в его жизнь грубо и резко — он испугается. А если постепенно… если дать ему почувствовать, что он сам этого хочет… Иначе станет скучно уже через два дня плавания. А Том очень не любил скуку. Том вошел в ресторан «Эдем» с той небрежной грацией, которая заставляла всех присутствующих инстинктивно выпрямляться в креслах. Освещение здесь было продумано до мелочей — мягкое, золотистое, льстивое, как хороший косметолог. Оно скрывало морщины, придавало блеск глазам и делало даже самых заурядных людей чуть более… достойными его внимания. — Мистер Реддл! — первым заметил его греческий судовладелец Костас, поднимая бокал. — Вы как всегда вовремя. Мы как раз обсуждали ваш последний проект в Монако. — Ах, Монако… — Том томно улыбнулся, принимая бокал шампанского из рук официанта. — Слишком предсказуемо. Мне нравятся места, где люди теряют голову буквально. Смешки вокруг стола. Все знали, что он не шутит. Он опустился в кресло, позволив себе минутку наслаждения — как эти люди, сильные, влиятельные, безумно богатые, льнут к нему, словно пчёлы к мёду. Они говорили комплименты, делились сплетнями, пытались угадать его настроение. Бокал в его руках был холодным, как и его улыбка. Если бы эти разряженные павлины знали... Если бы только догадывались, что их кумир, их «мистер Реддл», когда-то спал в приюте на матрасе, пропахшем мочой и отчаянием. Что он вырос среди крыс — и не только тех, что бегали по подвалам. — Они думают, я родился в смокинге, — внутренне усмехнулся он, наблюдая, как Костас заискивающе наклоняется к нему. Что мои первые игрушки были из чистого золота, а не из обломков кирпичей, найденных на свалке. Что мои руки всегда были такими — ухоженными, холеными, а не исцарапанными в кровь от попыток вылезти из той ямы. Но самое смешное было в другом. Даже если бы он сейчас встал и рассказал им всю правду — они бы не поверили. Или сделали вид, что не верят. Потому что их «мистер Реддл» не мог быть тем грязным мальчишкой из приюта. Их «мистер Реддл» должен был быть безупречным, как их собственные выдуманные биографии. Он отхлебнул шампанского, чувствуя, как пузырьки щекочут язык. Я взял их мир и сделал его своим. Превратил их пороки в развлечения, их страхи — в аттракционы. И теперь они платят мне за то, чтобы опуститься до моего уровня. Это была его месть. Самая сладкая из возможных. Он не просто выбрался из грязи — он заставил грязь стать новой роскошью. И когда очередной олигарх, краснея, спросил его о «специальных услугах», Том смотрел ему в глаза и видел там то же самое, что когда-то видел в глазах детей из приюта — страх, желание и полную готовность унизиться. Разница была лишь в том, что теперь унижение стоило дорого. Очень дорого. Вечер продолжался, но Том уже скучал. Его взгляд скользнул по официантам — одинаковым, отполированным, как столовое серебро. Ни искры. — Где тот парниша с зелёными глазами? — тихо спросил он у метрдотеля, когда тот наклонился, чтобы поправить его салфетку. — Гарри Поттер? — Метрдотель едва заметно поморщился. — Он без опыта, сэр. Пока работает в баре «Штиль». Мы не рискнули… Том медленно поднял бокал, наблюдая, как пузырьки шампанского устремляются вверх. — Рискните. Пауза. Метрдотель замер. — Вы хотите… — Я хочу, чтобы через пять минут он подавал мне ужин. — Том отхлебнул шампанского. — И уберите этого. Он кивнул на официанта, который только что подал ему бокал. Тот побледнел. Метрдотель поклонился и исчез. Том откинулся на спинку кресла, наслаждаясь моментом. Когда тот зашел бокалы в руках Гарри едва не звенели от дрожи, когда он обходил стол, наполняя хрустальные кубки темно-рубиновым вином. Его движения были осторожными, выверенными — словно он боялся разбудить что-то спящее в этой комнате. — О, смотрите-ка, какого сладкого мальчика нам сегодня подали! — рассмеялся Костас, разглядывая Гарри, как очень вкусную закуску. — Ты случайно не из десертного меню, малыш? Стол взорвался похабным смехом. Том, полулежа на диване, медленно провел пальцем по краю своего бокала, наблюдая, как Гарри напрягается. — Он, конечно, выглядит съедобным, — томно заметил Том, — но я сомневаюсь, что он уже созрел. Гарри едва заметно сглотнул, но продолжил наливать вино следующему гостю. — Сколько тебе лет? — спросил Том, отпивая вино и не отрывая от него глаз. — Двадцать три, сэр. — О-о, — Том притворно удивился, — а я думал, ты моложе. Лет восемнадцати. Ну что ж… поздравляю, ты официально слишком стар для этой тюрьмы. Смех за столом стал громче. Гарри покраснел до кончиков ушей, но промолчал. Вино лилось рекой, шутки становились все грязнее, а атмосфера — все более душной. Костас, уже изрядно навеселе, размахивал сигарой и что-то кричал про «настоящих мужчин». — Ну хватит уже торчать тут, как мебель! — вдруг рявкнул один из гостей, хлопая Гарри по спине так, что тот едва не уронил бутылку. — Садись с нами, выпей! Гарри отпрянул, будто обжегся. — Я… я не могу, сэр. Правила. — Правила? — Том медленно поднял бокал, наслаждаясь моментом. — Я владею этим лайнером, милый. Здесь только одно правило — мне нравится зрелище. Он откинулся на спинку дивана, раздвинул колени и жестом указал на пространство между ним и еще одним мужчиной. — Садись. Бутылка в руках Гарри дрогнула. Он сделал шаг назад, едва заметно, но достаточно, чтобы Том уловил это движение. — Здесь... здесь уже слишком тесно, сэр. Но спасибо за предложение, — его голос звучал тихо, но чётко. Наступила секундная пауза, прежде чем кто-то фыркнул. — Ну что же ты, Том! — Костас раскатисто засмеялся, разливая по столу вино из своего переполненного бокала. — Раз мальчику неудобно, посади его к себе на колени! Смешки, одобрительные возгласы. Глаза гостей блестели от азарта — они чувствовали, как накаляется атмосфера. Том медленно ухмыльнулся. — А чего, собственно, нет? Он откинулся на диване, развалившись поудобнее, и хлопнул себя по коленям. — Ну же, Гарри. Разве я выгляжу опасным? Гарри покраснел до корней волос. Его пальцы судорожно сжали бутылку. — Я... я лучше продолжу обслуживать стол, сэр. Гости взорвались хохотом. — Ой, да ладно тебе! — кто-то крикнул. — Смотри-ка, стесняется! — Да садись уже, дурашка! Метрдотель, стоявший у стены, сделал Гарри резкий, почти невербальный жест: «Ты что, долбоёб?!» Гарри замер. — Не хочешь сидеть на коленях... или именно на моих коленях? — Том ухмыльнулся, медленно обводя взглядом Гарри с ног до головы. Он изучал его. Внимательно. На этом лайнере уже было немало таких мальчиков — с невинными глазами и хищными улыбками, которые в итоге всё равно заканчивали тем, что расползались у него в каюте на шелковых простынях. Персонал прекрасно знал, что это за место. И подобные «шутки» вряд ли кого-то удивляли. Хоть посетители лайнера и были богатеями, но для обслуживающего персонала правила были попроще. Реддл не занимался наймом лично, но был уверен — там никому не врали. Это не было из разряда «завлечь на вебкам под предлогом общения с интересными людьми». Все прекрасно понимали, куда идут. Никого не заставляли, но большинство официантов сами не прочь были хорошо провести время и завести выгодные знакомства. А этот... этот Гарри смотрел вокруг с выражением человека, которого жестоко наебали. Словно он пришел на день рождения, ожидая сладкий стол в углу, а вместо этого ему налили самогона и сунули в руки лопату — мол, копай, пока не кончится веселье. — Забавно, — подумал Том, наблюдая, как тот неуклюже перекладывает приборы — Обычно они хотя бы делают вид, что понимают, куда попали. А этот... этот действительно верит, что его наняли просто подавать напитки. В уголке его сознания шевельнулось что-то, что он давно не испытывал — искренний интерес. Не желание обладать, а любопытство. Как далеко можно завести этого мальчика, прежде чем он поймет правила игры? И что будет в его глазах, когда понимание наконец наступит — ужас? Гнев? Или, может быть, то самое признание, которое Том видел у всех остальных? Интересно... Очень интересно. Он поймал себя на том, что уже строит планы. Не те грубые, прямолинейные, что работали со всеми остальными. А что-то более... изощренное. Ведь если этот Гарри и правда не понимал, куда попал, то обычные методы не сработают. Нужно было играть по-другому. Сбоку, у буфета, несколько официантов перешептывались, бросая на Гарри взгляды, полные зависти. Они бы продали душу, чтобы оказаться на его месте. — Мы оставим хорошие чаевые, Гарри! — рассмеялась одна из дам, игриво поправляя жемчужное колье. Гарри резко поднял глаза. — Спасибо, но у меня есть зарплата. Стол взорвался хохотом. — Вот это кадр, Реддл! Где вы его нашли? — фыркнул Костас, вытирая слезу от смеха. Том не спеша отхлебнул вина, не отрывая взгляда от Гарри. — О, он сам нашёлся... — его голос звучал как шёпот змеи перед укусом. Пауза. Потом Том вдруг махнул рукой, отпуская его. — Ладно, хватит издеваться над новичком. Гарри, иди помоги на кухне — а то там, наверное, уже паника из-за нашего ужина. Его тон был лёгким, почти дружелюбным. Но в глазах всё ещё горел огонь. Когда ужин подходил к концу, Том жестом подозвал метрдотеля. Тот мгновенно склонился, стараясь не перекрывать вид на море за панорамными окнами. — Расскажи мне о новом официанте, — Том провел пальцем по краю бокала, оставляя мокрый след. - Этот... Гарри. Как он к нам попал? Метрдотель нервно облизал губы. — Честно говоря, сэр, история довольно странная. Он появился в последний момент перед отплытием. Без опыта, но с рекомендацией от нашего филиала найма. Просто... стоял у трапа с чемоданом. — И? — Том приподнял бровь. — Он сказал, что ему нужно уплыть. Срочно. Когда его спросили почему, ответил: «Потому что мне нужна работа». Но в глазах было... — метрдотель замялся, — что-то дикое. Как у загнанного зверя. Том медленно улыбнулся. Его пальцы сжали бокал крепче. — И что, ты взял первого попавшегося мальчишку на мой лайнер? — Н-нет, сэр! Просто... — метрдотель понизил голос, — когда мы проверили его документы, оказалось, что его уже оформили к нам и даже добавили оплату за его обучение. Анонимно. И сумма... ну, достаточная, чтобы закрыть глаза на отсутствие опыта. Том замер. Кто-то заплатил, чтобы этот мальчик оказался здесь? Это меняло всё. — Интересно, — прошептал он, наблюдая, как Гарри вдалеке неуклюже перекладывает столовые приборы. — Очень интересно... — Если хотите, мы можем... — Метрдотель тревожно заерзал. — Оставь его, — перебил Том. — Я разберусь сам. Лично. В его глазах вспыхнул тот самый опасный блеск, который обычно предвещал, что кто-то скоро пожалеет о своем существовании. Но на этот раз... на этот раз в нем было что-то новое. Не просто жажда охоты. А настоящий, неподдельный интерес. Кто ты, Гарри Поттер? Беглец? Жертва? Или... приманка? Том вышел в коридор, слегка покачиваясь — не от алкоголя, он никогда не терял контроль, а от скуки. Первый вечер всегда был таким: гости только раскачивались, налаживали связи, шептались в углах. Кто-то договаривался о сделках, кто-то — о ночах в чужих каютах. А он... он уже видел это миллион раз. И тут — знакомый силуэт. Гарри. Он стоял у иллюминатора, глядя на черную воду, и его зелёные глаза отражали лунный свет так, словно он и сам был частью этого моря. Том ухмыльнулся. Наконец-то что-то интересное. — Что, сбежал от гостей? — голос Тома прозвучал прямо за его спиной. Гарри вздрогнул, резко обернувшись. — Я... просто передышка, сэр. — Передышка? — Том шагнул ближе, заставляя того отступить к стене. — Или ты просто не знаешь, как вести себя в таком месте? Гарри сжал кулаки, но не опустил взгляд. — Я делаю свою работу. — О, конечно, — Том усмехнулся. — Но вот вопрос... Ты вообще понимаешь, что это за место? Гарри промолчал. Том наклонился ближе, так, чтобы его дыхание коснулось щеки парня. — Ты хоть представляешь, что здесь обычно происходит после полуночи? Гарри покраснел, но не отвёл взгляд. — Догадываюсь. — Догадываешься? — Том рассмеялся. — Интересно. А на практике? Гарри стиснул зубы. — Это не ваше дело. Том прищурился. — О, это очень моё дело. Потому что если ты такой неопытный, что даже не знаешь, как вести себя с гостями... — Я не неопытный! — вырвалось у Гарри, но тут же он понял, что попался. Том замер. О. Его губы медленно растянулись в улыбке. Том видел, как тот смотрел на гостей — не с вожделением, не с расчетом, а с недоумением, точно наблюдал за ритуалом на чужом языке. Видел, как его пальцы сжимались в кулаки, когда кто-то из официантов слишком громко смеялся, склоняясь к уху богатого старика. Видел, как он морщился, когда мимо проходили пары, уже забывшие, что такое приличия. 23 года, а ведёт себя, как испуганный подросток... Но что интереснее всего — в его глазах не было страха. Было отвращение. И из этого можно было сделать единственный вывод.  — Ты... девственник? Гарри ахнул, словно его ударили. — Это не... я не... — Боже мой, — Том рассмеялся, но не злорадно, а с каким-то почти восхищением. — Ты серьёзно? В двадцать три года? На моём лайнере? Гарри был пунцовым. — Это не значит, что я не справлюсь с работой! Том склонил голову, изучая его. — О, я уверен, что справишься... вопрос в другом. — В чём? — Сколько времени пройдёт, прежде чем ты перестанешь быть девственником. Гарри открыл рот, но Том уже отошёл, оставив его в полном смятении. — Спокойной ночи, Гарри. Удачи... держаться. И с этими словами он скрылся в темноте коридора, оставив парня одного — с горящими щеками и мыслями, которые теперь неслись со скоростью шторма. Девственник. В двадцать три года. Это было... странное понятие. Бессмысленное. Как хранить закрытой бутылку дорогого вина, которое должно дышать, играть, опьянять. Том видел таких раньше — но они всегда оказывались либо невзрачными, либо откровенными чудаками, прячущимися от мира. Но Гарри? Гарри выглядел так, будто его должны были трахать каждую ночь. Каждый день. Разными людьми. В разных позах. На разных языках. И всё же... он хранил себя. Для чего? Для кого-то одного? Какая чушь. Том сжал зубы. Он не понимал. Не понимал, как можно добровольно отказываться от удовольствия. От власти. От того, чтобы заставить другого человека хотеть тебя так сильно, что он готов на всё. Но что удивительнее всего... Он не хотел просто переспать с ним. Нет. Это было бы слишком просто. Слишком... скучно. Как сорвать цветок, который только распустился, — и тут же бросить его, так и не дав расцвести по-настоящему. Он хотел, чтобы Гарри сам захотел упасть. И тогда... Том улыбнулся, глядя на тёмное море за окном. — Тогда я поймаю его на лету. Каюта Тома напоминала храм: тяжёлые красные шторы, золотые канделябры, тёплый свет, дрожащий на обнажённой коже. На низком столе стоял гранатовый фужер — один-единственный, широкий, с резными краями, наполненный до краёв тёмно-рубиновым вином. В дверь постучали. Дважды. Легко, почти игриво. — Войдите. Дверь открылась, и на пороге появились двое — Марк смуглый официант, с шрамами на плечах, бывший боксёр, чьи кулаки теперь годились разве что для массажа спины богатым клиентам и Лукас худой хостес, бледный, с длинными пальцами пианиста, которые сейчас чаще нажимали на другие клавиши. За их спинами, покачиваясь, стоял подвыпивший Костас, его жирные пальцы сжимали бокал с чем-то мутно-красным. — От нашего стола — вашему! — провозгласил он, широко улыбаясь и жестом пропуская парней вперёд, словно представлял дорогой подарок. Том даже бровью не повёл. На «Одиссее» подобные «подарки» были чем-то вроде приветственного коктейля — обязательным, но не всегда вкусным. — Спасибо. Надеюсь, вы сами не останетесь голодны? — Том томно отхлебнул вина, наблюдая, как Лукас уже нежно поглаживает ручку кресла, точно это его личный рояль. Костас фыркнул, поправляя галстук, который и так висел, как петля на висельнике. — О, не беспокойтесь, мистер Реддл! Мой десерт уже ждёт меня в баре... — он многозначительно подмигнул. — Очень хорошее заведение, кстати. Приятного вам... э-э-э... вечера. Дверь закрылась, оставив в каюте гулкую тишину. Том провёл пальцем по ободу бокала, заставив хрусталь запеть тонким, звенящим звуком. Его взгляд скользнул к Лукасу — бледному, с длинными пальцами, дрожащими у швов безупречно отглаженных брюк. — Подойди. Голос Тома был мягким, почти ласковым. Лукас сделал шаг вперёд, его дыхание участилось. Том наклонил свой бокал к парню привлекая к глотку. Он наклонился, губы слегка приоткрылись, готовые коснуться края бокала... Том резко дёрнул руку. Лукас замер, губы всё ещё в полутора сантиметрах от вина. — Не так. Том медленно, почти любовно, перевернул бокал. Вино хлынуло. Рубиновые струи ударили Лукасу в лицо, залили щёки, подбородок, капнули на белоснежную рубашку. Он ахнул, но не отстранился — его веки дрожали, но глаза не закрылись. — Смотри на меня. Лукас повиновался. Вино стекало по его ресницам, с взглядом его раздражения, но он не моргнул. Марк, наблюдавший за этим, не заставил себя ждать. Он подошёл сзади, его смуглая рука обвила шею Лукаса, фиксируя, но не душа. Его губы прижались к мокрой коже, слизывая капли, движущиеся к ключице. — Вкусно? — Том наблюдал, как язык Марка скользит по дрожащему горлу. — Сладко, — прошептал тот, кусая Лукаса за ухо. Том резко дернул Лукаса за волосы, заставляя его выгнуться в неестественной позе — шея напряглась, обнажая бледную кожу с проступающими капиллярами. — Ты помнишь, что случилось с теми, кто отказался от даров Диониса? — его голос звучал мягко, почти ласково, контрастируя с железной хваткой в волосах. Лукас замер, его зрачки расширились. Рядом Марк подавил смешок, медленно расстегивая манжеты. — Они... — губы Лукаса дрожали, — были растерзаны... своими же женщинами... — Полная версия, милый. — Том провел большим пальцем по его нижней губе, чувствуя, как та дрожит. — Менады... они... разорвали их на части... в экстазе... — слова вырывались прерывисто, пока Том другой рукой расстегивал верхние пуговицы его рубашки. — Хороший мальчик. В этот момент Марк обошел парня сзади, его горячие ладони скользнули под застегнутую рубашку Лукаса. Том видел, как мурашки побежали по бледной коже. Том наклонился ближе к Марку их губы встретились в неровном поцелуе — Том доминировал, Марк подыгрывал, а Лукас просто дрожал, зажатый между ними. Вкус вина, соли и чего-то запретного смешался в этом трехстороннем танце. Том оторвался первым, наблюдая как серебристая нить слюны, падает на лицо Лукаса растянувшуюся между ним и Марком. — Теперь... — он провел языком по собственным губам, — давай посмотрим, на что способны современные менады. Марк зарычал что-то нечленораздельное, впиваясь зубами в шею Лукаса, в то время как Том смотрел на это со стороны допивая остатки вина в бокале и наливая новое. Его взгляд скользнул между двумя мужчинами — один смуглый и мощный, другой бледный и изящный — словно выбирая, с кого начать представление. — Разденьте друг друга. Пауза. — Только раздеть. Не трогать. Его голос звучал мягко, но в воздухе повисла стальная нотка. Марк первым двинулся вперёд, его рабочие руки уже тянулись к пуговицам Лукаса. Тот замер, губы слегка приоткрылись — протест? приглашение? — Я сказал — раздеть. Пальцы Марк дрогнули, затем принялись расстёгивать рубашку. Ткань расходилась, обнажая молочно-белую кожу Лукаса, покрытую мурашками. Его собственные руки повисли в воздухе касаясь только одежды — он знал правила. Лукас, в свою очередь, потянулся к ремню Марка. Его длинные пальцы — пианиста, мыслителя — дрожали, застряв на пряжке. — Боишься? — Том наклонился вперёд, подбородок опёрся на сцепленные пальцы. — Н-нет... — Тогда почему так медлишь? Ремень со звоном расстегнулся. Том наблюдал, как они работают. Марк, обычно грубый, теперь двигался почти бережно, снимая рубашку с Лукаса, словно снимал кожу. Лукас же, напротив, спешил — его пальцы лихорадочно тянули молнию на брюках Марка, словно боясь, что если остановится, то сгорит. Их дыхание участилось. Руки снимали одежду, но тело оставалось неприкосновенным — табу, наложенное Томом. Лукас застонал, когда Марк провёл пальцами по его рёбрам. — Я не... я не разрешал звуков, — Том цокнул языком. Марк тут же зажал ладонью рот Лукаса. Том встал, медленно обходя их, как хищник. — Грех всегда вкуснее, когда его делят. Он остановился за спиной Лукаса, его губы почти коснулись уха: — Но ещё вкуснее — когда его дарят. И только тогда — только тогда — он позволил: — Теперь можете коснуться. Как псы, сорвавшиеся с цепи, их руки рванулись к друг другу. Марк набросился первым — его грубые ладони впились в тонкую талию Лукаса, пальцы оставили красные полосы на бледной коже. Он прикусил сосок парня, заставив того выгнуться со стоном, а затем облизал воспаленный бугорок, медленно, чувственно, растягивая удовольствие. Парень попытался оттолкнуть его, но его собственное тело предательски прижалось к мускулистому торсу Марка. Лукас не остался в долгу — его длинные пальцы вцепились в коротко остриженные волосы Марка, заставляя того застонать, а затем резко опустились вниз, к уже вздыбленной плоти. Он стиснул основание члена, заставив парня охнуть, а затем провел большим пальцем по капле влаги на головке – игриво, маняще. Марк рыкнул, впиваясь зубами в шею Лукаса, оставляя фиолетовый след. Их тела сплелись — потные, дрожащие, утратившие всякую приличную форму. Лукас терся бедром о напряженный живот Марка, его собственный член дергался от каждого прикосновения. Марк, не в силах терпеть, схватил Лукаса за бедра и приподнял, прижимая спиной к своей груди. — Смотри, как он хочет тебя... – прошептал Том на ухо Лукасу, направляя его руку к пылающему члену второго парня. Лукас застонал, его пальцы обхватили горячую плоть, начав медленно водить вверх-вниз, ощущая, как под кожей пульсирует вена. Том наблюдал. Его глаза темнели с каждой секундой, с каждым прерывистым вздохом, с каждой каплей пота, скатившейся по спинам его «подарка». — Быстрее, — бросил он, и его голос резанул воздух. Они задвигались резче, столкнувшись ртами в ненасытном поцелуе. Руки метались — то сжимая ягодицы, то впиваясь в плечи, то зарываясь в волосы. Марк зарычал, его бедра затряслись, когда Лукас сжал его яйца, играючи проводя ногтями по тонкой коже. Лукас закинул голову, его розовый от натуги член бился о живот Марка, оставляя мокрые дорожки. Том улыбнулся и подошел к Марку ближе он подцепил подбородок парня и обвел пальцем по мокрым губам надавливая и засовывая два пальца в рот. Могучий бывший боксер с благоговением принял его пальцы в свой рот. Его губы обхватывали фаланги с почти религиозным рвением, язык скользил между пальцами, словно совершая какой-то извращенный обряд омовения. — Как трогательно, — выдохнул Том. Его взгляд перешел к Лукасу. Худой музыкант дрожал, как струна перед самым мощным аккордом. Каждый нерв в его теле, казалось, был натянут до предела под пристальным вниманием Тома. — Все они одинаковы, — размышлял Том, медленно вынимая мокрые пальцы изо рта Марка и проводя ими по щеке Лукаса. — Приходят сюда, прикрываясь маской уверенности, а уползают, обнажив свою истинную природу. Его ногти, острые и ухоженные, скользнули по обнаженной спине Лукаса, оставляя после себя алые дорожки. Тело музыканта выгнулось в немом крике. Грех — единственный исповедник, перед которым они не лгут. Том наслаждался тем, как Лукас кусает губу, пытаясь подавить стон. Но его тело выдавало его — каждый мускул, каждая порывистая дрожь кричали о наслаждении, смешанном со стыдом. Марк наблюдал за этим, его грубая рука непроизвольно потянулась к члену Лукаса. Том уловил это движение и улыбнулся. Том наклонился к уху Лукаса, его дыхание обожгло нежную кожу. — Ты можешь притворяться, что я заставляю тебя. Но твое тело... твое тело знает правду. Лукас застонал, на этот раз громко и без стыда, его пальцы впились в плечи Марка, когда Том окончательно стер грань между болью и наслаждением. Том выбрал Лукаса первым — не потому, что тот был красивее, а потому что его страх пах слаще. Он толкнул пианиста на кровать, его длинные пальцы впились в тонкие запястья, пришпиливая их к шелку. — Смотри на меня. Лукас повиновался. Его глаза — огромные, тёмные — отражали и ужас, и то самое, что Том любил больше всего: предвкушение. — Тише, — Том провёл ногтем по внутренней стороне бедра, наблюдая, как мурашки бегут за прикосновением. — Мы ещё не начали. Он не стал готовить его — не стал смазывать, ласкать, утешать. Просто вошёл, одним резким движением, разрывая сопротивление мышц. На удивление мальчик уже был растянут, как и всегда эта игра в недотрогу была всего лишь фарсом. Лукас вскрикнул, его тело изогнулось, но Том не остановился. — Держи его, — бросил он Марку. Тот обхватил Лукаса сзади, его зубы впились в плечо, пока Том насаживал пианиста на себя, как на кол. — Видишь? — Том наклонился, его губы коснулись дрожащего уха. — Ты уже не говоришь «нет». Лукас стонал, и явно не ощущал себя жертвой, его бёдра сами двигались навстречу, предательски, неудержимо. Марк, наблюдавший за этим, не выдержал. Его рука рванулась к собственному члену, но Том резко дёрнул его за волосы. — Я не разрешал. Тот закашлялся, слюна брызнула на спину Лукаса. И тут Том вспомнил. Интересно... Гарри тоже будет кашлять? Или он сразу начнёт плакать? Мысль вонзилась в Тома, как раскалённая игла под ноготь. Внезапно, яростно, невыносимо. Он вошёл глубже, одной рукой сжимая бедро Лукаса, другой — впиваясь в его волосы, выгибая его спину до хруста. — Смотри, как ты принимаешь меня, — его голос звучал хрипло, почти животно. И тогда — отпустил. Оргазм накрыл его волной, не удовольствия, а владения. Горячая пульсация, выжигающая всё на своём пути. Он заполнил Лукаса до краёв, без предупреждения, без жалости — как метка, как клеймо. Лукас застонал, его тело содрогнулось в ответ, и Том чувствовал, как тот кончает сам — сперма выбрызгивает на собственный живот, смешиваясь с его семенем, с потом, с предательским удовольствием. Том наблюдал, как Марк, сжав зубы до хруста, умолял его глазами — черными, расширенными от боли и желания. В них читалось отчаяние твари, загнанной в угол собственной похотью. — Теперь можешь, — бросил Том, вставая и вытирая пальцы о его щеку. Марк застонал, низко, как раненый зверь, и его рука рванулась вниз, схватив свой член с такой силой, точно хотела вырвать его с корнем. Он закинул голову, жилы на шее натянулись, как канаты, а бедра задёргались в неистовом ритме — быстро, грубо, без изящества. Рядом Лукас, еще дрожащий от пережитого, потянулся к нему — слабыми, но ненасытными пальцами. Он обхватил яйца Марка, сжал, заставив того взвыть, а другой рукой провел по его животу, смешивая их сперму в липкую, позорную массу. Том усмехнулся. Вот оно. Настоящее лицо этого места. Здесь не было чистых. Никто не притворялся святым — даже те, кто шептали о морали за столиками «Эдема», к полуночи ползали на коленях в «Содомском лаунже», вымаливая у официантов еще вина, еще прикосновений, еще греха. Они были, как толпа в «Парфюмере» — те самые, что рвали друг друга на части, опьяненные запахом собственной разнузданности. Но Гарри... А этот... этот еще верит, что может остаться чистым. Он молился своему богу, не зная, что Том уже купил его место в аду. — Сэр? — Лукас испуганно отпрянул, заметив его взгляд. Том резко выдохнул, чувствуя, как последние волны удовольствия сменяются новой жаждой. Я сделаю так, что он сам попросит меня осквернить его. И когда он заплачет от стыда... я слижу слезы с его лица. Его невинность будет гореть так красиво, что даже ангелы отвернутся.