Ной для одного

Утро на «Одиссее» начиналось с ленивой роскоши, как всегда. Солнце, отражаясь в позолоченных поручнях, резало глаза, но Том Реддл никогда не щурился — он привык смотреть в лицо даже самым неприятным вещам. Спускаясь в ресторан «Эдем», он сразу заметил Лукаса и Марка. Вчерашние официанты, сегодня — живые доказательства его теории о человеческой природе. Лукас, подавая кофе, дрожал так, что блюдце звенело, а Марк упорно смотрел в пол, словно на паркете были написаны все ответы на вопросы мироздания. — Как забавно, — подумал Том, отхлебывая апельсиновый фреш, который оказался слишком сладким — Они стыдятся того, чего сами жаждали. Люди — это грязь в атласных перчатках. Вокруг царила утренняя тишина, прерываемая лишь звоном приборов и приглушенными голосами гостей. Вчерашние богачи сегодня выглядели жалко: банкир с синяком под глазом ковырялся в омлете, словно пытаясь откопать в нем остатки своего достоинства. А та самая актриса с натянутой улыбкой — пила кофе дрожащими руками. Ее маникюр был облуплен, как и её напускная невинность. Костас плюхнулся напротив без приглашения. — Ну что, Реддл, как тебе мои подарки? — спросил он, ухмыляясь так, будто только что выиграл крупную сделку. — Твои подарки как спасательные шлюпки — все ими хвалятся, но никто не хочет ими реально пользоваться. А как прошел твой вечер? — Том сделал глоток, наблюдая, как его собеседник оживляется. — О, прекрасно! — Костас широко улыбнулся и кивнул в сторону официанта, который как раз поправлял салфетки на соседнем столике. Парень двигался немного скованно, точно каждое движение давалось ему с трудом. — Видишь? Прошел очень хорошо. Том склонил голову, оценивая ситуацию. — Надо же, а я и не знал, что наш новый официант — тот самый греческий йогурт, который ты так любишь «взбивать до однородной массы». — Прости, Том, я забыл — тебе ведь не понять простых радостей. Ты же предпочитаешь «возвышенные муки» ... или как ты там называешь эти три часа прелюдии с чтением Кафки вслух? — грек фыркнул, попивая вино за завтраком, словно его печень — это офшорный счёт, куда можно безнаказанно сливать токсичные активы. — Не переживай, Костас, я не осуждаю. Когда единственное, чем ты можешь удивить — это выносливость твоего кошелька, приходится компенсировать... количеством. — О, Реддл, ты как всегда обаятелен в своей... снисходительности, — он лениво отхлебнул кофе, даже не пытаясь спорить. — Но знаешь, иногда количество — это просто способ убедиться, что ни одна возможность не упущена. А ты, как я вижу, предпочитаешь мучить себя вечным поиском идеала. Он откусил кусок круассана, явно наслаждаясь моментом, и добавил уже почти доброжелательно. — Хотя кто я такой, чтобы спорить с твоими... изысканными вкусами? Продолжай искать своё возвышенное. А я пока наслаждаюсь тем, что есть. Как просто ему живётся. Никаких терзаний, никаких сложных вопросов. Захотел — взял. Надоело — выбросил. Возможно, в этом есть своя гениальность. Или просто предельная убогость души. А я... я действительно ищу? Или просто притворяюсь, что мне нужно что-то большее, лишь бы не признать, что в конце концов все мы приходим к одному — к голому телу, к вспотевшим простыням, к коротким вспышкам удовольствия, которые никогда не заполнят пустоту? Секс — это ведь просто ещё одна иллюзия власти. Ты думаешь, что обладаешь кем-то, а на самом деле... ты просто позволяешь себе на мгновение забыть, что ты так же одинок, как и все они. Нужно заканчивать с этим самоанализом, — резко оборвал свои размышления Том. Философия — это последнее, что должно волновать владельца «Одиссеи». Том наблюдал за Гарри, который подавал завтрак за соседним столом. Парень был неловок, но в этой неловкости — странным образом — не было ничего жалкого. Он поправлял галстук, когда думал, что никто не видит, и Том поймал себя на том, что слегка улыбнулся. Как будто он верит, что если выглядеть правильно, то и мир вокруг станет правильным. А потом — момент, который Том отметил с особым интересом: один из гостей провёл рукой по его плечу, и Гарри отстранился почти незаметно, но не грубо. Вежливо, но недвусмысленно. — Как же это... свежо, — подумал Том — Большинство здесь давно научились притворяться, а этот даже не пытается. Костас заметил его взгляд и ухмыльнулся. — А, этот зелёноглазый... Ты всё ещё надеешься, что он передумает насчёт твоих коленей? Или уже планируешь что-то более... изощрённое? Том медленно перевёл взгляд на него, не торопясь с ответом. — Костас, ты когда-нибудь задумывался, что некоторые вещи ценны именно потому, что их не трогают? — О, боже, — Костас закатил глаза, — начинается. Сейчас ты расскажешь мне про чистую красоту и неприкосновенность. Может, ещё и стихи прочтёшь? Том лениво откинулся на спинку стула. — Нет. Я просто напомню тебе, что даже ты не стал бы пить вино из бокала, в котором уже плескался кто-то до тебя. Костас фыркнул, но ответить не успел — его отвлёк звонок телефона. Взгляд Тома снова скользнул по фигуре Гарри. Интересно... он боится? Или просто ненавидит фальшь? Или, может быть, он один из тех редких людей, которые верят, что их тело — это храм? Но даже в храме должны быть прихожане. В храме Тома было их тысячи, и все молились одному и тому же божеству — собственному удовольствию. Прихожане оставляли на алтаре деньги, стоны и остатки самоуважения. Если его тело — храм, то я готов стать его единственным прихожанином. И, возможно, немного... реставратором. Знаешь ли, даже самым святым местам иногда требуется... обновление интерьера. Особенно если алтаря никогда не касались руки верующих. А я, как известно, очень щедрый меценат. Золочёные конверты появились бесшумно — их разложили на столах, пока гости были отвлечены первыми бокалами утреннего шампанского. Том наблюдал, как блики света играют на тисненой фольге, и ему вдруг захотелось рассмеяться. Он знал каждую букву внутри, ведь сам их и составлял — эти пафосные приглашения на костюмированный бал с их напыщенным «Сегодня вы – боги». Словно кто-то из этих развращенных кукол мог претендовать на божественность, даже на час. Он лениво подцепил конверт пальцами, не открывая. Зачем? Он мог бы процитировать текст наизусть, включая все три языка, на которых его дублировали для международных гостей. «Но помните: даже боги падают» — последняя строка всегда забавляла его больше всего. Вот в чем прелесть этого цирка, думал Том, наблюдая, как гости с жадностью вскрывают конверты. Один и тот же спектакль, но с новыми актерами каждый раз. В прошлом месяце «Зевсом» был нефтяной магнат, который закончил вечер в слезах, вспоминая умершую мать. На прошлой неделе «Афродита» из Монако выбросилась за борт после третьего бокала — к счастью, ее быстро выловили. А сегодня? Сегодня будут новые маски, новые трагедии, новые разоблачения. Он откинулся на спинку кресла, наблюдая, как Гарри продолжает свою роль примерного официанта для гостей. Добро пожаловать в мой Олимп, мальчик. Посмотрим, как долго ты продержишься на вершине.

***

За окном садилось солнце, которое играло на волнах, и «Одиссея», сверкая белизной палуб, неслась вперед — к новым порокам, новым падениям, новым развлечениям. Том стоял перед зеркалом в своих апартаментах, поправляя манжеты. Образ Люцифера — казалось бы, банальный выбор для подобного вечера. Но в его исполнении это не было карнавальной пошлостью с рогами и раздвоенным хвостом. Он не стал заморачиваться с рубашкой — только черный пиджак на голое тело, глубокий вырез открывал холодную кожу, подчеркнутую тщательным бритьем и легким мерцанием матового лосьона. Не пошло, но провокационно — намек на то, что он мог бы позволить себе больше, но предпочитает оставлять пространство для воображения. Перчатки. Черная кожа, плотно облегающая каждый палец, точно вторая кожа — не для защиты, а для того, чтобы оставлять следы. Но главное — кулон. Тонкая платиновая цепь с подвеской: крошечное опаловое перо, точно выпавшее с крыла падшего ангела. Если присмотреться — оно едва светилось изнутри, словно в сердцевине были вплетены микроскопические диоды. Не кричаще, но достаточно, чтобы притягивать взгляд — как тот самый свет, за который когда-то заплатили изгнанием. Он провел пальцем в перчатке по перу, усмехаясь своему отражению. Люцифер — «несущий свет». Падший ангел, чья красота затмевала солнце. И что он получил за это? Вечные муки? Нет. Он получил свободу. Потому что лучше царствовать в Аду, чем служить в Раю. Он вспомнил строку из Исаии (14:12), которую когда-то вычитал в пыльном томе: «Как упал ты с неба, денница, сын зари!» Ирония. Теперь этот свет — всего лишь украшение на шее у того, кто сделал падение искусством. Перед выходом он наклонил голову, ловя собственный взгляд в зеркале. Интересно... поймет ли Гарри отсылку? Уловит ли, что этот свет — не просто эффектный жест, а насмешка над всем, что называют «святым»? Он выключил свет перед выходом из каюты. В темной каюте перо еще несколько секунд светилось в темноте, будто и вправду хранило частицу того самого света, за который когда-то заплатили падением. Том переступил порог зала, и перед ним развернулась ослепительная пародия на Олимп. Золоченые колонны, увитые искусственным плющом, поддерживали потолок, где проекция звездного неба складывалась в непристойные созвездия. Хрустальные люстры в виде солнечных колесниц бросали блики на стены, расписанные фривольными сценами из жизни богов — если бы те проводили время в борделях, а не на небесах. В центре зала бил фонтан с красным вином вместо воды, а вокруг него толпились «божества» в костюмах, которые стоили больше, чем годовой доход среднего человека. Том с усмешкой окинул взглядом это сборище. Вот «Зевс» — толстосум из нефтяного бизнеса, чья белая тога больше напоминала простыню после бурной ночи, а жестяная молния в его руке позвякивала при каждом движении, как мелочь в кармане нищего. «Афродита» в лице известной светской львицы щебетала что-то, обнимая двух официанток — ее прозрачное розовое одеяние оставляло ровно столько для воображения, сколько нужно, чтобы не нарушать правила приличия. Чуть поодаль мрачный «Аид» в плаще с светящимися костями ковырял вилкой в закусках, точно выбирал, кого первым отправить в свое подземное царство. Особенно забавен был «Дионис» — молодой наследник состояния, уже нализавшийся до состояния, когда искусственная леопардовая шкура на его плечах казалась единственным, что удерживает его от падения. Он обнимал статую нимфы, шепча ей что-то на ухо, и Том мысленно поставил пять к одному, что к утру этот «бог» будет молиться уже совсем другим божествам — фармацевтическим. «Гера» в павлиньих перьях и с лицом, на котором читалось «я знаю о его изменах», сжимала бокал так, будто это была горло неверного супруга. Том усмехнулся — какая ирония, выбирать богиню брака, когда твой собственный трещит по швам. — Каждый раз одно и то же, — подумал Том, медленно проводя языком по зубам — Они надевают маски богов, но играют самих себя — только без прикрас и приличий. И все равно... каждый раз это забавно. Том окинул взглядом официантов — сегодня они были облачены в белые туники, мягко ниспадающие с одного плеча, обнажая ключицы, нарочито невинные и в то же время дразняще доступные. Соблазнительно. Но скучно. Он уже собирался отвернуться, когда заметил его. Гарри. Туника сидела на нем иначе — не как дешевый театральный костюм, а как древнегреческий хитон, сотканный из самого света. Ткань скользила по его худощавому телу, подчеркивая линию бедер, изгиб шеи, тонкие запястья. Он не выглядел пошло. Он выглядел свято. И Тому вдруг захотелось осквернить это. Разорвать ткань зубами. Прижать его к мраморной колонне, чтобы холод камня контрастировал с пылающей кожей. Заставить его уронить поднос, опрокинуть бокалы, чтобы хрусталь разбился, как его сопротивление. Ощутить, как его бедра дрожат, когда он попытается отстраниться — и не сможет. Гарри поднял глаза — и Том поймал его взгляд. Зеленые. Ядовито-зеленые, как море перед бурей. Он сделал глоток шампанского, но оно не охладило жар под кожей. Напротив — каждая капля казалась маслом в огонь. Какой же он... божественный. Не эти разряженные куклы вокруг, называющие себя богами. Не этот пародийный Олимп с позолоченными фаллосами и дешевым вином. Только он. Стоящий с подносом, как с жертвенной чашей. Свет, льющийся на его ресницы, превращая их в золотые. Я бы преклонил колени. Но не для молитвы. Том представил, как Гарри смотрит на него сверху вниз — с тем же выражением, что и сейчас: смесь страха, любопытства и чего-то горячего, еще не осознанного. Как он будет стонать, когда поймет, что его храм уже осквернен — одним только взглядом. Когда осознает, что его бог — это я. И моя религия — это грех. Он медленно провел языком по губам, не отрываясь от Гарри. Том провел вечер в привычном ритме — скучающие улыбки, пустые комплименты, вино, которое оставляло во рту привкус скуки. Он перекидывался фразами с бразильским магнатом, снисходительно кивал актрисе, томно обсуждал искусство с коллекционером, чьи глаза блестели только при упоминании цены. Одно и то же. Каждый раз. Он уже собирался удалиться в каюту, когда заметил движение у края зала. Какой-то банкир с лицом, напоминающим размякшее тесто, схватил Гарри за запястье. Тот замер, пальцы судорожно сжали поднос, но он не дернулся — лишь побледнел, будто его кровь вмиг отхлынула от кожи. Том двинулся вперед, даже не осознавая, что делает это. — Мой официант, — его голос прозвучал мягко, но так, что банкир мгновенно разжал пальцы, будто обжегшись. — Руки прочь. Гость забормотал что-то насчет невинной шутки, но Том уже не слушал. Его взгляд был прикован к Гарри. Тот медленно выдохнул, словно только сейчас вспомнил, как дышать. — Спасибо, — прошептал Гарри, и Тому вдруг захотелось услышать, как это слово звучит без страха. Громче. Надрывнее. — Боишься прикосновений? — Том наклонил голову, изучая его. — Как… мило. Гарри на секунду заколебался, потом тихо ответил. — Гаптофобия. Да, у меня… проблемы с этим. Мальчик выглядел так испуганно, что его хотелось защитить. — Я не буду тебя трогать, — Том удивился сам себе говоря это. Слова сорвались с губ прежде, чем он успел их обдумать. Что за черт? Он никогда не давал таких обещаний. Никогда не ограничивал себя. Гарри слегка приподнял бровь, но промолчал. Вместо этого его взгляд скользнул по Тому, задержавшись на светящемся пере. — А вы… кто? — Люцифер, — Том усмехнулся, ожидая банальной реакции — шутки, страха, глупого вопроса. Гарри слегка наклонил голову, разглядывая перо. — «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Люцифер… несущий свет, который стал князем тьмы. Интересный парадокс — освещать путь в ад, —произнес Гарри задумавшись. — Приятно встретить человека, который читал больше, чем меню вин, — Том позволил себе легкую улыбку. Гарри ответил тем же — не искусственной ухмылкой, а настоящей, едва заметной. И Том вдруг осознал, что хочет не просто раздеть его. Он хочет разгадать. Этот мальчик умнее всех, кто здесь есть. И, возможно, опаснее. Рядом с ними, в золотой чаше, струился тёплый мёд — густой, янтарный, с терпким ароматом цветочной пыльцы. На мраморном краю лежали ломтики сыра, острые, как намёк. Том медленно снял перчатку. Два пальца — белые, длинные, с безупречным маникюром — погрузились в мёд. Он поднял их, давая излишкам стечь вниз, к запястью, липкой золотой нитью. — Попробуй. Это… божественно, — его голос звучал как шёпот дьявола перед грехопадением. Он приблизил пальцы к губам Гарри, но не касался, как и обещал. Кому он, блять, такое обещал? «Не трогать»? Он, Том «я-раздеваю-взглядом» Реддл? Да он явно перебрал вина. Или, что хуже — впал в благородство. Скоро, глядишь, начнёт жертвовать сиротам и гладить щенков по утрам. Гарри не отпрянул, но вежливо покачал головой. — Не ем сладкое по вечерам. Грубо. Наивно. Чертовски мило. Том усмехнулся и поднёс пальцы к собственным губам. Горячо. Язык скользнул вдоль указательного пальца, подхватывая каплю мёда, которая пыталась упасть. Сладко. Пряно. С оттенком чего-то запретного. Он закрыл глаза на секунду, словно действительно наслаждался вкусом, а не моментом. Когда открыл — Гарри смотрел. Не отводил взгляда. Щёки его горели румянцем, но зелёные глаза не дрогнули. Интересно… он представляет, как это — мёд на его собственной коже? На губах? На сосках? На внутренней стороне бёдер? Том медленно, нарочито облизнул средний палец, задерживаясь у самого кончика. — Жаль. Ты не знаешь, что теряешь.

Мёд. Удовольствие. Меня.

Гарри молчал, но его дыхание стало чуть чаще. Обещание — обещанием, но… Том улыбнулся и окунул пальцы в мёд снова. Рано или поздно он попросит сам. Гарри резко вздрогнул, когда в его кармане тихо вибрировал телефон. Он аккуратно достал его, стараясь не привлекать внимания, но Том уже заметил. Экран мелькнул в его руках — всего на долю секунды, но Тому хватило. «Отец». Отец. Хм. Папочка-тиран? Интересно, он тоже зелёноглазый? Такой же строгий? Такой же… соблазнительный? Чёрт, нет, Том, остановись. Ты что, собираешься выстраивать генеалогическое древо этого парня, чтобы понять, кого ещё хочется прижать к стенке? Или какой-нибудь духовный наставник? Судя по тому, как он сжимает телефон – скорее второе. Как мило. Этот мальчик и правда верит, что кто-то святой следит за ним свыше? Ну что ж… пусть попробует уберечь его от меня. Ну уж нет. Если уж кому и молиться, так только ему. Если уж кого-то и называть папочкой, так исключительно его в том контексте, когда шелковые простыни прилипают к вспотевшей спине, а губы сами собой формируют это слово между стонами. «Папочка, пожалуйста...» «Папочка, я не могу...» «Папочка, хватит...» О, он заставит его выучить все варианты. И добавить парочку новых. Вечер тянулся — пустые разговоры, фальшивые улыбки, тела, прижимающиеся друг к другу в такт музыке. Том танцевал с кем-то — то ли актрисой, то ли женой дипломата, — но его мысли всё ещё цеплялись за зелёные глаза, исчезнувшие в толпе. Где чёрт возьми этот мальчишка? Он отпустил партнёршу под предлогом «дополнить бокал» и двинулся вдоль стены, цепким взглядом выискивая в толпе знакомый силуэт. И тут — заметил. Гарри стоял у высокого стола, слегка прислонившись к нему, будто ноги плохо слушались. Перед ним — мужчина лет сорока, в костюме Асклепея и с ухмылкой хищника, который уже почуял слабую добычу. Том замер. Гость трогал Гарри за предплечье — пальцы сжимались, словно проверяя, насколько податлива плоть. Какого хуя?! Ладно, он сам дал слово не прикасаться. Сам. Но это… это кто-то другой. Кто-то, кто не имел права. Том двинулся вперёд, даже не осознавая, что уже идёт, рассекая толпу, как акула. Гарри моргнул, слишком медленно. Его взгляд был мутным, веки тяжелыми, точно он из последних сил держался за сознание. — Выпей ещё глоточек, малыш, — гость настойчиво пододвинул к нему бокал с апельсиновым соком. — Тебе же лучше станет… Том подошёл вплотную. — Что, собственно, происходит? Гость вздрогнул, но быстро взял себя в руки. — Просто угощаю вашего официанта, мистер Реддл. Он выглядел… неважно. Том взял бокал. Поднёс к носу. Вдохнул. Миндальный оттенок. Сладковатый. Почти незаметный. Рохипнол. Или что-то в этом роде. В глазах Тома что-то щёлкнуло — как предохранитель, перегоревший от перегрузки. — Знаешь... — его голос стал тихим, слишком тихим, как шипение змеи перед ударом, — я обычно позволяю гостям развлекаться как им вздумается. Но сегодня ты нарушил два священных правила. Он шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними до опасного — так, что гость инстинктивно откинулся назад, почувствовав запах дорогого парфюма и чего-то металлического, будто в воздухе уже витал вкус крови. — Первое. — Том взял бокал с подозрительным соком, медленно покрутил его перед лицом гостя. — На моём корабле не травят людей. Без. Моего. Разрешения. Стекло треснуло в его руке — тонкие паутинки поползли по стенкам. Гость попытался улыбнуться, но получилось лишь гримаса. — Вы ошибаетесь, я просто... — Второе. — Том перебил, не повышая тона, но каждый слог обжигал, как раскалённое лезвие. — То, что принадлежит мне, не трогают. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Том медленно разжал пальцы, демонстративно показывая треснувший бокал. В следующее мгновение он резко вогнал осколки в ладонь гостя — воткнул их с такой силой, что тонкое стекло заскрипело, крошась ещё сильнее. Гость дернулся, но Том сжал его запястье стальным хватом, втирая осколки глубже. — Знаешь, как я называю таких, как ты? — Том наклонился к уху гостя, зажимая Гарри рядом крепче. — Развлечение на десять минут. Сначала вы кричите. Потом — шепчете. А потом... Он провёл пальцем по горлу гостя — едва касаясь. — ...вообще перестаёте дышать. Гость задрожал. Но было поздно, Том сжал руку на его горле чувствуя, как тот задыхается. Гарри рядом пошатнулся — зрачки расширенные, веки тяжёлые, тело обмякло, как у куклы с перерезанными нитями. Том поймал его за миг до падения — одной рукой обхватил талию, другой прижал голову к своей груди. — Шоу окончено. — Он огрызнулся на гостя, даже не глядя на него, но каждый слышал, как ломаются последние границы его терпения. — Если через пять минут ты не исчезнешь с моего корабля... — ...я вырву твой язык и засуну его тебе в горло. И мне все равно, как ты собираешься его покинуть. Понял? Гость кивнул, лицо серое от ужаса. Том развернулся и понёс Гарри прочь — сквозь толпу, которая расступалась, как Красное море перед гневом Бога. Вот и всё. Обещание «не трогать» официально аннулировано. Том нёс его по узкому коридору, стиснув зубы. Не в свои апартаменты. Нет. Хотя чёрт возьми, как хотелось. Он пнул дверь каюты — та открылась с лёгким скрипом. Комната была небольшой, но удивительно... опрятной. Ни намёка на убогость — светлые деревянные панели, аккуратно застеленная кровать, шторы с едва заметным геометрическим узором. На тумбочке — книга Том мельком прочёл корешок: «Мифы северных народов», рядом — очки в тонкой оправе, видимо тот носил сейчас линзы. Том осторожно уложил Гарри на кровать. Тот был бледен, ресницы дрожали, как у спящего. Совсем как ангел, упавший с небес. Рука Тома сама потянулась к его лицу. Пальцы едва коснулись щеки — кожа оказалась горячей, почти обжигающей. Он обещал. Но он же ещё тот пиздабол, разве нет? Обещания давались, чтобы их нарушать. Особенно когда никто не видит. Особенно когда тот, кому они даны, без сознания и не сможет отказать. Гарри слабо застонал сквозь сон, губы его приоткрылись. Том замер. Он лежал перед ним — беззащитный, податливый, полностью в его власти. А власть... власть была его наркотиком. Слаще, чем любой грех. Сильнее, чем любая страсть. Он мог сделать всё, что хотел. И Гарри даже не вспомнил бы. Но... Том резко выпрямился. Что за чёрт? Он никогда не отказывался от того, что мог взять. Никогда. А сейчас... сейчас ему не хотелось. Нет, вру. Хотелось. Очень. Но... не так. Всё слишком просто. Том резко развернулся, подошёл к графину, налил воды в бокал. Поставил на тумбочку. — Чёрт, — прошипел он себе под нос. Он вышел в коридор, поймал взгляд главного администратора. — Через час зайди, проверь его. Если не очнётся — позови врача. Тот кивнул, но Том уже шёл прочь, не оглядываясь. Сейчас, в этой тихой каюте, он мог сделать с ним всё. Ангел без крыльев, святой без защиты — разве это не вершина насмешки над тем, что люди называют чистотой? И он... Он не стал. Не потому, что испугался. Не потому, что пожалел. А потому, что вдруг осознал: Если осквернит его сейчас — это будет не триумф, а поражение. Признание, что ему нужно брать силой то, что другие получают добровольно. Смирение — вот чего он не ожидал от себя. Признание, что он зависим от этого — от разрушения, от грязи, от доказательств, что ничего святого нет. А Том Реддл... Том Реддл ни от кого не зависел.

***

Рука, что хватала, сжала лишь тень, Правила игры вдруг стали не те. Кто брал без спроса — сам дал отсрочку, Первый грех повержен. Шесть на очереди.