Момент в глубине апатии

      Я знал, что секреты не хранятся вечно, особенно если они про «спланированное убийство, совершенное группой лиц». Как и что угодно, что раньше было живым, секреты разлагались, спрятанные в шкафах, под половицами в домах или глубоко под землей, пока над ними цвели розы, которые всегда нравились ей.       Когда мы впервые познакомились на одном из вечеров, устраиваемых ее родителями, Бастилии Мур было двадцать три года. Этот возраст всегда казался мне идеальным для того, чтобы носить слишком длинные джинсы с надписью «да пошли вы все к черту» под узконосые ботинки, использовать галстуки как шарфы и заслушиваться песнями от Nirvana, но так было в мое время. Бастилия же развлекалась по-другому.       Она часто прятала за уши свои горько-кофейного цвета пряди, достающие ей до лопаток, а ее холодные серые глаза всегда были аккуратно обведены темной подводкой с тушью и напоминали кошачьи. Большие, красивые, выслеживающие; они цеплялись за каждое чужое действие и эмоцию, и это позволяло брюнетке всегда оставаться на шаг впереди.       Кто-то однажды рассказывал мне, что свое восемнадцатилетие Бастилия отмечала в Италии, изучая Милан, Флоренцию, Венецию и Рим. Одни говорили, что она покоряла в этих городах подиум, другие были уверены, что девушка выставлялась в итальянских галереях вроде Massimo De Carlo. Другие клялись, что свое двадцатилетие Бастилия также провела заграницей, живя несколько месяцев в Париже. Я снисходительно улыбался, слушая рассказы своих собеседников об этом, пока намного позже не узнал, что все это было правдой.       Она была наследницей своих родителей, всего лишь именем в моей телефонной книжке и студенткой одного из лондонских университетов, в котором работал я.       Такими же лакированными ботинками, которые носила Мур, знакомые мне студенты наступали друг другу на горло каждый раз, когда начиналась сессия. Их кожа на лице (словно задетая скрепками) натягивалась, когда они улыбались преподавателям в попытке найти с ними общий язык, и они отдавали им свою душу, после зашивая образовавшуюся внутри себя пустоту иголкой и нитками.       Бастилия не была исключением. Только ее от всех остальных студентов отличало разве что нежелание улыбаться и отсутствие ниток. Поэтому на протяжении многих лет она ходила с зияющей внутри себя пустотой; но я чувствовал, словно был единственным, кто это видит.       И несмотря на свой по-прежнему идеальный возраст для того, чтобы жить, Мур морально умирала на пороге моего дома, пока стоящие перед нами полицейские неловко топтались на месте, пытаясь укрыться от моего сигаретного дыма и подобрать слова:             — Примите наши соболезнования, мисс Мур. Я много слышал о Ваших родителях. Уверен, они были замечательными людьми.       Вместо ответа она продолжила нервно крутить на пальцах свои кольца, которые носила в, казалось бы, бесконечном количестве на каждой из своих рук, а после вдруг прикусила свои пухлые, но и без того разодранные губы.             — Как они умерли?.. — наконец дрожащим голосом выдавила из себя Бастилия.             — Наши эксперты считают, что это был несчастный случай: утечка газа, замыкание электричества и пожар, — ответил ей один из полицейских. — Так иногда бывает в больших домах, за всем не уследишь.             — Нам придется чуть позже пригласить Вас в участок, чтобы уладить некоторые вопросы с документами, — чтобы не попасть под дождь, зайдя еще больше под навес над дверью моего дома, произнес его напарник. — У вас остался кто-нибудь, к кому Вы могли бы обратиться для помощи с похоронами?       Заметив, как брюнетка медленно отрицательно покачала головой, подавляя в себе слезы, в разговор позволил себе вмешаться я:             — Микаэль Роузворн, — произнес я, зажимая между пальцами сигарету и протягивая одному из полицейских свою визитку. — Профессор на кафедре психологии в университете мисс Мур. Я был хорошо знаком с ее родителями.       Переложив из своей правой руки сложенный намокший зонт и освободив ее, парень забрал у меня карточку и настороженно произнес:             — Вы когда-нибудь вели дисциплины у мисс Мур?             — Два года назад, — признался я. — Кажется, ей тогда было двадцать три года.       Этот вопрос полицейского вполне устроил, и следующий, наверняка звучащий как «спите ли Вы со своей студенткой?» удалось пропустить.             — Из-за взрыва поместья опознать тела на месте не получилось, — продолжил его напарник. — Но соседи уверены, что в доме находились только Ваши родители, мисс Мур, поэтому других жертв нет. Мы отправим то, что от них осталось, на экспертизу, и когда Вы к нам придете, то мы сможем разговаривать с Вами уже подольше. А пока что запишите наши номера, пожалуйста, и поднимайте трубку, когда мы будем Вам звонить.       Я видел, как брюнетка хотела что-то сказать, но ответа снова не последовало. Такое иногда случалось: когда слова душили изнутри, а человек все не мог собрать их в единую, в понятную хотя бы ему самому форму.       Но полицейским хватило и протянутого ей телефона. В очередной раз извинившись за плохие новости, они раскрыли принесенный с собой один на двоих зонт и, скрывшись за высоким каменным забором моего дома, исчезли. Вскоре звук падающего на декоративную каменную дорогу дождя перебил шум двигателя, а еще через минуту черная полицейская машина в последний раз мелькнула за высокими прутьями калитки. Только тогда Бастилия вытерла слезы и, не поворачиваясь, совершенно спокойно обратилась ко мне:             — Видишь? Они считают, что у меня нет мотива. А значит не должны выйти и на Нэо.             — То, что вы сделали…             — …это то, на что никогда не пошел бы ради меня ты, — грубо перебила меня брюнетка. — Я любила тебя, Мико, но Нэо — это моя злость. Он делает то, что мне никогда не позволял делать поводок на моей шее, и даже за это не извиняется. Но, может быть, ты прав, и я дружу с ним вовсе не из-за него самого, а из-за отражения свободы для своей злости в нем.       И я молчал, потому что сказать было нечего. Бастилия наверняка чувствовала мой направленный на себя пронизывающий взгляд карих глаз, но ничего не пыталась с этим сделать. Вместо этого, достав из своего кармана пачку сигарет, она, подобно мне закусив зубами сигарету, попыталась закурить.       Ветер мешал, развивая ее волосы и перебрасывая на нас дождь. Я видел, как из-за слез размазалась ее подводка и потекла тушь. Но заходить в дом не хотелось — казалось, там мы останемся один на один со своими чувствами (и тогда девушка поймет, что, возможно, сейчас не притворялась). Выгнать Бастилию я тоже не мог, ведь возвращаться ей теперь было некуда, а Нэо наверняка было тесно и без нее. Поэтому я наклонился и, аккуратно приподняв голову брюнетки за подбородок, коснулся своей сигаретой чужой. Она поддалась, и вдруг на конце ее сигареты показался медленно разгорающийся огонь.             — Твой дом всегда ассоциировался у меня с запахом сигарет и роз, — едва заметно улыбнувшись, призналась она. — Как жаль, что мои родители их ненавидели.             — Если продолжим здесь стоять, то ты заболеешь, — сняв с себя пиджак и накинув на ее плечи, зачем-то напомнил я.             — Забавно, — тонкая усмешка внезапно разрезала чужие губы. — Меня могут обвинить в убийстве своих родителей, но ты переживаешь, чтобы я не заболела, а не за возможное начало следствия.             — Что-нибудь придумаем, — сильнее закутывая Бастилию в свой пиджак, ответил я. — Я знаю, что они это заслужили.       И только теперь в ее смотрящих на меня паутинно-серых глазах впервые мелькнули искренние слезы. Вытерев их, она тихо, чтобы я не услышал ее по-настоящему дрожащий голос, произнесла:             — Спасибо.