Шрамы на сердце

Фанфик: Шрамы на сердце: Импровизация жизни Глава 1: Осколки Стеклянного Замка Тишина в квартире была гулкой, натянутой, как струна перед разрывом. Лия сидела на подоконнике, прижав лоб к холодному стеклу. За окном кипела московская жизнь – гул машин, спешащие куда-то люди, мигающие огни рекламы. А здесь, внутри, был вакуум. Пустота, заполненная лишь тяжелым, липким ощущением бессмысленности, которое сжимало горло и давило на грудь. Она взглянула на экран ноутбука, открытого на рабочем столе. Эскизы интерьера для нового кафе – яркие, современные, полные жизни. Ирония не вызывала даже горькой улыбки. Она могла создавать красоту для других, но внутри у нее была лишь выжженная пустыня. "Функциональна" – вот слово, которое Паша использовал на днях. "Ты в порядке? Выглядишь уставшей, но в целом... функциональна". Функциональна. Как робот. Выполняющий программу: проснуться, сделать вид, что работаешь, налить чаю, который остынет недопитым, уставиться в стену, лечь спать... и снова. Ее пальцы непроизвольно потянулись к рукавам серого свитера, натянутым до самых запястьев, несмотря на тепло в квартире. Под тканью скрывался ландшафт боли – старые, побелевшие шрамы и несколько свежих, еще розовых, полосок. Каждая – немой крик, попытка выпустить наружу ту невыносимую боль, что клокотала внутри, заменить душевную агонию физической. Памятка о том, что она сломана. В памяти всплыло лицо. Дмитрий. Матвиенко. Очаровательная улыбка, которая могла растопить лед, и ледяные глаза, когда что-то шло не так. Их страсть была как пожар – яркая, всепоглощающая, опасная. Он боготворил ее, пока она была "его веселой, неунывающей Лией". Но когда тени начали сгущаться, когда первые трещины в ее душе проявились в виде слез без причины и ночных кошмаров, его восторг сменился недоумением, а потом раздражением. *"Лия, перестань, это просто хандра", - говорил он, отстраняясь, когда она пыталась прижаться, ища защиты.* *"Ты же сильная, соберись. Не порть нам вечер".* *А потом... тот вечер. Она помнила дрожь в руках, помутнение в глазах от слез. Она показала ему свежий порез – отчаянную попытку сказать: "Смотри! Мне больно! Помоги!" Он посмотрел. Не с ужасом, не с состраданием. С отвращением. С холодным, леденящим душу отвращением.* *"Боже, Лия... Это что? Театр? Ты сводишь меня с ума!" - его голос был резок, как удар ножом. - "Я не могу это видеть. Я не твой психотерапевт. Ты меня душишь своими... этими порезами".* *Он ушел. Не оглядываясь. А она осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как последние осколки ее хрупкого "стеклянного замка" рассыпаются в прах. Он не выдержал. Не выдержал ее боли.* С тех пор прошли месяцы. Месяцы погружения в бездну. Паша звонил, приглашал в гости, на съемки "Импровизации". Она отмахивалась – работой, мигренью, простудой. Их редкие встречи были натянутыми. Он чувствовал, что что-то не так. Его взгляд, обычно такой живой и насмешливый, становился изучающим, тревожным, когда он смотрел на нее. "Ты похудела", "Ты слишком бледная", "Может, к врачу?". Она отшучивалась или огрызалась: "Паш, отстань, все нормально. Просто устала". Он не верил, но отступал, не зная, как подступиться к этой стене молчания и опустошения, которую она возвела вокруг себя. Лия вздохнула, и звук вышел прерывистым, как всхлип. Она сжала руки в кулаки, ногти впились в ладони. Физическая боль была предсказуемой, управляемой. В отличие от хаоса внутри. Мысли текли по накатанной колее: *Бесполезна. Никому не нужна. Обуза. Больно. Хочу, чтобы все прекратилось. Навсегда.* Она встала с подоконника, движения были медленными, механическими. Подошла к рабочему столу, закрыла ноутбук. Взгляд упал на коробочку, аккуратно стоявшую в ящике стола, под папкой с бумагами. Не таблетки. Что-то острое. Надежное. То, что всегда давало иллюзию контроля, выход, пусть и страшный, пусть и временный.Сегодня иллюзия контроля казалась особенно привлекательной. Мысль о том, чтобы просто... перестать. Перестать чувствовать эту тяжесть, эту пустоту, эту постоянную, изматывающую боль. Окончательно. Она достала коробочку. Рука не дрогнула. В голове стоял странный, звенящий шум, заглушающий все остальное. Мир сузился до точки – до холодного металла в руке, до бледной кожи на запястье под рукавом свитера, до тишины, зовущей вниз. *"Я не могу это видеть... Ты меня душишь..."* – эхом прозвучал в памяти голос Димы. Теперь он не сможет видеть. Никто не увидит. Никто не будет задушен. Лия медленно закатала рукав. Старые шрамы смотрели на нее безмолвными укоризненными ртами. Она нашла чистый участок кожи. Взяла глубокий, дрожащий вдох. Готовность была ледяной и абсолютной. И в этот момент, когда пальцы уже сжимали холодный предмет, в квартире оглушительно зазвенел дверной звонок. Резкий, настойчивый, разрывающий звенящую тишину ее личной бездны. Лия вздрогнула так, что чуть не выронила то, что держала. Сердце бешено заколотилось о ребра. Кто?! Кто мог быть? Паша? Он предупреждал бы. Курьер? Слишком поздно. Звонок повторился. Еще более настойчивый. Затем – громкий стук кулаком в дверь. "Лия! Эй, Воля младшая! Ты дома? Это Шастун!" – донесся из-за двери жизнерадостный, слегка хрипловатый голос Антона. – "Паша забыл у тебя свою креативную тетрадь смертную, говорит, она тут где-то! Срочно нужна для завтрашних съемок! Открой, а? Я на минуточку!" Лия замерла. Шастун? Здесь? Сейчас? Паника, холодная и липкая, сменила ледяную решимость. Она судорожно закатила рукав, сунула коробочку обратно в ящик, захлопнула его. Руки тряслись. Она сделала несколько шагов к двери, пытаясь совладать с дыханием, с бешеным стуком сердца. Надо было просто взять эту тетрадь, отдать ему и выпроводить. Быстро. Она подошла к двери, посмотрела в глазок. Антон Шастун стоял в прихожей, переминаясь с ноги на ногу, в яркой куртке и с привычной чуть глуповатой, но доброй улыбкой на лице. Лия глубоко вдохнула, пытаясь придать лицу хоть какое-то подобие нормальности, и открыла дверь. "Антон, привет," – ее голос прозвучал хрипло, чужим. – "Тетрадь? Секунду, я посмотрю..." Она отвернулась, чтобы пойти в гостиную, где Паша действительно мог оставить свои бумаги после последнего редкого визита. Но в этот момент рукав ее свитера, не до конца закатанный после поспешных действий, зацепился за ручку двери. Резкое движение – и ткань сползла вниз, обнажив запястье и предплечье. И не просто обнажив. Обнажив свежие, еще не зажившие порезы. Ярко-розовые, воспаленные, несколько капель крови проступило на одном из них. И старые, белесые шрамы, сеткой покрывавшие кожу. Лия ахнула, судорожно дернула руку, пытаясь спрятать ужасную картину. Но было поздно. Она подняла глаза на Антона. Его добродушная улыбка замерла, потом сползла с лица, как маска. Глаза, обычно такие смешливые и беспечные, стали огромными, круглыми от неподдельного, животного ужаса. Он не отводил взгляда от ее руки. Весь его вид – его привычная клоунская легкость, бравада – испарились в одно мгновение. Он выглядел абсолютно шокированным, потерянным, как ребенок, увидевший нечто немыслимо страшное. "Лия..." – его голос был шепотом, хриплым и чужим. Он сделал шаг назад, потом шаг вперед, неуверенно протянул руку, но не дотронулся. Его лицо побледнело. – "Лия... что... что это? Что ты...?" Он не мог договорить. Он просто смотрел на ее руку, потом в ее глаза, в которых читалась паника, стыд и бездонное отчаяние. Весельчак и душа компании Антон Шастун стоял на пороге ее ада, и единственное, что он смог выдавить из себя, было: "Я... я не хотел... Боже... Лия..." Тишина снова воцарилась в прихожей, но теперь она была другой. Густой, тяжелой, наполненной ужасом открытия и немым вопросом, висящим между ними. Лия чувствовала, как земля уходит из-под ног. Ее тайна, ее боль, ее позор – все было выставлено напоказ. И тому, кто меньше всего должен был это видеть. Тому, кто теперь смотрел на нее не как на сестру друга, а как на что-то непонятное, страшное, сломанное.Стеклянный замок окончательно рассыпался. И она стояла посреди осколков, беззащитная и обнаженная перед шокированным взглядом Антона Шастуна.