Шрамы на сердце

Глава 2: Нежданный Гость в Полуночи Тишина в прихожей стала физически ощутимой, тяжелой, как свинцовый колпак. Лия стояла, вжавшись спиной в косяк двери, словно пытаясь раствориться в дереве. Ее левая рука была судорожно прижата к груди, свитер закатан до локтя, но ужасная картина – розовые полосы на бледной коже, капли запекшейся крови, паутина старых шрамов – уже была выставлена напоказ. Она чувствовала, как по щекам катятся горячие слезы, но не могла их остановить. Стыд сжигал ее изнутри, смешиваясь с паникой и дикой злостью – на себя, на нелепый случай, на Шастуна, который *увидел*. Антон Шастун замер на пороге. Его привычная клоунская маска была сорвана шоком. Лицо, обычно оживленное улыбками или комичной гримасой, было мертвенно-бледным. Глаза, широко распахнутые, смотрели то на ее руку, то в ее лицо, с немым вопросом и ужасом, который он не мог скрыть. Он выглядел потерянным, маленьким, несмотря на свой рост. Его рука, которую он протянул в неуверенном жесте, так и повисла в воздухе. "Лия..." – его голос сорвался, стал хриплым и тихим. – "Что... что это? Ты... ты себя...?" Он не мог выговорить слово. Оно казалось слишком чудовищным, слишком нереальным здесь, в обычной московской квартире, у двери сестры Паши Воли. Лия резко отвернулась, пряча лицо. "Уйди, Антон," – выдохнула она, голос предательски дрожал. – "Просто... возьми тетрадь и уйди. Пожалуйста." Она сделала шаг в сторону, чтобы пройти в гостиную, но ноги подкосились. Она едва удержалась, схватившись за стену. Мир поплыл перед глазами. Адреналин, поднятый готовностью к последнему шагу, сменился жутким спадом, оставив ее абсолютно разбитой и беззащитной. Шастун не ушел. Вместо этого он сделал шаг *внутрь*, осторожно, как будто боялся спугнуть раненого зверя. Его движение было инстинктивным, лишенным прежней бравады. Он закрыл дверь за спиной, негромко щелкнул замком. Этот звук – звук запертой двери – заставил Лию вздрогнуть и поднять на него взгляд, полный немого вопроса и страха. "Я... я не уйду, Лия," – сказал он, и в его голосе появилась какая-то новая нота – нерешительная, но твердая. – "Ты... ты не в порядке. Совсем." Он посмотрел на ее руку, снова быстро отвел взгляд, словно боялся причинить боль. "Это... это из-за Димы? Он... он знает?" Имя Матвиенко прозвучало как пощечина. Лия резко встряхнула головой, слезы брызнули в стороны. "Нет! То есть... не только. И он не знает. И не должен знать! И ты не должен был видеть! Просто... уйди!" Ее голос сорвался на крик, но в нем не было силы, только отчаяние. Шастун не сдвинулся с места. Он стоял посреди прихожей, неуклюжий и растерянный, но непоколебимый. Его взгляд скользнул по ее лицу, по слезам, по руке, спрятанной под свитером, но все еще дрожащей. Он видел не просто порезы. Он видел ту самую бездонную пустоту, оцепенение и боль в ее глазах, которые она так тщательно скрывала ото всех, включая Пашу. "Лия..." – он сглотнул ком в горле. – "Я... я не знаю, что сказать. Я не психолог, я дурак, по сути..." – он попытался натянуть тень улыбки, но получилось жалко. – "Но я не могу... я не могу просто взять тетрадь и уйти. Глядя на... на это." Он махнул рукой в ее сторону, не уточняя, что именно он имел в виду – руку или ее состояние в целом. "Ты... ты собиралась...?" Он не закончил, но вопрос повис в воздухе, страшный и прямой. Лия не ответила. Она просто стояла, опустив голову, плечи содрогались от беззвучных рыданий. Ее молчание было красноречивее любых слов. Она была так устала. Так бесконечно устала бороться, притворяться, чувствовать эту боль. И этот нелепый визит Шастуна, это случайное обнажение ее тайны – все это казалось последней каплей. Ей хотелось, чтобы он исчез. Хотелось, чтобы все исчезло. "Боже..." – прошептал Шастун, проводя рукой по лицу. Его собственные пальцы дрожали. Он огляделся, словно ища спасения или подсказки в обстановке обычной прихожей. Его взгляд упал на дверь в гостиную. "Может... может, чаю? Или воды? Ты... ты дрожишь." Лия лишь отрицательно мотнула головой. Чай? Какое ему дело до чая? Он должен был испугаться, сбежать, как испугался и сбежал Дима. Почему он не бежит? Шастун, не дожидаясь ответа, осторожно двинулся в сторону кухни, как будто боялся сделать лишний шаг или шум. Лия не стала его останавливать. Она медленно сползла по стене на пол, прижав колени к груди и обхватив их руками. Слезы текли ручьями по щекам, падая на темные джинсы. Стыд, страх, опустошение – все смешалось в один клубок, душивший ее. Она слышала, как Шастун возится на кухне: звон чашки, шум воды. Звуки казались нереальными, доносящимися из другого мира. Потом он вернулся, осторожно держа в руках две кружки. Он присел на корточки перед ней, на безопасном расстоянии, и поставил одну кружку рядом с ней на пол. "Вот... пей, если захочешь," – сказал он неуверенно. Его кружка была с каким-то идиотским веселым смайликом. Он сделал глоток, поморщился – вода, видимо, была слишком горячей. "Лия... – он начал снова, ища слова. – Я... я не буду говорить, что все наладится. Или что надо взять себя в руки. Это... это наверное, самое тупое, что можно сказать." Он замолчал, снова глядя на нее с тем же ужасом и растерянностью. Потом его лицо вдруг исказилось, он резко поставил кружку на пол, вода расплескалась. "Блин, Лия! Я не знаю, как это... как это *делать*! Я не знаю, что тебе сказать! Но... но я не могу уйти и оставить тебя вот так! Я... я видел твои глаза. Ты... ты же не хочешь... чтобы это...?" Он снова не договорил, но жест его руки в сторону кухни (где лежала коробочка в ящике стола?) был красноречив. "Паша... Паша убьет меня, если... если что-то случится. И... и я сам себя не прощу." Лия подняла на него заплаканные глаза. В его словах не было пафоса или фальши. Была только искренняя, животная тревога и полная растерянность. Он действительно не знал, что делать. Он боялся. Но он был *здесь*. Вопреки всему. "Почему?" – прошептала она, голос был едва слышен. – "Почему ты не уходишь? Тебе должно быть... противно. Страшно." Шастун резко встряхнул головой. "Страшно? Да, черт возьми, страшно! Я чуть ли не обос... прости. Я в шоке! Но... противно? Нет." Он посмотрел прямо на нее, и в его взгляде, сквозь ужас, пробивалось что-то похожее на сострадание. "Мне... жалко. Очень жалко, что тебе так хреново. И... и я помню, какая ты была раньше. Веселая. Злая иногда. Живая. А сейчас..." Он махнул рукой, не находя слов. "Это... это как будто тебя нет. И эти... штуки на руке..." – он снова замялся, – "это же от боли, да? Не потому что... нравится?" Лия снова спрятала лицо в коленях. Его наивный, прямой вопрос пробил какую-то последнюю защиту. Она кивнула, не поднимая головы. "Больно," – выдавила она. – "Внутри. Всегда больно. А так... так хоть понятно откуда." Шастун тяжело вздохнул. "Понятно." Он помолчал. Потом осторожно, очень медленно, протянул руку и дотронулся до ее плеча, поверх свитера. Легко, как до хрустальной вазы. "Слушай... я не уйду. Ладно? Вот сижу тут. Молчу, если хочешь. Или... или расскажу про то, как Сева сегодня на репетиции штаны порвал. Или про дурацкий конкурс, который завтра. Всю ночь просижу, если надо." Он попытался улыбнуться, но получилось криво. "Только... только не делай ничего... ну, ты поняла. Пожалуйста." Его рука на плече была теплой и неожиданно твердой. Его слова – глупыми, неуклюжими, но насквозь искренними. И в них было что-то, чего Лия не слышала очень давно. Забота. Не требующая ничего взамен. Не испуганная ее болью до бегства. Просто... присутствие. Она не ответила. Но и не оттолкнула его руку. Она сидела на холодном полу прихожей, вся в слезах, с обнаженной болью и стыдом, а рядом сидел Антон Шастун – веселый клоун, превратившийся в испуганного, но непоколебимого сторожа. Он молчал теперь, просто сидел рядом, изредка делая глоток из своей дурацкой кружки, его плечо слегка касалось ее плеча.И в этой тишине, в этом нелепом, неловком присутствии, что-то внутри Лии дрогнуло. Не надежда. Еще нет. Слишком рано. Но крошечная трещинка в ледяной стене отчаяния. Чувство, что она не *совсем* одна в этой кромешной тьме. Что кто-то, пусть самый неожиданный, *увидел* ее боль и не отвернулся. Стеклянный замок рухнул. Но посреди осколков сидели двое. Один – сраженный горем и стыдом. Другой – шокированный до глубины души, но решивший не уходить. Ночь только начиналась.