Шрамы на сердце

Глава 4: Ярость и Отчаяние Лия сидела на краю дивана, закутавшись в тот самый плед, которым накрыл ее Шастун. В руках она сжимала кружку с остывшим чаем, но не пила. Глаза были опухшими от слез, взгляд – отсутствующим, устремленным куда-то в пустоту за окном. Физическая слабость после ночной бури эмоций была всепоглощающей, но хуже было другое – чувство полнейшей опустошенности и оголенности. Шастун *увидел*. Увидел ее позор, ее сломанность. И ушел. Как и все. Теперь она снова была одна со своей болью, только теперь отягощенная еще и стыдом за эту слабость, выставленную напоказ. Она даже не вздрогнула, когда раздался стук в дверь. Наверное, Шастун вернулся за тетрадью Паши, которую так и не забрал. Или передумал, решил прочитать нотацию. Неважно. Ей было все равно. Она медленно поднялась, плед сполз на пол. Рукава свитера были намертво затянуты на запястьях. Лия открыла дверь, не глядя, уже готовым равнодушным: "Забыл тетр…" – и замерла. Слова застряли в горле. На пороге стоял не Антон Шастун. Стоял Арсений Попов. Он был в темной куртке, лицо – бледное, сосредоточенное, с резкими тенями под глазами. Его взгляд, обычно такой аналитичный, спокойный, был пристальным, почти пронизывающим. Он смотрел ей прямо в глаза, не улыбаясь, не здороваясь. В его позе, в этом взгляде читалась какая-то невероятная, стальная решимость. Лия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не Шастун. *Попов*. Арсений Попов, которого она знала лишь как коллегу брата, умного, немного отстраненного, всегда вежливого. Почему *он*? Что он здесь делает? И вдруг… как молния… осознание. *Шастун сказал ему*. Предатель. Гад. Подлый, болтливый идиот! Он рассказал. Этому… этому почти незнакомцу! Выставил ее боль, ее унижение, ее порезы на всеобщее обозрение! Волна ярои, такой белой и всепоглощающей, какой она не чувствовала давно, смыла остатки апатии. Горячие волны стыда и гнева захлестнули ее. "Ты?!" – ее голос сорвался на визгливый крик. – "Что ты здесь делаешь?! Убирайся! Сейчас же убирайся отсюда!" Она попыталась захлопнуть дверь, но Попов уперся в нее рукой. Не грубо, но с непоколебимой силой. Он шагнул вперед, заставляя ее отступить в прихожую. "Лия," – сказал он твердо, без тени сомнения или извинения. – "Нам нужно поговорить." "Поговорить?!" – она засмеялась, и смех прозвучал истерично, ненатурально. – "О чем?! О моих проблемах, которые так мило обсудили с тобой за чашечкой кофе? О моих… моих руках?!" Она инстинктивно схватилась за запястья, пряча их за спину, как будто он мог видеть сквозь ткань. Глаза ее пылали ненавистью и унижением. "Ты что, пришел посмотреть на уродца? Пожалеть? Поразиться, какая я больная? Полюбопытствовать? У тебя что, жизни своей нет?!" Попов закрыл дверь за спиной. Он не отводил от нее взгляда. Его лицо оставалось серьезным, почти суровым. "Антон рассказал мне, потому что испугался за тебя," – произнес он четко, перекрывая ее крик. – "Потому что не знал, что делать. И я здесь не из любопытства, Лия. И не из жалости." "Врешь!" – выкрикнула она, слезы горечи снова наворачивались на глаза. – "Все врут! Все хотят только одного – чтобы я заткнулась и не портила всем своим нытьем настроение! Как Дима! Как все! Ты пришел, чтобы убедиться, что я не перерезала себе вены этой ночью? Ну так смотри! Жива! Ура! Можешь идти и доложить Шастуну! Миссия выполнена!" Она размахивала руками, ее дыхание стало частым, прерывистым. Ярость кипела в ней, но под ней клокотал страх, стыд и та самая невыносимая боль, которая и привела ее на край. Попов не отступил. Не смутился. Не испугался ее истерики. Он стоял, как скала, и его спокойствие в контрасте с ее бурей казалось почти издевательством. "Я пришел, потому что ты страдаешь," – сказал он тихо, но так, что слова прозвучали громче ее криков. – "И потому что страдать в одиночку – невыносимо. И глупо." "Глупо?!" – она фыркнула, истерика нарастала. – "А что умно? Позвать всю труппу "Импровизации" на представление? "Смотрите, как Лия Воля режет себя от любви к Матвиенко!" Отличный номер! Прямо в духе шоу! Ха-ха!" "Хватит!" – его голос не повысился, но в нем прозвучала такая властная нотка, что Лия инстинктивно замолчала на секунду, задыхаясь. – "Хватит прятаться за сарказм и крик, Лия. Я знаю. Знаю про боль. Знаю про Диму. Знаю, как тебе хреново. И я не уйду." "Не уйдешь?" – она снова закричала, слезы потекли по щекам. – "Кто тебя просит?! Кто тебе дал право?! Ты кто такой вообще?! Ты не брат мне! Ты не друг! Ты никто! Просто коллега Паши! Убирайся! У-БИ-РАЙ-СЯ!" Она отчаянно толкнула его в грудь, пытаясь вытолкнуть за дверь. Он даже не пошатнулся. Вместо этого его руки крепко схватили ее за плечи, не давая ей биться, но и не причиняя боли. Его прикосновение было твердым, но не агрессивным. "Перестань!" – приказал он, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде не было страха или отвращения. Была тревога, усталость и… понимание? "Я не уйду. Ты можешь кричать, можешь биться, можешь ненавидеть меня. Но я не уйду, пока не буду уверен, что ты… что ты не сделаешь глупости." Его слова, его упрямство, его руки на ее плечах – все это вдруг сломило что-то внутри. Ярость, которая давала ей иллюзию силы, иссякла так же внезапно, как и нахлынула. Ее ноги подкосились. Она не упала только потому, что он продолжал держать ее. "Почему?" – прошептала она, и голос ее был поломанным, детским. Слезы текли ручьями, смывая остатки злости, оставляя лишь бессилие и ту самую бездонную пустоту, от которой не было спасения. – "Зачем тебе это? Зачем тебе я? Я же… я же ничего не стою… Я обуза… Сломанная…" Она больше не пыталась вырваться. Она просто стояла, опустив голову, дрожа всем телом, плача так, как не плакала даже вчера со Шстуном. Это были слезы полного краха, истощения и безнадежности. Попов не отпустил ее. Он осторожно, очень медленно, потянул ее к дивану. Она не сопротивлялась, шла как марионетка. Он усадил ее, сам сел рядом, но не вплотную, оставив ей немного пространства. Его руки больше не держали ее, но он не отодвинулся. "Ты не обуза, Лия," – сказал он тихо, глядя не на нее, а куда-то перед собой. – "Ты в боли. Огромной боли. И тебе кажется, что ты одна. Но это не так." Она не ответила. Она просто плакала. Тихими, надрывными всхлипами, которые сотрясали ее хрупкие плечи. Весь ее гнев, вся ярость испарились, оставив лишь голое, беззащитное отчаяние. Она чувствовала себя раздетой догола, вывернутой наизнанку перед этим почти незнакомым человеком. И самое ужасное – в его присутствии не было того отвращения, которого она так боялась и ждала. Была какая-то… тяжелая, молчаливая солидарность с ее болью. Попов не пытался ее обнять, утешить пустыми словами. Он просто сидел рядом. Молча. Его молчание было не неловким, а… выжидающим. Дающим ей пространство выплакаться. Он смотрел в окно, его лицо было напряженным, но в глазах не было осуждения. Было принятие. Принятие ее слез, ее боли, ее слома. Прошло несколько минут. Истерика постепенно стихла, сменившись глухими рыданиями, а потом – просто тихим плачем. Лия устала. Устала бороться, устала кричать, устала чувствовать. Она обхватила себя руками, пытаясь хоть как-то согреться, хоть как-то собрать осколки себя. Попов осторожно пододвинул к ней оставленную Шастуном кружку с водой. "Пей," – сказал он просто. Она машинально взяла кружку, сделала глоток. Холодная вода обожгла горло, но принесла какое-то ощущение реальности. "Он… Шастун… все рассказал?" – спросила она хрипло, не поднимая глаз. "Достаточно," – ответил Попов. – "Чтобы понять, что тебе очень плохо. И что ты не хочешь, чтобы знал Паша." Она кивнула, снова пряча лицо в руках. "Он… он не поймет. Разозлится. Или испугается. Как… как Дима." Имя снова прозвучало как нож. Попов помолчал. "Паша – твой брат. Он любит тебя. Но да, он может не понять сходу. Испугаться. Сделать что-то не то." Он посмотрел на нее. "Антон испугался. Но он не убежал. Он позвал меня." "Предатель," – прошептала Лия, но уже без прежней злости. Скорее с горечью. "Человек, который не справился один," – поправил ее Попов. – "И нашел того, кто, как он надеялся, справится лучше." "А ты справишься?" – в ее голосе прозвучал вызов, но уже без агрессии. Была только усталая горечь. – "Собираешься меня спасать? Лечить? Как Дима пытался? Только у него не получилось. Получится у тебя?" Попов покачал головой. "Я не собираюсь тебя спасать, Лия. И не смогу вылечить. Это не в моей власти." Он сделал паузу, выбирая слова. "Но я могу быть рядом. Слушать. Не осуждать. Не убегать. Даже когда будет очень тяжело. Даже если ты будешь злиться и кричать, как сейчас. Даже если… если будут срывы." Он посмотрел прямо на ее руки, спрятанные в рукавах. "Я не испугаюсь. Не скажу, что ты меня душишь." Его последние слова прозвучали как прямое эхо слов Матвиенко. И контраст был оглушающим. Лия подняла на него глаза, пораженная. В его взгляде не было лжи. Не было отвращения. Была только твердая, непоколебимая решимость *быть*. Не спасителем. Не героем. Просто… присутствием. Она не знала, что сказать. Не знала, верить ли. Слишком много боли, слишком много предательств. Но в его молчании, в его спокойствии, в этих немногих, но точных словах была какая-то новая, незнакомая ей надежда. Очень хрупкая. Как первый ледок на реке. Она снова опустила голову. Плакать больше не хотелось. Просто… пустота. Но уже не такая всепоглощающая. Было ощущение, что кто-то бросил якорь рядом с ее тонущим кораблем. Не вытащил, но дал шанс за что-то зацепиться. "Я не знаю…" – прошептала она. – "Я не знаю, зачем тебе это надо." "Пока – просто потому что надо," – ответил Попов просто. Он не стал говорить о своих чувствах, о том, что заметил Шастун. Сейчас это было бы слишком, как удар. – "Можешь злиться на меня. На Антона. Это нормально. Но дай шанс. Себе. И… нам. Не гони меня прочь сейчас." Он не требовал ответа. Он просто сидел рядом в тишине разгромленной прихожей. Тишине, которая уже не была звенящей от ужаса и стыда. Она была тяжелой, усталой, но в ней появилось пространство. Пространство для дыхания. Пространство, где можно было просто *быть* – сломанной, плачущей, но не совсем одной. Лия закрыла глаза. Ее тело дрожало от остаточного напряжения и усталости. Но рядом сидел Арсений Попов. Он не убежал. Он выдержал ее ярость. И он обещал не бояться ее боли. Это было так мало. И так бесконечно много.