Шрамы на сердце

Глава 3: Тайна, Открытая Арсению Утро застало Антона Шастуна за рулем его машины, мчавшейся по еще не проснувшемуся до конца городу. Он не спал. Совсем. После той бесконечной ночи в прихожей Лии, после ее тихих, прерывистых признаний, после слез, которые, казалось, никогда не закончатся, он чувствовал себя выжатым как лимон, но его мозг лихорадочно работал. На лице не осталось и следа привычного балагана – только глубокая усталость, синяки под глазами и непривычная складка сосредоточенности между бровями. Он сдержал слово – не ушел. Сидел рядом на холодном полу, пока Лия, обессиленная и опустошенная, не провалилась наконец в беспокойный, прерывистый сон под утро. Он накрыл ее пледом, который нашел на диване, тихо убрал кружки, оставил на видном месте записку с номером своего телефона и дурацкой нарисованной улыбкой ("Звони в любое время! Даже если просто поговорить!"). И ушел, чувствуя себя предателем, но зная, что другого выхода нет. Он не мог справиться один. Он *не знал*, как справиться. И теперь он ехал к единственному человеку, который, как ему казалось, мог понять. Который, по каким-то глубинным, необъяснимым ощущениям Шастуна, *должен* был знать. К Арсению Попову. Попов жил недалеко от студии, в современном, но не пафосном жилом комплексе. Шастун припарковался, как попало, игнорируя разметку, и буквально ворвался в подъезд. Его пальцы дрожали, когда он нажимал кнопку домофона. Ответили не сразу. "Алло?" – голос Попова звучал сонно, слегка раздраженно. Было еще рано. "Арсений! Это Шастун! Открой, срочно!" – Антон почти кричал в трубку, не в силах сдержать нахлынувшее волнение. Молчание. Потом щелчок открывающегося замка. "Поднимайся. Третий этаж." Шастун влетел в лифт, а затем и в квартиру Попова, едва дождавшись, когда тот откроет дверь. Арсений стоял на пороге, в мятых спортивных штанах и футболке, с чашкой кофе в руке. Он выглядел невыспавшимся, его обычно спокойные, аналитичные глаза были прищурены от недовольства. "Антон, что случилось? Катастрофа? Конец света? Или ты просто не можешь жить без моего общества с утра пораньше?" – Попов отхлебнул кофе, пытаясь сохранить привычную ироничную маску, но его взгляд скользнул по лицу Шастуна, и ирония мгновенно испарилась. Он увидел то же, что и Лия накануне: шок, усталость, абсолютную серьезность. "Что-то случилось?" – спросил он уже другим тоном, настороженным. Шастун шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения, схватился за спинку стула на кухне, как будто боялся упасть. Его дыхание было сбивчивым. "Арсений... Блин... Я не знаю, как начать..." – Антон провел рукой по лицу. – "Это про Лию. Сестру Паши." Попов замер. Кофе в его руке чуть дрогнуло. "Лия? Что с ней? Паша что-то говорил, что она неважно себя чувствует..." "Неважно?" – Шастун фыркнул, но в его смешке не было веселья, только горечь. – "Это не то слово, Арсений. Совсем не то." Он посмотрел прямо в глаза Попову, пытаясь найти нужные слова, но они не шли. "Вчера... поздно вечером... я заехал к ней. Паша тетрадь забыл. А она... она..." Он замолчал, сжал кулаки. "Я застал ее... на грани. Совсем. И... и я увидел ее руки, Арсений." Попов нахмурился. "Руки? Что с руками? Она поранилась?" "Порезала," – выдохнул Шастун, слово прозвучало как выстрел в тишине кухни. – "Намеренно. Много раз. Старые шрамы и... и свежие." Он видел, как лицо Попова медленно теряет остатки цвета. Как его глаза расширяются, сначала от непонимания, потом от осознания. "Она... она собиралась сделать что-то страшное, Арсений. Я... я едва успел. Едва." Тишина. Густая, звенящая. Попов медленно, очень медленно поставил чашку на стол. Звук костяного фарфора о столешницу был невероятно громким. Его рука дрожала. "Порезы?" – он прошептал, как будто не веря своим ушам. – "Самоповреждения? Лия? Но... она же всегда такая... яркая? Сильная?" Его голос сорвался. Он явно представлял ее совсем другой – той, кем она была раньше, до тени, накрывшей ее. "Раньше – да," – кивнул Шастун. – "А теперь... теперь она как призрак. Пустая. Глаза... Боже, Арсений, в ее глазах такая боль..." Он сглотнул. "Это все... после Димы. Этот ублю... Матвиенко. Он ее сломал. Сказал, что она его душит своей болью, своими порезами. И ушел. А она... она просто свалилась в эту яму. И не может выбраться." Имя Матвиенко заставило Попова стиснуть зубы. По его лицу промелькнула вспышка гнева – холодного, яростного. "Дима... Он знает? В курсе, во что это вылилось?" "Нет. И Лия не хочет, чтобы он знал. И Паша... Паша не в курсе масштабов. Он чувствует, что что-то не так, но она отмахивается." Шастун нервно потер ладонью колено. "Я... я сидел с ней почти до утра. Говорили... ну, как говорили. Она плакала. Говорила, что внутри все время больно. А порезы... это чтоб хоть как-то эту боль наружу вывести. Чтоб понятно было, откуда болит." Его голос дрогнул. "Она сказала 'хочу, чтобы все прекратилось. Навсегда'. Арсений... я испугался. По-настоящему." Попов отвернулся, подошел к окну. Спина его была напряжена, плечи подняты. Он смотрел в серое утро, но видел, наверное, совсем другое. Видел Лию. Ту, что он замечал на редких вечеринках у Паши – остроумную, с живым блеском в глазах, иногда едкую, но всегда... *живую*. И видел ту, что описывал Шастун – с пустым взглядом и шрамами на руках. Пропасть между этими образами была чудовищной. Его кулаки сжались так, что костяшки побелели. "Почему ты... почему ты пришел ко *мне*, Антон?" – спросил он наконец, не оборачиваясь. Голос был низким, сдавленным. Шастун вздохнул. Потому что ты смотришь на нее не так, как все. Потому что ты как-то особенно о ней отзывался. Потому что ты... не такой, как Дима. У тебя есть что-то... внутри. Надежность какая-то. Я не знаю!" – он развел руками. – "Интуиция, блин! Я видел, как ты на нее смотришь. И в прошлом году, на том дне рождения у Паши... ты же что-то говорил о ней Севе, что она... необычная? Умная? Я не помню дословно, но чувствовалось, что она тебе небезразлична. Как человек. Или... или больше?" Он посмотрел на спину Попова вопросительно. "И я подумал... может, ты сможешь... помочь? Иначе я не знаю, что делать. Паше сказать? Но она умоляла не говорить! Она вообще чуть не убила меня взглядом, когда я увидел... это. Если Паша ворвется к ней сейчас... я не знаю, что она сделает. Она в таком состоянии..." Попов медленно обернулся. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря. Шок, гнев, страх, боль – все смешалось воедино. Он подошел к столу, снова взял чашку с кофе, но не пил, просто сжимал ее, как якорь. "Она... живая?" – спросил он глухо. – "Сейчас. Ты уверен?" "Да," – кивнул Шастун. – "Уснула под утро. Я оставил записку. Но... но ненадолго, Арсений. Ненадолго. Она на краю. Я это чувствую. Она сказала... что устала. Бесконечно устала." Попов закрыл глаза на мгновение. Когда он открыл их, в них появилась решимость. Жесткая, стальная. Он поставил чашку обратно – на этот раз твердо. "Адрес," – сказал он коротко. – "И скажи мне все, что знаешь. Все, что она говорила. О Диме. О... боли. О том, что чувствует. Все." Шастун закивал, облегченно выдохнув. Он достал телефон, стал диктовать адрес, торопливо, сбивчиво пересказывая обрывки их ночного разговора: о чувстве ненужности, о постоянной душевной боли, о том, как Дима назвал ее порезы "душением", о страшной усталости и желании покоя. Попов слушал, не перебивая, лишь иногда стискивая челюсти, особенно когда речь заходила о Матвиенко. Его лицо было непроницаемой маской, но по напряженным мышцам шеи и сжатым кулакам Шастун видел, какая буря бушует внутри. Когда Шастун закончил, наступила тяжелая пауза. Попов взял куртку, висевшую на стуле. "Хорошо," – сказал он, и в его голосе не было ни тени сомнения. – "Я поеду. Сейчас." "Арсений, подожди!" – Шастун схватил его за рукав. – "Она... она будет злиться. Очень. Что я тебе рассказал. Она ненавидит жалость. И чувствует себя... униженной. Будь осторожен." Попов посмотрел на него. В его взгляде не было жалости. Была тревога, ответственность и что-то еще... глубокая, сосредоточенная серьезность. "Это не жалость, Антон," – произнес он тихо, но очень четко. – "Это... необходимость. Я не знаю, смогу ли я помочь. Но я не могу *не* поехать. После того, что ты сказал." Он натянул куртку. "И да, я знаю, что она будет злиться. Пусть злится. Лишь бы... лишь бы она была жива, чтобы злиться." Он кивнул Шастуну, взял ключи и направился к двери. Его движения были быстрыми, целеустремленными. Шастун остался стоять посреди кухни Попова, глядя ему вслед. Чувство вины за предательство доверия Лии все еще грызло его, но его переполняло другое чувство – слабая, робкая надежда. Он сделал, что мог. Теперь все было в руках Попова. И в руках самой Лии. Попов вышел из квартиры, хлопнув дверью. Его лицо, когда он шел к лифту, было сосредоточенным и суровым. Он не думал о последствиях, о возможном скандале с Пашей, о гневе Лии. Он думал только об одном: до нее нужно достучаться. Любой ценой. Удержать ее в этом мире. Потому что мысль о том, что ее может не стать, что эта яркая, необычная девушка может угаснуть из-за боли и чужого равнодушия, была невыносимой. Он ехал на войну. Войну за ее жизнь. И отступать не собирался.