Шрамы на сердце

Глава 16: Не Все Гладко "Попробовать" оказалось одновременно прекрасным и пугающе сложным. Первые недели их новых, хрупких отношений напоминали хождение по тонкому льду весной. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждая минута наедине были наполнены не только теплом, но и трепетным ожиданием: *А вдруг провалюсь? А вдруг он разочаруется?* Лия ловила себя на том, что гипертрофированно анализировала каждое его слово, жест, интонацию. *Он сегодня меньше улыбался – устал? Или я его утомила?* *Он не позвонил вечером – занят? Или уже охладел?* *Он похвалил мой набросок для кафе – искренне? Или просто поддерживает?* Ее главный страх – что его чувства коренятся в жалости или чувстве долга перед "спасенным проектом" – не уходил. Он гнездился глубоко, подпитываемый памятью о Диминых словах: *"Попову ты просто интересна как диковинка"*. Она старалась не показывать эту уязвимость, но иногда она прорывалась наружу. Они сидели у нее, разбирая ее старые фотографии, найденные при уборке. Лия перелистывала альбом – снимки из института, с друзьями, с Пашей на первых съемках. И вдруг – фото с Димой. Пляж. Она смеется, запрокинув голову, он обнимает ее за талию, смотря в камеру с таким обожанием, что сейчас это казалось жестокой насмешкой. Лия резко перевернула страницу, лицо застыло. "Что? – спросил Арсений, почувствовав напряжение. – Что было на том фото?" "Ничего. Старое. Неважное," – буркнула она, продолжая листать. "Лия, – он мягко прикрыл альбом ее рукой. – Это он? Дима?" Она кивнула, не глядя на него. "Да. Глупое фото. Надо выбросить." "Почему? – удивился он. – Ты же там счастливая. Настоящая." "Потому что это ложь!" – вырвалось у нее. – "Он смотрел так, а потом... потом смотрел на мои порезы с отвращением! Это фальшь! И я была дура, что поверила!" Голос ее дрожал от нахлынувших эмоций. Арсений помолчал. Когда он заговорил, его голос был ровным, но в глубине глаз мелькнуло что-то жесткое. "Он – идиот. Он не разглядел, что у него было. Но это не значит, что твое счастье на той фотографии было фальшивым. Оно было настоящим. Тогда." "А теперь? – она подняла на него глаза, полные боли и страха. – Теперь я не могу быть такой. Веселой. Легкой. Без трещин. Ты видишь шрамы, Арсений. Внутри и снаружи. И я боюсь... боюсь, что однажды ты посмотришь на меня так же, как он тогда. С мыслью: 'Боже, что за обуза. Когда же она станет нормальной?'" Он взглянул на нее, пораженный. "Лия... Ты думаешь, я жду, что ты вдруг превратишься в ту девушку с фото? Вечную, беззаботную? Нет. Я вижу тебя *сейчас*. Ты, которая пережила ад и выжила. Ты, которая учится жить заново. Ты, которая боится, но не сдается. Ты сильнее той девушки с пляжа во сто крат. И я люблю тебя *эту*. Не прошлую. Не гипотетическую 'нормальную'. Тебя. Сегодняшнюю. Со всеми страхами и шрамами." Его слова сняли остроту приступа, но страх не исчез. Он просто затаился, ждущий следующей трещины. Трещина появилась с неожиданной стороны. На репетиции "Импровизации" кто-то (позже выяснилось, что это был Сева, не со зла, а по глупости) громко пошутил в курилке, не заметив Арсения за углом: "Ну что, Попов, как там твоя 'раненая птичка'? Выпустишь на волю когда-нибудь, или так и будешь в клетке держать? А то мы уже забыли, как она выглядит!" Арсений не стал устраивать сцену. Он просто резко развернулся и ушел. Но вечером, придя к Лие, он был необычно замкнут. Она чувствовала его напряжение, его рассеянность. Когда она спросила, все ли в порядке, он отмахнулся: "Устал. Работа." Но на следующий день, когда она осторожно заговорила о возможном выходе на вечеринку труппы (Паша очень просил, Шастун клялся быть "телохранителем"), Арсений нахмурился. "Тебе точно стоит? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, но не вышло. В нем прозвучала нотка тревоги. Чрезмерной тревоги. – Там будет шумно. Много людей. Может, подождать?" Лия почувствовала укол. "Ты думаешь, я не справлюсь? Что я опозорю тебя? Или снова нарежусь в ванной посреди вечеринки?" – спросила она, и в ее голосе зазвучала знакомая защитная колкость. "Нет! Лия, я просто... – он сжал кулаки, явно борясь с собой. – Я просто беспокоюсь о тебе. Там могут быть... неосторожные слова. Глупые шутки. Как вчера..." "Как вчера? Что вчера?" – она насторожилась. Арсений сдался. Коротко, без эмоций, пересказал услышанное. Лия побледнела. Не от обиды на Севину глупость. От выражения лица Арсения. От той тени, что мелькнула в его глазах, когда он произнес "раненая птичка". Это была не только забота о ней. Это было что-то еще... темное. Знакомое. "Ты... ты ревнуешь?" – спросила она тихо, сама удивившись своей догадке. "Не к Севе. К... к моему прошлому? К тому, что я была с Димой? Или... или к тому, что я 'раненая', и это делает меня уязвимой для других?" Он отпрянул, как от удара. "Нет! То есть... – он провел рукой по лицу, выглядел растерянным и пойманным. – Боже, Лия, я не знаю. Может быть. Чуть-чуть. Не к нему, как к человеку. К... к тому, что у него была ты – целая, светлая. А ко мне ты пришла уже... сломанной. И я боюсь, что кто-то... что кто-то увидит тебя сейчас. Увидит, какая ты сильная, красивая, несмотря ни на что. И... и захочет отнять." Он признался в этом с трудом, стыдясь своей "мелкой" ревности на фоне ее огромных проблем. Тишина повисла в комнате. Лия смотрела на него – сильного, надежного Арсения, который только что признался в своей человеческой, несовершенной слабости. И вдруг ее страх отступил. На смену ему пришло понимание. Они оба были ранены. Она – открытыми ранами. Он – усталостью от борьбы за нее, страхом ее потерять, ревностью к прошлому и к любому возможному будущему, где она могла бы уйти. Она подошла к нему, взяла его лицо в ладони. Заставила посмотреть на себя. "Арсений, слушай меня, – сказала она твердо. – Да, я была с Димой. Да, тогда я была другой. Но та 'целая' девушка... она не знала тебя. Она не прошла бы с тобой через то, что прошла я. Она не смогла бы оценить твою силу, твое терпение, твою любовь." Она сделала паузу, глотая ком в горле. "Я пришла к тебе сломанной. Но ты... ты не просто держал осколки. Ты помогал мне склеивать их обратно. По кусочку. И то, что получается... это не старая ваза. Это мозаика. Узор другой. Более сложный. Более прочный, может быть. И он *наш*. Только наш. Никто не может его 'отнять'. Потому что он создан из нас обоих. Из нашей боли, нашего терпения, нашей... любви." Она произнесла это слово. Впервые. Тихо, но четко. "Я люблю тебя, Арсений. Не за то, что ты меня спас. А за то, что ты *видишь* меня. Настоящую. И любишь ее. Со всеми трещинами. И я... я вижу тебя. Не супергероя. Человека. Который устает. Который боится. Который ревнует. И я люблю тебя такого. Весь твой паттерн." Он смотрел на нее, широко раскрыв глаза. Потом его лицо исказилось, он притянул ее к себе, спрятав лицо в ее шее. Его плечи слегка дрожали. "Прости... – прошептал он. – Прости за эту глупую ревность. Я... я не хотел..." "Я знаю, – она гладила его по спине, как он когда-то гладил ее. – И я прощаю. Если ты простишь меня за мои вечные страхи, что я тебе в тягость." Он поднял голову. Глаза были влажными, но в них светились облегчение и любовь. "Договорились. Никаких вечных извинений. Говорим, когда страшно или ревниво. Или когда кажется, что ты кому-то в тягость. Прямо. Как сейчас." "Прямо, – кивнула она. – И насчет вечеринки... Я хочу пойти. С тобой. С Пашей. С Шастуном. Я хочу посмотреть страху в глаза. Хочу показать им... и себе... что 'раненая птичка' учится летать. Даже если пока не очень высоко." Он улыбнулся, поцеловал ее в лоб. "Тогда полетим. Вместе. И если кто-то скажет хоть слово поперек..." – он сделал грозное лицо, но в глазах смеялся. "Ты его в котлету превратишь?" – улыбнулась она в ответ. "Нет. Просто попрошу Шастуна спеть его любимую песню. Всю ночь. Без остановки. Это страшнее любой мести." Они рассмеялись. Смех был немного нервным, но настоящим. Это был смех над страхами, над нелепостью ситуаций, над их собственным несовершенством. И в этом смехе была сила. Сила их хрупкой, выстраданной, неидеальной, но настоящей любви, которая училась жить не только в тишине, но и в шуме мира, со всеми его "не гладкими" моментами. Они смотрели в глаза не только друг другу, но и своим демонам. И не отводили взгляда.