За гранью уроков

***

Дверь их квартиры казалась Вике вдруг чужой. Она стояла перед ней, сжимая в руках ключи, пока металл не впился в ладонь. Где-то за спиной, внизу у подъезда, ждала Марьяна — Вика чувствовала ее взгляд на своей спине, будто раскаленное железо. «Зайди. Скажи. Уйди.» Но когда дверь распахнулась, и перед ней возникла Мери — бледная, с заплаканными глазами, в растянутом свитере Вики — все слова застряли в горле. Мери задыхалась, цепляясь за дверной косяк. — Я думала, ты мертва. Вика вошла, и воздух квартиры обжег легкие. Здесь пахло ее чаем, ее шампунем, их совместной жизнью. На кухонном столе стояли остывшие голубцы — Мери готовила их вчера, пока Вика... — Мне нужно сказать тебе, — начала Вика, но Мери резко вскинула руку. — Не надо. — Ее голос дрожал. — Я не хочу слышать. Она отвернулась, но Вика увидела, как ее плечи содрогнулись. — Мери... — Нет! — Мери резко обернулась, и в ее глазах стояли настоящие слезы. — Ты думаешь, я не знаю?! Ты думаешь, я не видела, как ты на нее смотришь?! Она схватила первую попавшуюся вещь — вазу с тюльпанами — и швырнула в стену. Хрусталь разлетелся с душераздирающим звоном, вода брызнула на обои, цветы беспомощно шлепнулись на пол. — Но я же здесь! — Мери била себя в грудь кулаком. — Я всегда была здесь! Вика не выдержала, она шагнула вперед и схватила Мери в объятия, чувствуя, как та дрожит, как рыдает ей в плечо, как цепляется за ее спину, будто боится, что Вика исчезнет. — Прости... — шептала Вика, целуя ее висок, щеки, губы. — Прости, прости, прости. Мери всхлипнула и прижалась к ней сильнее. — Я ненавижу тебя, — прошептала она, но губы ее искали Викины. Они сползли на пол, среди осколков и мокрых цветов, и когда Мери впилась зубами ей в плечо, Вика не сопротивлялась.

***

Квартира погрузилась в неестественную тишину. Вика сидела на краю дивана, пальцы судорожно сжимали подол свитера. Мери ходила по кухне, нарочно громко ставя чашки в шкаф — каждый звонкий стук отзывался в висках пульсирующей болью. — Чай? — голос Мери прозвучал неестественно бодро, будто они только что не разрывали друг друга на части среди осколков хрусталя. Вика молча кивнула, Мери поставила перед ней кружку. Чай был слишком крепким и горьким — именно так, как любила Вика. Все эти годы Мери запоминала каждую ее привычку, каждый взгляд, каждую дрожь. — Спасибо, — прошептала Вика, обжигая пальцы о раскаленный фарфор. Мери села напротив, в свете лампы ее лицо казалось изможденным, но глаза горели странным спокойствием. — Я знала, — начала она, обхватывая свои локти. — Все это время знала. Вика подняла глаза. — Почему не сказала? Мери выпустила долгий дымчатый вздох: — Потому что боялась этого момента. Она потянулась через стол, касаясь кончиками пальцев Викиной ладони — легкое, едва ощутимое прикосновение. — Но теперь я вижу, тебе нужно выбирать. Вика почувствовала, как что-то горячее подкатывает к горлу. — Я не хочу терять тебя. — Тогда перестань прятаться, — Мери вдруг сжала ее руку с неожиданной силой. — Или с ней или со мной, но решай. За окном проехала машина, и на секунду тень решетки легла на их лица, будто разделяя их на тысячи мелких кусочков, Вика закрыла глаза.

***

Утро началось с того, что Марьяна разбила свою любимую кофейную кружку. Стекло разлетелось по полу учительской, когда она резко повернулась, увидев в дверях Мариам. Новенькая учительница стояла, залитая зимним светом из окна. Ее белоснежные волосы были собраны в строгий пучок, но несколько прядей намеренно выбивались, смягчая образ. Голубые глаза изучали Марьяну с невозмутимым спокойствием. — Неловко, — произнесла Мариам, делая шаг вперед, ее каблуки гулко стучали по кафелю. Марьяна почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она привыкла управлять ситуацией, привыкла заигрывать, уводить. Но сейчас... Мариам опустилась на корточки рядом с осколками, ее пальцы — ухоженные, с безупречным маникюром — бережно собрали крупные фрагменты. — Не надо, я сама, — начала Марьяна. — Молчите, — мягко, но твердо прервала ее Мариам. И Марьяна замолчала.

***

Ночь застала Марьяну в пустом кабинете литературы. Бутылка текилы стояла наполовину пустой. Она только что написала и тут же стерла сообщение Вике. Дверь открылась без стука. — Вы пьете слишком много, — Мариам вошла, закрыв за собой дверь. Марьяна хрипло рассмеялась: — Это мой способ забыться. — Глупость. Мариам подошла, вынула стакан из ее рук и отпила. Ее движения были властными, но когда она коснулась пальцами запястья Марьяны, прикосновение оказалось неожиданно нежным. — Вы боитесь быть уязвимой, — констатировала Мариам. — Я не... — Врете. Мариам внезапно взяла Марьяну за подбородок, заставив встретиться взглядом. — Я вижу вас, настоящую, это вас пугает. Ее губы коснулись Марьяниных — властно, но без нажима. Поцелуй был одновременно приказом и обещанием, когда Мариам отстранилась, на губах Марьяны остался вкус ее дорогой помады и что-то еще — возможно, надежда. — Завтра, — сказала Мариам, поправляя воротник Марьяниной блузки, — вы придете ко мне, без бутылки. И вышла, оставив за собой шлейф тонкого аромата и чувство, будто мир перевернулся, Марьяна провела пальцами по губам, впервые за долгие месяцы что-то внутри нее дрогнуло. Не страх. Не боль, а странное, тревожное ожидание. Тишина в кабинете литературы была густой, как чернила. Марьяна стояла у окна, прижав ладонь к холодному стеклу. За окном — пустынный школьный двор, засыпанный январьским снегом, фонарь, мерцающий в метели. В руке — почти пустой стакан. На столе — бутылка текилы с остатками золотистой жидкости. Четыре месяца... Всего четыре месяца с тех пор, как она впервые увидела Вику. Четыре месяца, за которые она научилась узнавать её шаги в коридоре, различать оттенки её настроения по тому, как та сжимает ручку при проверке тетрадей. И вот теперь — эта пустота, Марьяна сжала стакан так, что стекло затрещало. Воспоминания нахлынули внезапно: — Маришка, не реви! У нас гости! — мать поправляла ей платье перед званым ужином, вытирая платком её лицо. — Ты же взрослая девочка. — Ты идеальная, — шептал ей в ухо первый парень в университете, пока его руки скользили под её юбкой. — Никаких истерик, никаких сцен. — Ты же понимаешь, это ничего не значит? — спрашивал другой, застёгивая джинсы.

Она всегда была удобной.

Красивой, но не навязчивой.

Доступной, но не требующей.

Пока не встретила Вику, которая смотрела на неё так, будто видела сквозь все маски. Слёзы катились по щекам, оставляя горькие дорожки. — Блять... — прошептала Марьяна, вытирая лицо рукавом. Дверь кабинета с скрипом открылась. — Ну и вонь тут у тебя, — раздался хриплый голос. Марьяна резко обернулась. В дверях стояли Лина и Ангелина. Лина — с бутылкой вина в одной руке и пачкой сигарет в другой. Ангелина — с двумя стаканами и одеялом. Лина плюхнулась на ближайший стул, доставая зажигалку. — Мы тут решили, что смотреть, как ты самоликвидируешься — уже перебор. Ангелина молча налила вино в стакан и протянула Марьяне. — Пей. Марьяна заколебалась, но взяла стакан. — Ты влюблена, — перебила Лина, выпуская кольцо дыма. — Впервые в жизни. И это пиздец как страшно. Марьяна опустила глаза. — Она выбрала Мери. — Потому что ты ей не даёшь выбора! — Лина стукнула кулаком по столу. — Ты прячешься за своими «я не нуждаюсь ни в ком», а когда кто-то наконец пробивается сквозь эту херню — ты пугаешься! Ангелина мягко положила руку на плечо Марьяны: — Мы знаем тебя всего четыре месяца, но даже мы видим, как ты смотришь на неё. Марьяна закрыла лицо руками. — Я не умею быть нужной. — Научишься, — хмыкнула Лина, наливая всем по ещё одному стакану. — Или мы тебя прибьём.