Ревность Джона

Сначала Джон был совсем маленьким, он совсем ничего не понимал и сейчас бы совсем ничего не вспомнил. Солнце мелькает сквозь рыжую копну матери, когда она прижимает его к груди. Полное грубое лицо отца озаряется улыбкой, миндалевидные глаза и крючковатый нос то отдаляются, то приближаются, когда он подкидывает его над собой. Сухие губы Мими, когда она целует его в лоб, крепко и уверенно держа в сухих руках. Он смутно помнил и уже кое-что понимал, когда ел песочное печенье утром, после того как мама в очередной раз вернулась откуда-то весёлая, но уставшая и почему-то чувствуя себя виноватой, вручила ему печенье и пообещала отвести в парк, а тем же вечером снова куда-то исчезла, оставляя Джона на строгую сухую тётю. Они на перроне, Джулия отрывает от себя маленького Джона, вцепившегося ей в волосы, «как клещ», и передаёт его в руки какому-то мужчине в форме. - Поздоровайся с папой. Но Джон не узнаёт «папу», ему становится страшно, и он, удивлённо взглянув в страшную, смеющуюся басом рожу, взрывается рыданиями. Джулия много-много смеётся, играет на банджо, поёт и учит малыша танцевать. Но он всё реже и реже её видит. - А где мама? Мальчик долго задавал вопрос тётке, а потом перестал. После череды ссор, слёз, криков, разных домов, машин, людей, после того ужасного дня, когда Джон выбрал отца, но, увидев уходящую мать, кинулся за ней, осталась только Мими. И тогда Джон впервые почувствовал укол зависти. Он смотрел на других детей, на их мам и пап и завидовал. Он чувствовал себя одиноко без смеха матери, только с сухостью губ Мими. Его бросили, все его бросили. Ещё очень долгое время он не знал, что мама совсем рядом, что она живёт с другими детьми и другим мужчиной, а когда узнал, ревность оказалась настолько сильной, что он не смог её осознать и полноценно прочувствовать — так неожиданно, быстро и странно было снова видеть маму. Джон неосознанно ревновал её к её новой семье. Джулия обнимала и целовала его так, как будто он был её парнем, а её туповатый хахаль, кажется, относился к нему как к какой-то угрозе. Джулия снова прижимала его к своей груди, но теперь это было по-другому, теперь это было странно и неуместно, но ему было всё равно, и похоже, что ей тоже. Джулия купила ему гитару и научила основам игры на банджо. Она любила джаз и рок-н-ролл. Она всегда двигалась, всегда улыбалась, жизнь её нельзя было назвать счастливой, но она встречала каждый день как праздник. Мама навсегда останется в создании Джона той яркой вспышкой света сквозь её рыжие волосы, прямо перед тем как солнце заволокло тучами и начался дождь. Джулия будет похожа на переменчивое море, на песочное печенье, на музыку, на фейерверк и карнавалы. Джулия ушла, как только Джон к ней достаточно привязывался, но в этот раз она не могла вернуться, в этот раз Джона обидела сама судьба. И тогда Джон злился как никогда, Джон, наверное, не пережил бы такого большого напора навалившихся на него, как небо или наковальня, чувств, если бы не обретённая им совсем недавно радость — Пол. Джулия научила его, что любовь — это не только счастье, но и боль, ревность и постоянное ожидание потери. Джон вцепился в Пола «как клещ» и никогда не отпускал. - Извини, Джон, сегодня я иду с Джейн... Что-то внутри меня обрывается, и я не слышу окончания фразы. Гнев чёрной вязкой слизью вскипает на дне моего сознания, заполняя каждый уголок тела, каждый нейрон измученного мозга, облипая, обжигая, вливается в лёгкие, заставляет тяжело дышать, с большим усилием забирать воздух и с таким же трудом его выдыхать, я сжимаю до белых костяшек пальцы, когда тем же вечером сижу напротив телевизора без звука под кайфом и думаю, что он сейчас смеётся над тупыми шутками идиота Фрейзера, держа под руку эту рыжую сучку. - Ты можешь пойти с нами, если хочешь, конечно. С свойственной ему вежливостью, с той милой маленькой, но абсолютно неискренней полуулыбочкой, как к малознакомому человеку, только из жалости и чувства такта спрашивает Пол. На предложение предполагалось ответить отказом. Если бы он пошёл, то встреча, оба знают, превратилась бы в сущий кошмар. Джон бы не выдержал лица и получаса и стал бы оскорблять и злобно подкладывать всех присутствующих, всех друзей Пола, в особенности раздражающую рыжую, чем бы в конце концов очень расстроил Пола. А Джон не хотел его расстраивать. Он думал о том, как смешно бы взрывалась голова у Джейн, как арбуз, он представил это, кажется, сто раз подряд, затем перешёл на других женщин и мужчин — все как арбузы, все, кто когда-либо был у Пола, все, кто когда-либо смотрел на него с желанием, каждый, кто его касался. Он тихо, злобно посмеивается от этих ярких образов, и Синтии, наблюдающей за мужем из темноты коридора с кухонным полотенцем, прижатом к груди, становится страшно. Он любил Синтию, любил её ноги, блондинистые, как у Бриджит Бордо, волосы, её заботу, добрый тихий нрав, её собачью преданность, стремление прислуживать, но насколько бы прекрасной хозяйкой, женой и даже любовницей она ни была, сколько бы не тупила глазки на миловидном личике, сколько бы пыталась поймать его блуждающий взгляд, разгадать тайну сжатых губ — не могла понять Джона так, как это делал Пол. Он видел его, даже когда Джон пытался спрятаться, Синтия же не могла найти его, когда он был прямо перед её носом, он раскрывался перед ней книгой, но слова в ней вдруг оказывались написаны на другом языке, и Синтия не могла разобрать ни одного символа. Никто, ни одна женщина и тем более ни один мужчина, никто и никогда не мог решить ребусы Джона Леннона, кроме Пола. И это убивало Джона, заставляло яростно ненавидеть себя, свою жизнь, бедную, ни в чём не повинную Синтию, и, боже мой, он ненавидел даже собственного ребенка за то, что он не был Полом. Он ненавидел всех и каждого и себя за то, что они и он сам — не Пол. Он сходил по нему с ума, как какая-нибудь фанатка, и он ненавидел этих фанаток. Все взгляды, всегда, где бы они ни были, были направлены на Пола, каждый, каждый человек в помещении любого пола раздевал, лапал его глазами. И Джон это ненавидел. На интервью, среди друзей, в любой компании Джону приходится острить и паясничать, чтобы на него обратили внимание, на Пола же смотрят с восхищением ещё до того, как он откроет рот, он, в принципе, мог бы молчать весь вечер, но люди всё равно бы сказали, что он — самый весёлый, самый обаятельный, самый, чёрт возьми, лучший человек на этой грёбаной планете. Если Джон узнает, что Фрейзер хоть пальцем тронул Пола — он не знает, что сделает, наверное, убьет Роберта или себя или кого-нибудь ещё. Он в красивой задумчивости поиграет моими волосами, а затем резко отвернется, ляжет головой на подушку — упрёт взгляд в потолок, тревожно сожмёт пухлые губы, что уже меня забеспокоит, и скажет: - Я собираюсь жениться на Джейн. Паника мгновенно захлестнет меня с головой, я в буре эмоций, негативных, злых чувств с трудом выдавлю из себя: - Зачем? Он наконец посмотрит на меня унизительно насмешливыми глазами и скажет снисходительно, с высоты своего пьедестала, с выражением всезнающего ока непреложную истину: - Все женятся, и я женюсь. Так принято. А Эшер — замечательная девушка. Ненавижу Эшеров, ненавижу себя, ненавижу его. Как он может так легко об этом говорить. Я резко встану с постели, бледный, быстрыми движениями, сдерживая дрожь в руках, возьму сигареты. Я не хотел слышать о свадьбе Пола, и не слышал, но жутко боялся — я игнорировал многочисленные предупреждения, я не думал о них никогда, старался не думать, а когда в порыве ярости перед телевизором я думал о том, как я бы хотел, чтобы этой Джейн не существовало вовсе, нечаянно касался этой мысли — в то же мгновение же отскакивал от неё, как от раскаленного чайника, но подсознательно я всегда знал, что она или кто-нибудь другой, если уж на то пошло, заберёт моего Пола в круговорот семейного ада, который, я не сомневаюсь, будет Полу приятен и любим, и эта мысль убивает, убивает меня, что Пол будет отцом, что он будет любить своих детей и что он будет любить их, несомненно, то, как он смотрит на Джулиана, как он рад играть с ним — всё это и с ребенком, не имеющим ко мне никакого отношения, я не могу, нет, я бы такого не вынес. - Джон. Снова позовёт он меня. Он обнимает меня со спины. Я не могу на него злиться, даже если очень хочу. Он хочет что-то сказать, дышит над ухом, но передумывает и вместо этого целует в шею, я послушно, как глина, продавливаюсь под нажатием. - You look like an angel... Talk like an angel... But I got wise. You're the devil in disguise. Напеваю я голосом Элвиса, и ты слабо смеёшься, а я знаю — Пол Маккартни самое двуличное существо на свете.