это был мальчишка с белоснежными волосами

— Всем доброго утра, — звонкий голос разносится по съёмочной площадке. — С Вами любимая ведущая Николас Изольда с авторской программой «записки прошлого». Мы… Хосок поправляет манжеты бело-синей полосатой рубашки, прислушиваясь к аплодисментам зрителей. Мизинцем откидывает чёрные волнистые пряди с глаз и до лёгкого онемения втягивает воздух. Девушка в красивом белом платье на одном из диванчиков продолжает что-то увлечённо щебетать. Яркий свет от прожекторов по периметру округлого возвышения немного пугает, но он готовиться выйти в нужный момент из-за кулис и поведать миру личную историю. Минуты отсчитывают свой ход. Стилистка в последний раз окидывает его взглядом, отряхивает свободные чёрные штаны от невидимой пыли и, ласково пригладив ткань на плечах, говорит взбодриться. — Здесь мы говорим о чувствах, что оставили в нас след, — тем временем подводит Изольда, слегка наклоняясь в сторону камеры. — Они не были вовремя озвучены или были жестоко отвергнуты. Так, возможно, сейчас эти слова найдут истинных адресатов. Хосок ещё несколько раз глубоко вдыхает. Настраивается, расслабляется… — Итак, дамы и господа, встречайте! У нас в студии — Чон Хосок, специальный гость из наших преданных слушателей, — зал взрывается приветственными овациями, и первый несмелый шаг касается светлой ступеньки. — Состоявшийся в жизни мужчина, которому есть что рассказать чутким сердцам, — продолжает Изольда, встречаясь с ним глазами и поднимаясь, чтобы пожать ладонь. — Именно он сегодня ответит на наш вечный вопрос. Громкость её голоса снижается до заговорщического шёпота. Хосок присаживается на край горчичного дивана, машет руками в зал и разные камеры. Привстаёт, поклоняется, здоровается. Завязывается незамысловатая беседа, что немного отвлекает от нервозности.        В какой-то момент ведущая заканчивает вступительную речь знакомым:        — Так скажи же нам, Чон Хосок, в твоей истории… Кто, чёрт возьми, такая эта Элис? Выдох получается неровным, тёмно-карие глаза падают к полу. То, что годами тлело в глубине души, находит выход. Он заговаривает, неуверенно улыбается, начинает рассказ издалека. Хосок уже изложил основную суть в запросе на эту программу, так что вся съёмочная команда в курсе примерного сценария рассказа, но... от этого ему не легче. Первый раз тайные чувства услышал личный дневник. Второй раз, спустя много лет, он осмелился написать на горячую линию ток-шоу, которое так любит смотреть или слушать на работе. И вот, уже через какую-то тройку недель, его личная история сбегает с губ, преобразовываясь в слова, в третий раз. Губи дрожат. Голос оттеняют тёплые нотки. — Кажется, — говорит Хосок, часто моргая и перебирая пальцами, — в своей жизни по-настоящему я любил только раз. Это был мальчишка с белоснежными волосами, — тише, более сокровенно, на гребне взволнованного выдоха. — Я всегда смотрел, как он играет в баскетбол с друзьями. Мог часами наблюдать!.. — со смешком, — пока не было работы… Учёба выдалась сложной. Пары в медицинском, после — подработка, а между — насыщенная практика и заучивание материалов. Смены неслись друг за другом с ужасно нелепой скоростью, сплошной чередой событий, у него даже просто отдохнуть не было времени. Куда уж там — заводить отношения! Тем более избранник, тот, кто впервые в его жизни взволновал незаинтересованное сердце, точно был младше. Старшеклассник. Для студента последнего курса, с таким насыщенным графиком, с нуждой искать деньги на общежитие и обучение, признаваться школьнику было бы не очень разумным. Ощутимая разница в возрасте, жизненные приоритеты наверняка не совпадают и времени уж точно на тесное общение просто не хватает. Ни достойного заработка, чтобы ухаживать, ни сил для свиданий. Даже пробовать подружиться страшно. Учёба забирает все ресурсы, перетягивает фокус внимания на себя и становится преградой для прочего. — Но я благодарен себе за этот труд, — Хосок с грустью качает головой, на секунду беря паузу. — И я правда люблю свою работу, — чёрная майка липнет к спине. — Просто… Самое ценное, что бережно хранит в себе то время — это далеко не его нынешние достижения. Не хорошие знакомства, хвалебные отзывы, интересная профессия. Есть кое-что другое. Что-то, что человек способен хранить годами с ностальгией и сожалениями… Сложенные в замок ладони застывают на колене. Закинутые друг на друга ноги обсыпает противными коликами. Дыхание спирает, пока ритм пульса в ушах нарастает. — Я узнал, что его зовут Юнги, — надлом в голосе. — Мин Юнги... красивое имя.        Глаза поднимаются к яркому потолку. Сердце сжимается, посылая импульсы боли.        На доли мгновения Хосок оказывается не под светом софит, а напротив озорного солнца, в стенах очередного госпиталя. Под окнами шумит компания подростков. Белый халат покоится на подоконнике по праву руку. Двойной жетон на длинной цепочке мягко ударяется о живот, когда он опирается спиной о стекло. Его светло-коричневую макушку припекает теплом, но Хосок продолжает болтать ногами в воздухе и высматривать, что происходит там, внизу, на спортивной площадке. Весенняя прохлада от лёгкого сквозняка ерошит короткую стрижку, обминает тёмно-синий в тонкую серебряную полоску костюм и забирается под белую футболку, словно соревнуясь с майским солнцем за главенство. Пока другие парни закрывают обзор на причину его интереса, он придирчиво отряхивает одежду. После, стоит ярко-оранжевому мячу удариться о покрытие, ловко разворачивается, облокачиваясь на краешек подоконника и перенося вес на одну ногу.        Чёрная шапка неплотно закрывает выбеленные волосы, а те будто соревнуются в цвете с белоснежной футболкой, что мелькает при прыжках, и бело-чёрными высокими кроссовками. Весь образ парня перекликается: чёрные серьги-кольца в мочках, чёрные шнурки и чёрно-белая надпись вдоль позвоночника на насыщенно-морковной толстовке.        Размашистые активные движения. Выверенные тренировками действия. Белозубая широкая улыбка, при которой показываются даже десна. Завораживает. Игра. Очко. Смех.        Хриплый громкий звук доносится отголосками до ушей Хосока. Мурашки тут же поднимаются стройными рядами. Что-то переворачивается за рёбрами каждый раз, когда знакомая яркая фигура занимает своё уже привычное место в окружении пустых трибун.        Когда в одиночестве. Когда в компании. Средь дня или поздним вечером. С мячом, со скейтами, газировками. Он пишет что-то в тетрадях, зависает в телефоне, развалившись на траве возле поля, или усердно играет в баскетбол, задорно поддразнивая друзей в ответ. Хосок прикусывает губу. Меняет положение уставшего тела, хватаясь ладонями за подоконник и вытягиваясь по струнке. Хрустят суставы, принося мимолётное облегчение.        Компания сбивается в общие объятия. Парня треплют по макушке. Хосок никогда не может уловить его имени. Каждую свободную минуту ловит его присутствие рядом, но даже подойти и познакомиться не осмеливается. Только смотрит то с окон, то с лавочек в парке, то, бывает, присядет в кафе за пару столиков от него, чтобы насладиться голосом… Грусть окутывает грудную клетку, заменяя всколыхнувшееся тепло. Юнги. Теперь Хосок знает имя этого парня. Мин Юнги. Теперь он сидит в студии на ток-шоу и говорит о своих чувствах. Но они никогда не достигнут адресата. Взгляд возвращается к ведущей. — Узнал, когда мне его привезли в морг, — роняет Хосок, словно тяжесть. Груз с плеч никуда не девается. Боль тихонько скребёт за внутренности. Девушка задаёт очередной ожидаемый вопрос, чтобы поддержать его рассказ. Слёз всё ещё нет, а внутри как-то сыро, уголки глаз щипает сожалениями. Он очень хотел заплакать трижды. Когда узнал в парне на кушетке единственного человека, чувства к которому мог бы назвать любовью. Когда переварил новость и осмелился написать запрос. И, конечно, Хосоку хочется дать слезам волю прямо сейчас, когда он открывает — миру, людям, да кому угодно, только точно не адресату — свои тайные чувства. Но лицо остаётся сухим. И что бы там ни было в прошлом, и что бы его ни ожидало в будущем, это уже не имеет значения для того, кто мог бы сейчас быть с ним. Или кто мог бы ждать его дома с дежурств. Или кто мог бы, возможно, хотя бы жить где-то, дышать, если бы Хосок тогда подошёл и признался. Если бы не спасовал перед трудностями и собственными страхами. Ох, как же много этого «бы». Того, что уже ничего не изменит. Он до сих пор, спустя сколько лет, смакует вязкий след этих «а что, если». Говорит о сокрытых в глубинах души чувствах на весь мир, но прекрасно знает — главный адресат их никогда не услышит. Не сможет даже в мире фантазий. Ни будущего, ни прошлого… У Хосока больше ничего, кроме невысказанных, похороненных когда-то слов, не осталось. Уходя со сцены, скрываясь в тени закулисья, он чувствует первую и единственную солёную дорожку на щеке. Маленькую, искреннею, тихую. Словно дань уважения памяти. А оставшись в гримёрке один на один с собой, ловит пустой взгляд с зеркала. Там, в отражении, вместо счастливого состоявшегося мужчины с длиннющим списком рабочих достижений, Хосок видит взволнованного, воодушевлённого студента, вот-вот медика, на практике в госпитале. И мальчишку с белоснежными волосами на поверхности карих глаз.