Искупление

Дни сливались в одну сплошную, мучительную ленту серости, страха и навязчивых мыслей. Его дом в лесу, последнее убежище, превратился в клетку для его разума. Каждый лай собак – эхом того предсмертного хрипа. Лунный свет, пробивавшийся сквозь сосны – холодным отблеском витража над изуродованным телом. Призрачный, но неотступный запах крови, воска и развернутой плоти витал в воздухе, смешиваясь с ароматом кофе и влажной шерсти, отравляя самые простые моменты. Сон бежал от него. Когда удавалось провалиться в забытье, его затягивали кошмары: скользкая рукоять ножа в его руке, липкая кровь на коже, всепоглощающее чувство триумфа, от которого он просыпался с криком, в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. И лицо. Всегда лицо. Лицо Отца Лектера. Возникающее из теней с тем знанием в глубине темно-янтарных глаз. Знанием, которое одновременно притягивало, как магнит, и леденило кровь до костей. Уилл гнал от себя любую мысль о соучастии священника. Это было немыслимо. Богохульно. Отец Лектер был образцом добродетели, человеком, нашедшим его в беспамятстве, оказавшим помощь тогда днём. Помощь. Но именно этот факт – его присутствие в эпицентре кошмара, его спокойствие посреди осквернения церкви – делало его фигуру такой навязчивой, такой опасной. Он был живым свидетелем его падения. Его позора. Его осознания. И это рождало в Уилле невыносимый коктейль стыда, животного страха разоблачения и странного, греховного, пожирающего влечения. Он ловил себя на том, что мысленно возвращается к бархатистому тембру его голоса, произнесшего: «У вас красивые глаза». К прохладной, железной силе рук, что отвели его от кровавого зрелища. К безупречной линии плеч под дорогим сукном, к аристократической осанке, излучавшей то спокойствие и контроль, которых у Уилла не было никогда. Он представлял, как эти руки касаются его не в утешении, а в обладании. Как эти губы… Он резко обрывал поток мыслей, чувствуя, как жар разливается по лицу и шее, а внизу живота сжимается болезненный, предательский узел желания. Это было извращенно. Невыносимо. Как тяга к пропасти. На четвертый день, когда нервное истощение достигло предела, а собаки, улавливая его вибрацию страха, жались к ногам, поскуливая, Уилл налил виски. Рука дрожала так, что золотистая жидкость пролилась на стол, образовав липкую лужу, напоминающую кровь. Он не думал о цели. Какая-то темная, иррациональная сила, сильнее страха, сильнее разума, заставила его сесть в машину. Завести двигатель. Повернуть руль на знакомую грунтовку, ведущую к церкви. Сердце колотилось, как пойманная птица, бьющаяся о прутья клетки его грудной клетки. Каждый нерв звенел от напряжения. Он боялся церкви – этого каменного свидетеля его преступления, места, где его душа раскололась. Боялся воспоминаний, которые могли нахлынуть с новой силой. Но больше всего он боялся Его. И того, что он сам может выдать, сделать, сказать, очутившись перед ним. И все же он ехал. Как загипнотизированный мотылек на пламя собственной гибели. Церковь в предвечерних сумерках была другой. Без синих мигалок полиции, без желтой ленты, она предстала в своей сдержанной, почти призрачной красоте и ужасе. Камень стен казался пепельно-серым и холодным, как могильная плита. Высокие стрельчатые окна с темнеющими витражами поглощали угасающий свет дня, напоминая слепые, бездушные очи. Тишина вокруг была абсолютной, звенящей, давящей. Лишь ветер шелестел сухой, мертвой травой. Дверь была приоткрыта – черная, зияющая щель. Приглашение? Ловушка? Исповедальня? Уилл толкнул тяжелую дубовую дверь. Запах ладана, старого дерева и воска обволок его, на миг заглушив призрачный, вечно преследующий его привкус меди и смерти. Внутри царил глубокий, почти осязаемый полумрак. Лишь несколько свечей у алтаря метали трепещущие, гигантские тени. Распятого по стенам и пустым темным скамьям. Воздух был густым, насыщенным тишиной, ожиданием и тяжестью греха. Уилл почувствовал, как ладони мгновенно вспотели, дыхание стало мелким, частым, поверхностным. Он стоял на пороге, завороженный и парализованный страхом, как грешник на пороге ада. Он возник бесшумно, как воплощение самой тени у алтаря. Отец Лектер. В простой черной сутане, которая лишь подчеркивала его статность, его врожденное, хищное достоинство. Его лицо в мерцающем свете свечей было спокойным, почти отрешенным, маской святости. Но глаза… Глаза горели в полумраке темным, жидким янтарем, мгновенно нашедшими и запершими в себе взгляд Уилла с гипнотической силой. Уилл почувствовал, как по спине пробежали мурашки – ледяные иглы чистого, животного страха и предательской, сжигающей волны тепла. Он здесь. Он ждал. — Мистер Грэм, — голос, бархатистый и глубокий, как темный шоколад, разрезал тишину, звучал ровно, но обладал невероятной силой проникновения, вибрацией, входившей прямо в кости. — Я надеялся, что вы найдете дорогу сюда. Души, обремененные тяжестью, часто блуждают во тьме, прежде чем осмелиться искать свет понимания. Уилл стоял, прикованный к месту, корни страха вросли в каменный пол. Желание бежать, вырваться на воздух, боролось с необъяснимым желанием упасть на колени и излить все, выплеснуть гнойник своей души перед этим невозмутимым человеком. — Я… я не знаю, зачем пришел, — прошептал он, голос предательски дрожал, срывался, выдавая всю его сломанность. — Мне не дают покоя мысли. Кошмары. Об… о том, что произошло здесь. — Он не мог сказать «я сделал». Не мог произнести это вслух. Не перед ним. Ганнибал сделал несколько бесшумных шагов навстречу. Сутана мягко колыхалась, каждое движение было безупречным, гипнотизирующим, как танец хищника. Он остановился в шаге от Уилла. Уилл почувствовал исходящее от него тепло, уловил знакомый, сложный, дурманящий аромат – сандаловое дерево, старый пергамент, дорогая кожа и что-то неуловимое, сугубо личное, мужское. Запах, который теперь неразрывно связывался только с ним. Соблазнительный. Опасный. "Боже, как он пахнет…" — Тяжелые мысли – неизменные спутники сложных натур, мистер Грэм, — мягко произнес Ганнибал, но мягкость эта была обманчива, как шелковая перчатка на стальной руке. Его взгляд скользил по лицу Уилла, будто читая каждую глубокую тень под глазами, каждую напряженную прожилку на виске, каждую каплю пота на верхней губе. Уилл чувствовал себя абсолютно раздетым догола, выставленным на всеобщее обозрение под этим рентгеновским взглядом. — Или это может быть голос совести, стучащийся в дверь разума, умоляющий быть услышанным. — Он жестом, плавным, властным и не допускающим возражений, указал на скамью в первом ряду, прямо перед алтарем, напротив того самого места. — Возможно, исповедь принесет вам облегчение? Не как формальный ритуал перед служителем алтаря, требующим покаяния, а как откровенная беседа с тем, кто стал невольным свидетелем вашего… потрясения. Слово “свидетелем” вонзилось, как игла. "Невольным?" Уилл кивнул, не в силах вымолвить ни слова, горло сжал спазм. Ноги, ватные и непослушные, понесли его к указанной скамье, как на эшафот. Он сел, сгорбившись, съежившись, стараясь не смотреть на то место на полу перед алтарем, где он… Он уставился на свои дрожащие руки, сжимая их в кулаки, чтобы скрыть тремор. Ганнибал стоял перед ним, чуть сбоку, его фигура частично заслоняла слабый свет свечей, погружая Уилла в свою плотную, властную тень. Давление его близости было почти физическим – сжимающим грудь, затрудняющим дыхание, и одновременно пьянящим, гипнотическим. Уилл не мог оторвать взгляда от его рук – сильных, с длинными, утонченными, но мощными пальцами, спокойно сложенных. «Какими они были бы на моей коже? На моей шее? Нет. Прекрати.» — Я… я не могу выкинуть это из головы, — начал Уилл, запинаясь, глотая слова, глядя в темноту между своими грязными ботинками. Голос был тихим, надтреснутым, полным безнадежности. — О том человеке у магазина. Он смотрел на собаку с таким голодом. С тем же взглядом, что и на фотографии в папке. Тот, кто мучил животных, садист… — Он сглотнул, ком в горле мешал дышать, глаза застилали слезы. — Потом провал. Абсолютная тьма. И… и я вижу себя там. В этой церкви. Мои руки держат нож. Я чувствую… — Он сжал веки, пытаясь блокировать всплывающие картины – нечеткие, обрывочные, как в тумане, но от этого не менее жуткие, неотвратимые. — Я чувствую его ужас. Его мольбы. Я слышу звуки… ужасные звуки… — Его голос сорвался в хриплый, сдавленный шепот, полный отчаяния. — И я чувствую… удовольствие. Чужое? Свое? Я не знаю. Но оно жжет. Оно заполняет все. Как будто это было неизбежно. Как будто что-то внутри требовало этого. Требовало крови. — Он замолчал, сжавшись в комок на твердой скамье, ожидая ужаса, отвращения, праведного гнева в глазах священника. Ожидая, что тот отшатнется, осудит, предаст анафеме. «Скажи, что я монстр. Скажи это.» Тишина повисла тяжелая, давящая, как свинцовое покрывало. Лишь потрескивание свечей нарушало ее, звучавшее громко, как выстрелы. Потом Ганнибал заговорил. Очень медленно. Очень тихо. Каждое слово было взвешено, как драгоценный камень, или отмеренная доза яда. — Ваша эмпатия – уникальный и поистине трагический дар, мистер Грэм, — начал он, голос был медовым, успокаивающим, но где-то в глубине, в самой субстанции звука, чувствовалась холодная, стальная нить. — Она может перенести вас в самые темные, самые сокровенные бездны чужого разума. Позволить пережить чужую ярость. Чужое удовлетворение. — Пауза была многозначительной, тяжелой, наполненной невысказанным. Когда он продолжил, его голос стал еще тише, еще интимнее, теплым дыханием, почти касавшимся щеки Уилла, заставляя его кожу покрыться мурашками. — Но позвольте спросить вас, ваш уникальный дар… — Он сделал микроскопическую паузу, его взгляд, как шило, впился в глаза Уилла. — Мог ли он перенести ваше физическое тело через ночной лес к порогу этой церкви? Мог ли он вложить холодную сталь ножа именно в ваши руки? Мог ли он оставить вас здесь, лежащим без сознания, в самом сердце совершенного насилия? В его отражении? Уилл вскинул голову, уставившись на Ганнибала. Его глаза расширились от чистого, немого, леденящего ужаса. Сердце замерло, потом забилось с бешеной, неистовой силой, гулко стуча в висках, оглушая. «Он все таки знает. Он не подозревает – он знает.» — Я… я был не в себе! — вырвалось у него, голос сорванный, визгливый от паники, почти детский. — Транс! Сомнамбулический бред! Моя эмпатия, она может отключать сознание. Полностью. — Он лихорадочно искал оправдание, рациональное объяснение, цепляясь за него как за последнюю соломинку перед падением в бездну. «Это не я. Это болезнь. Проклятие.» Ганнибал наклонился. Совсем близко. Их лица разделяли сантиметры. Его дыхание смешалось с частым, прерывистым, паническим дыханием Уилла. Янтарные глаза, казалось, светились изнутри в полумраке, лишенные теперь всякого намека на пастырскую мягкость или сочувствие. В них читалась холодная, хирургически точная проницательность и странное, леденящее, голодное любопытство. Наслаждение от его замешательства? Страха? От его попыток убежать от правды? — Интересно, — прошептал он, и его голос был как шелест змеиной кожи по холодному камню, — Грань между восприятием и действием столь призрачна. Столь эфемерна. Особенно в состоянии измененного сознания. Свидетели… — Он сделал едва заметную, театральную паузу, его взгляд задержался на неконтролируемой дрожи в руках Уилла. — Свидетели бывают разными, мистер Грэм. Иногда они видят лишь отголоски события. Отражение в кривом зеркале. Иногда лишь самую тень случившегося. — Еще пауза, более долгая. Его глаза вернулись к лицу Уилла, впиваясь в него. — А иногда свидетелю выпадает участь подобрать обломки. Стереть пыль с картины. Вернуть потерянное в его законную обитель. — Он не назвал дом. Но смысл висел в воздухе между ними, густой, неопровержимый, как смог. Мир Уилла закачался. Пол церкви словно накренился под ногами. В голове хаотично застучали мысли, как град по стеклу, разбивая последние надежды. «Он действительно был там. Он видел меня. Он прикоснулся ко мне. Он убрал… улики? Он спасал меня? Зачем? Что он хочет? О Боже…» Он не видел четких картин, как в кошмаре, но неумолимая логика событий складывалась в жуткую, безупречную мозаику. Руки Ганнибала были на нем той ночью. Не как соучастника, а как уборщика. Хранителя его страшной, кровавой тайны. От этой мысли стало невыносимо стыдно, унизительно и одновременно… необъяснимо, грешно благодарно. И страшно. До тошноты страшно. «Какую цену? Какую цену он потребует?» — Ты… — Уилл задыхался, не в силах выговорить вопрос целиком, голос был хриплым от ужаса и полного непонимания. Он отпрянул на скамье, вжавшись в твердую, неумолимую спинку, глаза бегали, не находя точки опоры в этом рушащемся мире. — Ты… помог мне? Тогда? — он выдавил, каждое слово давалось с мукой. Ганнибал выпрямился, глядя сверху вниз. В его позе не было ни угрозы, ни жалости, только спокойная, абсолютная, безраздельная власть человека, держащего все карты и знающего свою силу. — Церковь – это пристанище милосердия, мистер Грэм, — его голос снова обрел гипнотическую мелодичность, но теперь она звучала как звон похоронного колокола, отмеряющего последние секунды. — И милосердие порой проявляется в сохранении хрупкого покоя души. Даже если этот покой куплен ценой пребывания во тьме. — Он сделал едва заметный, изящный шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. — Я увидел в вас человека, находящегося на грани. Запутавшегося в собственной боли. И я исполнил свой долг. Как пастырь. И как наблюдатель сложной, невероятно глубокой человеческой души. — Его взгляд скользнул по лицу Уилла, задержался на его дрожащих губах, потом медленно, томно поднялся к его глазам, утопая в их синеве. — Души, способной на невероятную силу чувств. И на всепоглощающую страсть. Что-то в Уилле сломалось окончательно. Страх достиг пика, перейдя в оцепенение, в ледяную пустоту. Но сильнее страха, сильнее стыда, сильнее разума была нарастающая, всепоглощающая волна того самого влечения, которое привело его сюда. Влечения к этому человеку, который знал его самый страшный, самый постыдный секрет, хранил его и теперь говорил о его душе с таким интересом, с таким признанием. Это влечение смешивалось с благодарностью за молчание, за спасение от тюрьмы, и с леденящим ужасом перед тем, что стоит за этим молчанием, перед той ценой, которую придется заплатить. И оно было сильнее всего. Сильнее страха. Сильнее инстинкта самосохранения. «Он единственный, кто знает. Кто видел. И он… хочет меня.» Он не бросился. Он пополз вперед по скамье. Не для атаки, а в немом, отчаянном, почти животном поиске опоры, якоря в этом бушующем шторме его души. Его руки вцепились в черную шерстяную ткань сутаны Ганнибала, сжимая ее в конвульсивных, бессильных судорогах. Он прижал лоб к груди священника, ощущая под тканью твердые, мощные мышцы, слыша ровный, неспешный, совершенно спокойный стук сердца – разительный контраст его собственному бешеному ритму. Его собственное тело сотрясали рыдания – беззвучные, истеричные, полные стыда, облегчения и невыразимой тоски по… чему-то. По пониманию? По осуждению? По прикосновению? — Ты знаешь… — он задыхался, слова были мокрыми от слез и соплей, унизительно детскими. — Ты знаешь, что я… чудовище. Монстр. Сильные руки обхватили его, прижали к себе. Нежно? Нет. Твердо. Неотвратимо. Как стальные тиски, не оставляющие выбора. Одна рука легла на затылок Уилла, пальцы вцепились в его вьющиеся, непослушные волосы, слегка, но властно оттягивая голову назад, заставляя обнажить уязвимое горло. Другая рука скользнула вниз по спине, крепко, почти больно прижимая его к себе, к своему телу. Уилл почувствовал возбуждение Ганнибала – твердое, мощное, недвусмысленное – через слои ткани. Его собственное тело ответило немедленно, постыдным, предательским жаром и напряжением в паху. «Нет. Нет. Это неправильно. Это грех. Да. Да, коснись меня…» — Я знаю твою боль, Уилл, — прошептал Ганнибал прямо в его ухо, губы коснулись мочки, горячее дыхание обожгло кожу. Его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой, звериной силы. — И я вижу твою мощь. Твою истинную природу. Теперь она не одинока. — Рука на спине Уилла опустилась ниже, сжимая ягодицу через джинсы с такой властной, недвусмысленной уверенностью, что тот вскрикнул – не от боли, а от шока и пробежавшего по нему электрического разряда запретного, пожирающего желания. — Отдайся ей. Отдайся тишине этого святого места. Отдайся… мне. — Последнее слово было не вопросом, не призывом, а повелительным шепотом, произнесенным с властной, непререкаемой нежностью, от которой содрогнулось все существо Уилла, растворяя последние остатки воли. И Уилл сдался. Его сопротивление рухнуло как карточный домик под порывом ветра. Остался только страх, смешанный с невероятным, всепоглощающим влечением к тому, кто держал его тайну, его душу, его саму жизнь в своих сильных, красивых руках. Он запрокинул голову еще сильнее, открывая горло, подчиняясь, глаза, полные слез, стыда и немой, абсолютной покорности, смотрели в темные, безжалостные своды. «Что он со мной сделает?» Ганнибал действовал с хищной, неумолимой медлительностью. Он стащил с Уилла куртку, она упала на камень с глухим стуком. Пальцы, сильные и ловкие, нашли пуговицы рубашки. Не расстегнул – разорвал. Пуговицы отлетели, звякнув по полу. Ткань распахнулась, обнажив бледную, гладкую грудную клетку, под которой бешено колотилось сердце. Его пальцы скользнули по коже Уилла – не царапая, но оставляя невидимые жгучие следы обладания, от которых по телу побежали мурашки, а дыхание перехватило. Сутана расстегнулась одним плавным движением, открыв гладкую, мощную, идеальную грудь, тень мышц пресса. Уилл не сопротивлялся, его руки беспомощно скользили по спине Ганнибала под тканью, ощущая железные, рельефные мышцы, цепляясь за нее, как утопающий за скалу в бурном море. Ганнибал не стал стаскивать его на пол сразу. Он опустился на колени перед Уиллом, все еще сидящим на скамье. Его темные глаза, пылающие в полумраке, были прикованы к лицу Уилла. Сильные руки расстегнули ремень, пуговицу, молнию на джинсах Уилла, стащив их вместе с нижним бельем одним грубым рывком до колен. Воздух холодной церкви обжег обнаженную кожу. Уилл вздрогнул, пытаясь прикрыться, но рука Ганнибала снова легла на его затылок, властно удерживая голову. — Не прячься, — приказал Ганнибал, его голос был низким, насыщенным властью. — Посмотри на то, что ты пробудил. На то, что ты делаешь со мной. Он тут же снял свой черный костюм и направил твердый, тяжелый, уже полностью возбужденный член к губам Уилла. Запах мускуса, чистоты и необузданной мужской силы ударил в ноздри. Уилл замер, парализованный стыдом и желанием. «Нет. Я не могу. Это слишком…» — Открой рот, — последовал приказ, не терпящий возражений. Пальцы в волосах сжались сильнее, на грани боли. — Сейчас. Уилл повиновался. Его губы разомкнулись в немом крике или мольбе. Ганнибал не стал ждать. Он мощно, уверенно протолкнул головку между губ Уилла. Теплота, влажность рта заставили его тихо застонать. Он не давал Уиллу привыкнуть, не позволял ему контролировать глубину. Его бедра начали двигаться сразу – не медленно, а с властной, требовательной силой. Он вколачивал себя в горло Уилла глубокими, размеренными, но неумолимо жесткими толчками. Каждый раз головка упиралась глубоко в глотку, вызывая рвотный спазм. Слезы брызнули из глаз Уилла, смешиваясь со слюной, стекающей по его подбородку, по основанию члена Ганнибала. Он давился, хватая ртом воздух в короткие мгновения, когда Ганнибал ненадолго выходил, только чтобы тут же войти глубже, сильнее. Звуки были непристойными: хлюпающие, булькающие, его собственные подавленные рыдания, низкие, удовлетворенные стоны Ганнибала, доносившиеся сверху. Уилл чувствовал себя униженным, использованным, но волна жгучего возбуждения, несмотря на боль и нехватку воздуха, нарастала в нем с каждым толчком. Он был инструментом. Сосудом для его удовольствия. И в этом была своя, извращенная, освобождающая правда. Ганнибал не кончил ему в рот. Он выдернул себя резко, оставив Уилла задыхаться, с перекошенным от усилия и стыда лицом, слюна и слезы струились по его щекам. Ганнибал выдохнул, его член стоял твердо, блестя от слюны и преэякулята. Он взял Уилла под мышки и стащил его со скамьи на холодный каменный пол перед самым алтарем, в самый эпицентр памяти о насилии, о крови, о его падении. Уилл упал на спину с глухим стуком, холод камня пронзил его до костей. Ганнибал положил Уилла на спину, его движения были безошибочными, точными, не оставляющими сомнений в том, кто здесь хозяин, кто ведет этот танец смерти и желания. Он приподнял бедра Уилла, подложив под них скомканную ткань сутаны – жест одновременно практичный и кощунственный. Его взгляд, пылающий в полумраке холодным янтарным пламенем, был прикован к лицу Уилла, читая каждый сдерживаемый стон, каждую гримасу страха, стыда и пробуждающегося, неистового, запретного желания, которое уже нельзя было отрицать. — Смотри на меня, Уилл, — приказал он, голос был низким, как гул подземного толчка, вибрирующим в самой груди. — Смотри в глаза тому, кто видит тебя без масок. Видит твою красоту. И твою великолепную, животную тьму. Видит тебя. Его пальцы, влажные от слюны Уилла, грубо, властно проникли в него сзади, одним резким движением, раздвигая неподготовленные, сопротивляющиеся мышцы. Боль была острой, разрывающей, огненной. Уилл вскрикнул, выгнувшись дугой, ногти впились в плечи Ганнибала, оставляя красные полумесяцы на безупречной коже. — Тише, мой мальчик, — прошептал Ганнибал, его губы коснулись виска Уилла, ощущая дрожь. — Прими свою боль. Она часть тебя. Часть наслаждения. Часть очищения. Но Ганнибал не дал ему привыкнуть. Он не стал готовить его дальше. Не было нежности, только необходимость и утверждение власти. Он встал на колени между ног Уилла, направил свой огромный, возбужденный член к растянутому, болезненному входу и одним мощным, безжалостным толчком бедер вогнал себя внутрь до самого основания. Уилл закричал – крик был сдавленным, хриплым от невыносимой боли и шока. Чувство разрыва, невыносимого растяжения, вторжения заполнило все его существо. Он задыхался, пытаясь вырваться, но руки Ганнибала, как стальные капканы, держали его бедра, пригвождая к месту, прижимая к холодному камню. Ганнибал не двигался несколько секунд, позволяя Уиллу прочувствовать всю глубину проникновения, всю полноту обладания. Его лицо в мерцающем свете было сосредоточенным, почти бесстрастным, лишь в глазах горел холодный огонь абсолютного контроля и удовлетворения от взятой добычи. — Твоя исповедь, Уилл, — прошипел он над ним, его дыхание стало тяжелее, горячее. — Ты исповедуешься не словами, а плотью. Кровью. Желанием. Болью. Прими это. Прими меня. Впусти меня в свою бездну. И он начал двигаться. Не медленно, а сразу с жестокой, неумолимой силой. Его бедра работали как поршни, вколачивая себя в Уилла глубокими, разрывающими толчками. Каждый вход был шоком, каждый выход – облегчением, тут же сменяющимся новой волной боли при следующем вторжении. Камень холодил спину, напоминая о вечности, о смерти, о святости места, оскверняемого их грехом. Свечи плясали безумными, гигантскими тенями на сводах, на их сплетенных телах – на лице Ганнибала, сосредоточенном и безжалостном в своей хищной властности, на лице Уилла, искаженном мукой, стыдом и предательским экстазом, по которому текли горячие слезы. Запах ладана смешивался с потом, слюной, резким, животным запахом секса, крови (от разрывов?) и древнего камня, впитавшего когда-то кровь его жертвы. Рука Ганнибала обхватила его возбуждение, движения были мастерскими, неумолимыми, лишающими последних остатков воли, контроля, стыда. Каждое сжатие совпадало с глубоким толчком, создавая невыносимую смесь боли и насильственного удовольствия. — Чувствуешь? — голос Ганнибала был хриплым от сдерживаемой страсти, каждое слово – раскаленным гвоздем, вбиваемым в сознание Уилла. Его ритм не сбавлял, а лишь наращивал мощь, бил глубже, сильнее, заставляя Уилла вскрикивать при каждом ударе. — Чувствуешь тот же экстаз власти? Тот же триумф обладания? Тот же восторг разрушения барьеров? Это твое. Это ты. Отдайся своей тьме. Уилл не мог больше сопротивляться. Волна накрыла его не с криком, а с глухим, сдавленным стоном, вырвавшимся из самой глубины его сломанного существа, из той самой тьмы, которую он так боялся. Это была не просто разрядка. Это была капитуляция души, смытая мучительным, насильственным оргазмом под неумолимыми толчками Ганнибала. Ганнибал последовал за ним с тихим, удовлетворенным, почти звериным рычанием, извергаясь в него горячим, властным потоком окончательного обладания, метя свою собственность изнутри. Он вогнал себя в Уилла до предела в момент кульминации, удерживая его в железных объятиях. — Да… Моя. Моя прекрасная, разбитая тьма, — прохрипел он, впиваясь зубами в мышцу между шеей и плечом Уилла, оставляя кровавую метку-печать. Они замерли. Тела, слитые в немыслимой, кощунственной близости на священном камне, под взглядом Распятого. Холод пола проникал в кости, контрастируя с жаром их кожи, с липким теплом между ног Уилла. Воздух был густым от греха, ладана, пота и их смешанных запахов – спермы, крови, слюны. Ганнибал тяжело дышал, его лоб уткнулся в шею Уилла, его тело все еще слегка вздрагивало в последних спазмах глубоко внутри него. Потом он медленно поднялся, его тело отделилось с влажным, грязным звуком. Он встал на колени, глядя вниз на Уилла – растерзанного, запятнанного его семенем, слезами и каплями крови, лежащего на месте своего преступления, как на жертвеннике. В его глазах не было сожаления, ни капли. Было глубокое, хищное, абсолютное удовлетворение и холодное обещание долгой, изощренной игры, которая только начиналась. — Прекрасно, — прошептал он, и в этом слове был весь Ганнибал Лектер. Уилл лежал, не в силах пошевелиться, разбитый, опустошенный. Физическая боль в растянутых, порванных тканях и липкое, жгучее ощущение между ног были унизительны. Душевная боль – неописуема. Но над всем этим витало леденящее, пустое спокойствие конца. Маятник качнулся. Он упал. И падение было бездонным, окончательным. Он посмотрел вверх на Ганнибала, на его фигуру, озаренную дрожащим светом догорающих свечей, на темные пятна на сутане, на его невозмутимое, прекрасное, как у падшего архангела, лицо пастыря-искусителя, ставшего его господином, соучастником в сокрытии и… единственным свидетелем его истинного “я”. — Что… теперь? — прошептал Уилл, голос был чужим, разбитым, лишенным всего, кроме покорности и боли. Ганнибал наклонился. Его пальцы, все еще влажные от них обоих, коснулись щеки Уилла, смазав соленую слезу. Прикосновение было ласковым и абсолютно, окончательно оскверняющим. — Теперь, мой прекрасный, разбитый Уилл, — его голос был бархатом, пропитанным властью и обещанием, — начинается твое истинное преображение. Я приведу тебя в порядок. И мы поговорим. О том, что скрывается за завесой обыденности, и о твоем истинном месте по эту сторону. — Он улыбнулся. Улыбкой, не сулящей света. Улыбкой погружения в вечную, сладкую тьму. Улыбкой начала их общего пути.