Сборник по совоаме

Холодный пот прошиб Союз, когда он открыл глаза. Первое, что он увидел, — незнакомый потолок, украшенный лепниной, совершенно не похожий на тот, что в его московской квартире. Запах — смесь дорогого парфюма и чего-то неуловимо американского, резкого и приторного. Утренний свет, пробивающийся сквозь тяжёлые шторы, казался агрессивным. Нью-Йорк. Он был в Нью-Йорке. Сердце бешено заколотилось. Где он? И, что страшнее, с кем? Осторожно, стараясь не шуметь, Союз повернул голову. И замер. Рядом, на огромной кровати, занимая добрую половину пространства, спал он. Америка. Его враг. Его заклятый соперник в этой вечной, изматывающей холодной войне, идущей через океан. Америка, с его наглым американским обаянием, с его вечной улыбкой, которая всегда кривила губы Союза. Но самое страшное было другое. Союз почувствовал себя… странно. Тело болело, как после тяжёлой тренировки, и отвращение подкатывало к горлу. Этот противный, липкий осадок. И воспоминания. Туманные, пугающие, нечёткие. Как будто он… был не сверху. Первая мысль была «нет». Не с ним. Только не с ним. И уж точно не в такой позиции. В животном ужасе Союз попытался выскользнуть из-под одеяла, но тут Америка издал приглушенный стон и перевернулся. Одним глазом он уставился на Союза, затем медленно, хищно улыбнулся. — Ну привет, русский медвежонок, — его голос был хриплым от сна, но каждая нотка в нём звучала как издевка. — Проснулся? Или ещё грезы о родине эскортируют? Союзу стало ещё хуже. Он чувствовал, как краска заливает щёки. — Что… что произошло? — прошептал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Америка откинулся на подушку, притягивая к себе одеяло. На нем была только пара боксеров, обнажая крепкое, тренированное тело, от одного вида которого Союза обычно передергивало. Теперь это вызывало совершенно другие, куда более неприятные ощущения. — Что произошло, говоришь? — Америка прищурился, его глаза с игривым блеском скользнули по телу Союза. — Ты, дорогой мой, накануне вечером превзошел сам себя. Я думал, ты умеешь только в политику играть, а оказалось, ты у нас знатный гуляка. Союз почувствовал, как его буквально сдавливают. "Гуляка"? Это он-то? Этот образ был настолько далек от реальности, что казался абсурдным. — Не говори ерунды, — прошипел Совет, стараясь сохранить хоть толику достоинства. — Никакой ерунды, comrade, — Америка усмехнулся, и Союз замер, ожидая худшего. — Я, конечно, не эксперт по русским обычаям, но то, что ты вытворял… Вначале ты бормотал что-то про «великую победу», потом начал требовать «водки»… А потом… — Америка сделал паузу, наслаждаясь реакцией Союза. — Ты начал всякие гадости говорить. Довольно откровенные, я бы сказал. И, надо признать, весьма изобретательные. Союз почувствовал, как пол уходит из-под ног. Его бросало в жар, потом в холод. Он, коммунист, стратег, человек, годами строивший непробиваемую оборону против этого американского наглеца, — и такое? Пьяный, потерявший всякий контроль? Да ещё… с ним? — Ты… ты мне лжёшь, — пролепетал Совет, его пальцы судорожно сжимались в кулаки. — О, Союз, — Америка наклонился ближе, и Совет почувствовал его дыхание на своей коже. - Я бы соврал, если бы сказал, что мне не понравилось. Ты был… очень страстным. Особенно когда ты… кхм… просил меня быть «более агрессивным». Как-то это по-американски, не находишь? Представляя себе это, Совет чуть не вырвал. Он, Совет, главный идеолог советской политики, просил этого американца… Это было немыслимо. Отвратительно. А главное — унизительно. Он, всегда контролирующий себя, всегда на шаг впереди, оказался в таком положении. И, что ещё хуже, он помнил… какие-то отголоски. Какие-то ощущения. И они были… не такими уж и неприятными. Это было самое страшное. — Я… я не помню, — пробормотал он, закрывая глаза, пытаясь отрешиться от образов, которые сами собой всплывали в голове. — О, помнишь, помнишь, — голос Америки звучал как шёпот, ласкающий слух и вызывающий новый приступ отвращения. — Иначе ты бы так не краснел. Тебе очень понравилось, когда я тебя… за волосы брал. Или когда ты… м-м… стонал моё имя? Не по-русски, конечно. Как было, так и сказал. Совет почувствовал, как его тело дрожит. Этот наглый капиталист! Он наслаждается своим триумфом, наслаждается его унижением. Он смакует каждую деталь, зная, что это бьёт по самому больному. — Прекрати, — сдавленно произнёс Союз. — Прекрати шутить. — Это не шутки, Союз, — Америка растянулся на подушках, его взгляд стал чуть более серьёзным, но всё ещё с оттенком насмешки. — Это реальность. И, честно говоря, ты был лучше, чем я ожидал. Такой… податливый. Не ожидал, что у тебя такой потенциал. Совет почувствовал, как его сдавливает новый виток отвращения. Но в этот раз к самому себе. Как он мог дойти до такого? Как он мог позволить этому случиться? — Мне нужно уйти, — прошептал он, пытаясь встать. — Может, сперва завтрак? — предложил Америка, потягиваясь. — Или хочешь, повторим? Ты ведь, кажется, так ничего и не вспомнил. А ночь была длинной… и интересной. Союз замер, глядя на улыбающегося Америку. Он чувствовал, как отвращение смешивается с чем-то ещё. Смущение. Страх. И, к своему ужасу, странное, едва уловимое желание… не уходить. Но это было последнее, о чем он мог себе позволить думать. — Никогда, — прошипел Совет, с трудом поднимаясь с кровати. — Я никогда больше не допущу подобного. Америка лишь усмехнулся, наблюдая, как Союз, спотыкаясь, направляется к двери, его тело всё ещё дрожит от смеси отвращения, стыда и ещё чего-то, что Союз отказывался признавать. Холодная война только что приобрела совершенно новый, пугающий уровень. И Союз знал – это только начало. Стены нью-йоркской квартиры, принадлежащей Аме, казались Союзу чужими и враждебными. Каждый предмет интерьера, каждый отблеск солнца на полированной мебели кричал о другом мире, о другой жизни, которая, как оказалось, могла быть тесно переплетена с его собственной, даже самым отталкивающим образом. Он стоял посреди роскошной гостиной, одетый в чужую, дорогую рубашку, которая всё ещё хранила едва уловимый запах тела американца, и чувствовал себя так, словно его вывернули наизнанку. Воспоминания, туманные и неясные, проносились в голове, как обрывки сна, от которых невозможно избавиться. Он помнил яркий свет, громкую музыку, смех. Свой смех. Это было самое ужасное – он помнил, что ему было хорошо. Было расслабляюще. Было… запредельно. Но каким образом он оказался здесь, в постели с капиталистом, человеком, которого он ненавидел всеми фибрами души, оставалось загадкой, покрытой густым туманом алкоголя и, как оказалось, чего-то ещё. Америка, напротив, казался совершенно непринужденным. Он прошел на кухню, запустил кофемашину и вернулся, держа в руках две большие кружки ароматного напитка. Его движения были плавными, уверенными, как у человека, который привык контролировать любую ситуацию. В его глазах по-прежнему плясали озорные огоньки, но теперь к ним примешивалась какая-то новая, более сложная эмоция – предвкушение, возможно, даже некое подобие торжества. — Вот, возьми, — протянул он Союзу кружку. — Скорее всего, тебе нужно будет. Крепкий, как ты любишь. Я запомнил. Совет колебался, но взял кружку. Горячая жидкость обжигала пальцы, но приносила некоторое утешение. Он отвернулся, не желая встречаться взглядом с Америкой, и сделал большой глоток. — Ты не помнишь, да? — тихо спросил капиталист, его голос был мягче, чем раньше, но всё ещё звучал с той самой интонацией, которая всегда выводила Союза из себя. — Это забавно. Я думал, ты не из тех, кто теряет контроль. Политический робот, как тебя называют? Союз сжал кружку так, что костяшки пальцев побелели. — Это не имеет значения, — процедил он. — Я не помню. И мне не нужно. — О, это еще как имеет значение, — Америка подошел ближе, став напротив Союза. Он сделал глоток кофе, внимательно изучая его лицо. — Ты был… удивительным, Союз. Я думал, ты будешь скованным, таким же, как на переговорах. Но ты раскрылся. Ты был… диким. И это было чертовски возбуждающе. Совет отвернулся, пытаясь сдержать отвращение, которое снова подступало к горлу. — Не говори глупостей, — прошипел он. — Не глупостей, американец, — Америка положил руку на плечо Союза. Тот инстинктивно вздрогнул. — Я говорю правду. Ты помнишь? Нет? Ну, тогда я тебе напомню. Ты помнишь, как ты кричал моё имя, когда я… ? — Прекрати! — Союз резко обернулся, его глаза метали молнии. — Не смей! — Спокойно, медвежонок, — Америка усмехнулся, не убирая руки. — Я же сказал, тебе понравилось. Тебе понравилось, когда я тебя… — Мне ничего не понравилось! — выкрикнул Совет, чувствуя, как дрожит его голос. — Это был кошмар. Я хочу уйти. Сейчас же. — Уйти? — Америка покачал головой. — Ты так спешишь? Не прошло и двух часов, как ты проснулся. А ночь была такой… насыщенной. Мы могли бы повторить. Ты ведь уже не в таком состоянии, верно? Ты даже можешь вспомнить, что хотел. Совет опустил взгляд. Желание не уходить… О чем он думал? Это было недопустимо. — С тобой? Никогда, — категорично заявил он. — О, Союз, — Америка подался ближе, его голос стал тише, интимнее. — Ты же знаешь, это не совсем так. Ты ведь не помнишь. А я помню. Я помню, как твоё тело реагировало на меня. Как ты шептал моё имя. И я знаю, что тебе понравилось. Ты был прекрасен. Ты был… настоящим. И я хочу увидеть тебя таким снова. — Не будет никакого "снова", — Союз поднял голову, пытаясь вернуть себе хоть толику достоинства. — Я никогда больше не позволю тебе… — О, ты позволял, — перебил его Америка, его голос звучал мягко, но уверенно. — Ты позволял, когда бормотал мои инициалы, когда прижимался ко мне, когда… Ты делал всё, что я просил. И даже больше. Помнишь, как ты сказал, что я не умею быть достаточно агрессивным? Я послушал тебя. И тебе понравилось. Совет почувствовал, как его тело вновь охватывает жар. Образ, который Америка так настойчиво рисовал в его сознании, был ужасающим, но… каким-то образом… пробуждал что-то внутри. Что-то, что он сам боялся признать. — Ты лжешь, — прохрипел он. — Я бы соврал, если бы сказал, что ты был нежен, — Америка наклонился ближе, его губы почти касались уха Союза. — Ты был… как дикое животное. Неукротимое. И это было великолепно. Ты боролся, но в итоге… Ты сдался. И я хотел бы увидеть этот момент снова. Свою победу. Твоё поражение. — Победу? Поражение? — Союз отшатнулся, чувствуя, как нарастает паника. — Это не игра, Америка. Это реальность. И ты переходишь все границы. — Я просто предлагаю тебе попробовать снова, — Америка улыбнулся, теперь в его глазах читалось не только хитрость, но и нечто вроде… приглашения. — С чистого листа. Ты не помнишь. Я помню. Мы можем стереть всё, что было до этого. И начать заново. Только на этот раз… ты будешь знать, чего ожидать. Он сделал шаг навстречу Союзу, который невольно отступил. — Представь, СССР, — Америка говорил тихо, завораживающе. — Ты можешь сделать это снова. Сбросить эту маску политика, эту броню. Отдать себя. Позволить себе почувствовать. Ты ведь помнишь, как это было хорошо? Этот момент, когда ты перестаешь контролировать всё и просто… отдаешься? Союз закрыл глаза. Образы вспыхивали перед ним – руки США на его теле, его горячее дыхание, его слова… и его собственное тело, которое откликалось, которое желало… — Нет, — прошептал он. — Я не могу. — Можешь, — Америка положил руку на его грудь, прямо над сердцем. Союз почувствовал, как под его ладонью бьется сердце. — Я чувствую. Твоё сердце бьётся так же сильно, как моё. Ты хочешь этого, Совет. Ты просто боишься признать это. — Я не хочу, — Союз попытался вырваться, но Америка не отпускал. — А что, если я скажу тебе, что мы можем сделать это по-другому? — Америка наклонился ещё ближе, его губы почти касались уха Союза. — Ты можешь быть сверху. Ты можешь командовать. Ты можешь снова почувствовать себя… сильным. Неужели это не привлекательно? Совет вздрогнул. Это было искушение, от которого становилось страшно. Америка умел играть на самых уязвимых местах. — Ты думаешь, это что-то изменит? — прошептал Союз. — Это изменит всё, — Америка отстранился, его взгляд стал более пронзительным. — Ты увидишь, что ты тоже можешь быть агрессивным. Что ты можешь брать. Понимаешь? На этот раз ты будешь тем, кто за волосы будет брать. Тем, кто будет диктовать условия. Как тебе такая перспектива, русский медвежонок? Совет смотрел на него, чувствуя, как отвращение борется с чем-то ещё, чем-то, что он боялся назвать. Что-то, что шептало ему, что Америка прав. Что он действительно хочет этого. — Я… я должен идти, — пробормотал Совет, его ноги приросли к полу. — Идти? — Америка усмехнулся. — Ты только проснулся. Ночь была длинной, но утро только начинается. И у нас есть время. Для завтрака. Для разговора. Или… для чего-то другого. Я же говорю, ты был удивительным. И я хочу увидеть, сможешь ли ты удивить меня снова. Он сделал шаг назад, предоставляя Союзу пространство, но его взгляд оставался прикованным к нему, полным вызова и обещания. — Подумай, Союз, — сказал Америка, его голос звучал как шёпот. — Подумай о том, что ты можешь получить. Контроль. Силу. Чувства. Всё, что ты так долго пытался подавить. Это твой шанс. Не упусти его. Союз стоял, чувствуя, как его тело дрожит. Его разум кричал «беги», но какая-то неведомая сила держала его на месте. Холодная война только что вышла за все мыслимые пределы, и Совет знал, что этот бой будет намного сложнее, чем любые переговоры или тайные операции. Это был бой против самого себя. И Америка был здесь, чтобы подлить масла в огонь.