Сборник по совоаме

Союз стоял возле Америки, крепко держа его за руку и неотрывно глядя в пол. Америка, сжимая в кулаке ключи от номера, расплачивался за ночь в отеле. Сумма была немалой, даже для одной ночи. Вероятно, он добавил и за молчание, желая избежать распространения слухов, которых и так было предостаточно. США сжал руку Союза ещё крепче и быстрым шагом повёл его к лифту. Нарастающая паника сковала русского. Дышать становилось тяжело от одной только мысли о том, что их ждёт. Он до последнего отчаянно надеялся, что они просто лягут спать, конечно же, в одежде, и, возможно, даже на разных кроватях, хотя, зная этот отель, вторая кровать казалась маловероятной. Они вошли в кабину лифта. Америка нажал на кнопку с цифрой 13, и лифт медленно пополз вверх, словно замедляя неумолимое движение времени. –Не переживай, – грустно произнёс блондин, его голос звучал как эхо в этой металлической коробке. Он сжал руку Союза ещё крепче, словно пытаясь передать ему частичку своего спокойствия. В ответ коммунист отстранил руку, чувствуя себя загнанным зверем. Он видел себя в этой ситуации словно в клетке с тигром, который вот-вот выпустит когти. Капиталисту это явно не понравилось. Он обиженно схватил его за руку, и как только лифт остановился на нужном этаже, они направились к заветной двери. Союза пришлось буквально тащить за собой. Америке пришлось одной рукой удерживать двухметрового мужчину, который извивался и пытался сбежать, а другой – открывать номер. Замок поддался не сразу, но, наконец, дверь распахнулась. Он буквально втолкнул коммуниста внутрь, и дверь с глухим стуком захлопнулась изнутри. Оба тяжело дышали. Союз – от скопившегося страха и напряжения, Америка – от физической нагрузки и, возможно, от предвкушения. –Я устал от твоих игр, – проговорил старший Америка, в его голосе звучали обида, разочарование и явный упрёк. В ответ – лишь тишина. Союз снова смотрел в пол, погружённый в свои мысли, в свой разрастающийся страх. Но этот страх начал медленно отступать, туманиться, когда чужие руки вдруг погладили его по щеке. С одной стороны, это пугало его, пробуждая древние инстинкты, но с другой – успокаивало. По крайней мере, Соединённые Штаты не были злы. –Вот как я могу на тебя сердиться, когда ты такой хорошенький, – прошептал Америка, нежно потирая большим пальцем кожу возле губ Союза. Его взгляд смягчился, в нём читалось восхищение. –Не хочешь заниматься интимом, тогда дай мне хотя бы поцеловать тебя, прошу, – умолял он, глядя на него умоляющими глазами, в которых плескалась вся его страсть и нежность. Союз медленно поднял глаза, его губы тронула слабая улыбка. Он протянул руки к лицу американца, притягивая его ближе. –Как я могу тебе отказать?– прошептал он, его голос был едва слышен. Америка любил грубые, страстные поцелуи, но не с ним. С Союзом он хотел только нежности. Целовать эти девственные губы, которые ещё не знали истинной страсти, было для него особым удовольствием. Особенно, когда он видел, как бедный Союз, совершенно не понимая, что происходит, лишь приоткрыл рот, позволяя углубить поцелуй. Америка целовал его нежно, но в то же время властно, аккуратно, но крепко сжимая его подбородок. Через несколько мгновений Америка отстранился, позволяя Союзу перевести дух. Поцелуй, хоть и не продлился долго, оставил глубокий след. Красная, слегка покрасневшая мордочка Союза тяжело дышала, но это было не от недостатка воздуха, а от переполнявшей его любви к американцу. –Милый, ты когда я рядом дышать забываешь? Или это из-за меня ты так задыхаешься? – с гордостью спросил Америка, наслаждаясь тем, что довёл Восточного до такого состояния. Он смотрел на Союза с нескрываемым обожанием, его рука ласково поглаживала его по щеке, словно успокаивая и уверяя в собственной любви. Америка развернулся и направился в сторону ванной. — Я купаться, — бросил он через плечо. В его голосе прозвучало, что он не оставляет надежды на продолжение вечера в более интимном ключе. — Если хочешь, можешь присоединиться! — крикнул американец уже из-за закрытой двери, заставив Союз уткнуться лицом в подушку. Русский совершенно не понимал, почему Америка так настойчив, почему все эти годы ведет себя так, будто искренне его любит. Ведь на их первом, неофициальном свидании, Союз разнёс в пух и прах всё: от выбора ресторана до вкуса еды. Он заказал кучу блюд, а потом заставил Америку оплатить счёт. В тот день Союз вёл себя ужасно, и он знал, что довёл капиталиста до слёз. Союз даже гордился этим, думая, что Америка наконец отстанет. Но нет. Этот упрямый демократ не собирался сдаваться. Он вытирал слёзы, улыбался сквозь обиды и делал всё, чтобы коммунисту было комфортно. А Союз насмехался, часто отказывался от встреч, а порой и вовсе не приходил. Просто с каких-то пор он его полюбил. Полюбил так сильно, что не мог вымолвить ни слова. И вот тогда иностранец возомнил себя главным в их отношениях. Это страшно злило русского. Он и так шёл в этот отель с определённой уверенностью в себе, но по дороге эта уверенность испарилась. США вышел из ванны, облачённый в мягкий халат, и улёгся на кровать рядом с Союзом. Их взгляды встретились, и Америка, сам не зная зачем, демонстративно показал грудь. К счастью, всё, что ниже, он оставил скрытым – там, как он считал, и показывать-то было нечего. Русский, как и ожидал блондин, тут же смущённо отвернулся. — Ладно, ладно, прости, я не хотел тебя смущать, — произнёс Америка. Хотя, разумеется, он хотел. Он погладил социалиста по голове, накручивая тёмно-красные локоны на палец, и проговорил, что сделал это специально. Эти слова не особо успокоили Союза. Русский повернулся к Америке, внимательно осматривая его с ног до головы. — Милый, что-то не так? — спросил он. Союз покачал головой, лишь погладил старшего по щеке. Американец ахнул от удивления, но быстро вернул свою прежнюю, немного похотливую, игривость. — Так мой медвежонок всё же хочет меня? — продолжал смущать тот. Но русский не отвернулся, не смутился, лишь кивнул. Это ещё больше озадачило старшего. — Ну, раз хочешь, то давай, — Америка лёг на кровать, развязывая халат. — Я правда не надеялся на то, что ты согласишься, поэтому не растягивал себя, — говорил он, глядя на тугой узел на халате, который он затянул слишком сильно. Как только он справился с халатом, он взглянул на партнёра, а тот, оказывается, снова смотрел в пол. — Минутная смелость была? — спросил Америка, придерживая халат так, чтобы он прикрывал его. — Нет, это просто минутная слабость, — ответил Союз. Он повернулся к американцу, положил руки ему на плечи, завалил на спину и начал целовать его шею и подбородок. Щетина колола кожу. Америка слегка застонал, отчего русский остановился. Но потом снова продолжил, не глядя вниз, взял его за ноги и положил их себе на талию. И вновь принялся целовать, даже слегка покусывать. Капиталист закрыл себе рот рукой, чтобы не спугнуть русского. Но как только Совет сам возбудился, он тут же отвернулся, прикрывая лицо руками. — Мда, недолго тебя хватило, — как-то расстроено, но по обыкновению, прозвучал голос Америки. Казалось, он именно этого и ожидал. — Америка, а это не опасно? — от такого вопроса капиталист буквально застыл. — Что опасно? Секс? Ты боишься, что сделаешь мне больно? Не бойся, в меня и не растягивая, и не смазывая входят. Заболеваний никаких нет… вроде, — Америка протянул руки к лицу русского. Но тот отвернулся. — Не надо! — Союз по-прежнему жмурил глаза. — А ну-ка, открой глазки, — сказал старший строго, держа того за подбородок. — Нет, — коротко ответил тот. — Ты сейчас доиграешься, и будешь снизу. Понял меня? — Америка смотрел на него испытующе. В ответ на удивление, Союз не стал противиться. Более того, в его глазах промелькнуло какое-то странное желание. Коммунист отполз и сам лёг на кровать. Америка, с ловкостью, которая говорила о его опыте, начал стягивать с Союза штаны и расстёгивать рубашку. Русский лежал смирно, наблюдая за действиями американца. Хотя, он мог бы лежать и с закрытыми глазами, погружённый в свои ощущения. Когда нижнее белье было снято, Американец был приятно удивлен. Признаться, он пожалел, что не он находится снизу. Коммунисту, вне всякого сомнения, было чем похвастаться. Америка облизал два пальца и, слегка согнув ноги Союза, принялся обильно смазывать вход. Медленно вводя палец, он заметил, что там было весьма просторно, словно сегодня кто-то уже хорошо потрудился, и не просто пальцем. Старший искоса взглянул на лежавшего, но ничего не сказал. Пусть играет в свои игрушки, если ему так нравится. А русскому, стоит признать, это нравилось до неприличия. Это было видно по тому, как он сжимал зубы, жуя воротник рубашки, и слегка мычал сквозь ткань. Второй палец вошёл легко, следом и третий, без всяких намёков на сопротивление. Растягивать его долго не пришлось. Американец, можно сказать, просто наблюдал, сколько ещё туда войдет. Он мягко перевернул русского на живот и принялся за себя. В последнее время его возбуждали не столько виды, сколько сама стимуляция. Поэтому немного «самообслуживания» было не лишним. Он плюнул в ладонь, обильно смазал вход и приставил головку. Вытерев руки об рубашку Союза, он буквально лёг, но, придерживая Союза одной рукой за плечо, другой упёрся в кровать. Он вошёл. Резко, но осторожно. От этого стон Союза был негромким, скорее больше похожим на мычание. Америка продолжил двигаться, чувствуя, как вокруг его члена сжимаются тёплые стенки. Движения были нежными. Он задрал рубашку Союза и принялся целовать его спину, пытаясь уловить каждый стон, каждое мычание. Он вошёл глубже, отчего коммунист тихо замычал, слегка опустив голову вниз. Теперь он держался не ладонями, а локтями. Америка взял его за бёдра и начал двигаться куда быстрее. Сначала царило молчание, прерываемое лишь тяжёлыми вздохами. Чем интенсивнее становились движения, тем больше стонов слышал Американец, и ему это явно нравилось. Он гладил его по спине и ногам, переходя к животу, а затем и ниже. Сжимая орган в руке, он ритмично двигал им в такт своим толчкам, заставляя пассива стонать ещё громче. Союзу не особенно нравилось столько стонать и мычать, поэтому он уткнулся лицом в одеяло. Америка убрал руку с члена, схватил его за волосы и повернул голову Союза набок, чтобы стоны были слышны, чтобы это потное личико с закатывающимися глазами было видно. Движения стали резкими и грубыми. Младший издал звук, нечто среднее между криком и стоном, и кончил. Старший же только начал получать разрядку, отчего двигался ещё грубее, при этом двигая тело Союза в ответ. Не отпуская его волосы, он продолжал двигаться. Он входил с огромной силой и скоростью. Движения были резкими, грубыми, и звуки шлепков стали слышнее. Он вбивал в него так, что тот снова кончал. В экстазе русский не смог держаться в такой позе и рухнул на кровать, но Американец быстро его поднял. Держа его за волосы, он продолжал «ебать» грубее, отчего русский не сдерживал стонов, уже и мычал, и стонал, закатывая глаза от удовольствия. Америка сделал последние, самые сильные толчки и дошёл до оргазма, вливая белую жидкость прямо внутрь. Сам демократ дышал не хуже русского, хотя нижнему досталось явно больше. Старший поцеловал его в щёчку. — Вставай, тебя отчистить надо, — сказал он, вставая с кровати. — Не надо было в нутрь кончать, — еле промычал Союз, пытаясь пошевелиться. Капиталист помог другу встать на ноги, ведь ходить тот не мог без поддержки. К счастью, ванная комната находилась прямо напротив. Русский посмотрел в окно – уже светало. — Это мы так долго… ебались? — прошептал он. — Нет, это ты так долго ломался, — усмехнулся Америка. Они зашли в душ, и русского, прижав к стене, отчистили изнутри. Снова доказав, что Америка может довести до оргазма даже одними пальцами. В тот момент Союз понял, почему так сильно любит Америку. Как его можно не любить, когда он от радости тебя зацелует, говоря, какой ты сексуальный? И как сильно начинает стучать сердце, когда он рядом.