Нарисованный тобой

Итак, наша жизнь превращается в ритуал. Ритуал заменяет мышление. Ритуал – это то, что ты делаешь, чтобы не сойти с ума, пока твой мозг медленно растворяется в химическом тумане или в наваждении, что, по сути, одно и то же. Ритуал Честера теперь выглядел так. Проснуться. Проснуться – это громко сказано. Это значит открыть глаза на потолок-карту, где трещины уже стали очертаниями материков его нового мира. Первый поход в туалет. Рвота или не рвота, это как повезет. Первая сигарета, от которой кружится голова и щиплет в груди, будто ты вдохнул стекловату. А потом – церемония. Феникс, наш местный алхимик-недоучка, уже не спрашивал. Он видел, как Честер садится перед ноутбуком с видом монаха, приступающего к медитации. Экран был его иконой. Обновить страницу. F5. Щелчок. Тишина. F5. Щелчок. Тишина. Арт-студия. Галерея Майка Шиноды. Новые работы. Каждый день одно и то же. Ничего нового. Потом – бац! Новая работа. И Честер замирал, впитывая ее, как губка, впитывает яд. Новый портрет. Его портрет. Только он не он. Он был худее, глаза больше, губы растерзанные. На одном он был с сигаретой, дым образовывал череп у него над головой. На другом – его шея была вытянута, как у жаждущего животного, а на горле синеватые следы, похожие на пальцы. — Блядь, — шептал Честер. — Он меня рисует точнее, чем я себя помню. Это было похоже на то, как если бы кто-то вел дневник твоей жизни, в которой ты никогда не жил. Хроники твоего собственного безумия, написанные с натуры, с которой ты никогда не позировал. Ритуал продолжался. Наблюдение. Честер узнал распорядок дня Майка Шиноды с точностью до минуты, как серийный убийца узнает расписание своей жертвы. Только он не хотел его убивать. Он хотел... чего? Он и сам не знал. Но наблюдение было формой обладания. На расстоянии. 7:30 – Майк выходит из своей квартиры в том самом сером доме с арками во дворе. Он не выглядел выспавшимся. Он выглядел так, будто только что закончил бодрствовать. В руках – папка с бумагами, а может, с холстами. 8:05– он заходил в одно и то же кафе «У Ангела». Ангел на вывеске был без головы. Ирония. Майк пил кофе. Всегда один. Иногда что-то рисовал в блокноте. Честеру казалось, что он рисует его, Честера, который в этот момент давился слюной за углом. 10:00– студия. Старое здание фабрики, переделанное под мастерские. Окно на третьем этаже. Честер сидел на лавочке в сквере напротив и курил. Он видел, как там, в окне, мелькала тень. Рука. Силуэт. Иногда Майк подходил к окну и смотрел в небо. Честер замирал, боясь пошевелиться. Смотрит на меня. Чувствует. 18:30– Майк выходил из студии. Иногда с друзьями. Худые, задумчивые ребята, не похожие на торчков с районов. Они смеялись над чем-то своим. Честер ненавидел их смех. Это был смех на чужом языке, который он не понимал. 23:00– свет в квартире Майка гас. И так день за днем. Честер стал тенью Майка. Его отражением в кривом зеркале. Он знал, какую куртку Майк наденет в дождь (зеленую армейскую), какие кроссовки он предпочитает (поношенные, черные), как он поправляет волосы, когда дует ветер. Феникс как-то спросил, выдергивая его из транса: —Ну и что ты, блядь, имеешь от этого? Сидишь, трясесь, как наркоман перед приходом дилера. Только дилер-то твой ничего тебе не продает и не колет. Он тебя даже в глаза не видит. — Заткнись, — сипел Честер. — Ты ничего не понимаешь. А понимал он вот что: это сталкерство стало его новой дозой. Предвкушение. Ожидание. Момент, когда Майк выходил из подъезда, был для Честера как удар по вене. Резкий, болезненный, но такой живой. Но потом пришло осознание. Озарение, блядь. Как молоток по яйцам. Он сидел на своей лавочке в сквере, жуя пресную булку, и смотрел, как Майк в сотый раз выходит из кафе «У Ангела». И тут его осенило. Он, Честер, стал потребителем. Потребителем образа Майка Шиноды. Он подсел на него, как на наркотик. Он потреблял его расписание, его привычки, его искусство. Он был фанатом. Фанатом самого себя, переработанного кем-то другим. И это было хуже, чем любая химия. Химия – она хоть осязаема. Ты чувствуешь укол, ты чувствуешь вкус дыма, ты чувствуешь, как тело отключается. А здесь что? Здесь ничего. Только картинка. Только тень. Он поймал себя на том, что пытался вспомнить запах Майка. И не мог. Он представлял, как тот пахнет. Кофе? Маслом? Краской? Потом? Он не знал. Его галлюцинации были насыщеннее. В них был тактильный контакт. В них Майк касался его плеча, и оставался ожог. В них он чувствовал его дыхание. А в реальности? В реальности был пиксельный призрак. Набор привычек. Расписание. «Заебал, блядь, в галлюцинациях мне приходить», — подумал Честер с внезапной, ясной как стекло злостью. — «Еще хуета какая-то. Не потрогать, не пощупать, не понюхать». Он хочет настоящего. Не картинку в окне. Не пиксели на экране. Не портреты, на которых он изображен более реальным, чем в жизни. Он хочет Майка. Настоящего. Из плоти. Крови. Костей. Того, кто пахнет краской и кофе. Того, чью кожу можно пощупать. Чью куртку можно помять. Чей голос можно услышать не в голове, а ушами. Вот это тебе, блядь, не наркотики. Наркотики – это побег. А это... это наоборот. Это прорыв. Прорыв к чему-то настоящему. К кому-то настоящему. Майка Шиноду еще нужно ощутить всеми фибрами души. Всеми рецепторами. Не только глазами. А всем нутром. Почувствовать его вес в реальности. Услышать, как он скрипит зубами. Уловить запах его пота. Честер встал с лавочки. Его больше не трясло. Внутри все застыло, стало холодным и твердым, как лед. Решение. Хватит быть тенью. Хватит быть потребителем. Хватит быть музой, которая сходит с ума в одиночестве. Он посмотрел на окно студии на третьем этаже. Там мелькала тень. Рука. Кисть. — Жди, Майк, — тихо сказал Честер. Его губы растянулись в подобие улыбки, но это было нечто другое. Оскал. — Я уже в пути. Сейчас мы познакомимся по-настоящему. Без этих ебучих галлюцинаций. Решение – это такая хуйня, которая приходит к тебе не тогда, когда ты её ищешь, а тогда, когда ты уже на краю. Край Честера был липким, засаленным и пахнет перегаром и отчаянием. Идея пришла к нему не как озарение, а как последний, отчаянный пердеж организма, который больше не может переваривать эту кашу из галлюцинаций, слежки и мастурбации на чужие портреты. Он не пошёл. Он попёрся. Это разные вещи. Идёшь – ты обдумываешь маршрут, ты смотришь по сторонам, ты существуешь в контексте улицы. А когда прёшься – улица становится размытым фоном, пятном, через которое ты продираешься к своей цели, как нож через плоть. Он не видел лиц, не слышал машин. Он видел только точку на карте – эту ёбаную студию в здании бывшей фабрики. Лестница пахла старой пылью, маслом и краской. Запах Майка. Теоретически. Потому что Честер уже накрутил себя до состояния, когда он мог учуять этот запах за километр, как акула кровь. Его сердце колотилось не как орган любви или страха, а как отбойный молоток, долбящийся изнутри по рёбрам, требуя выпустить его наружу, к источнику его безумия. Дверь. Простая, серая, с табличкой «307. Шинода». Вот оно. Место, где его безумие материализовалось в красках и линиях. Честер не стал звонить. Звонок – это для цивильных. Для тех, кто договаривается. Он был ниже это. Он был по ту сторону звонка. Он взялся за ручку и нажал. Дверь поддалась. И вот он. Ангарного типа помещение, залитое вечерним светом из огромных окон. Воздух густой, как суп, – запах скипидара, масляной краски, древесины и кофе. Повсюду холсты, стоящие к стенам, развешанные работы, столы, заваленные банками, кистями, скетчбуками. И в центре этого творческого хаоса – он. Майк Шинода. Он стоял спиной, рассматривая только что законченный холст. Тот самый, с синеватыми следами пальцев на шее Честера. Он был в заляпанных краской штанах и старой футболке, на которой угадывался призрачный лик какого-то панк-рокера. Честер сделал шаг внутрь. Скрипнула половица. Майк обернулся. И вот они. Глаза в глаза. Не через окно, не через толпу, не через экран ноутбука. В упор. На расстоянии вытянутой руки. И Честер, не дав Майку раскрыть рот, выпалил. Выдавил из себя всё, что копилось неделями, как гнойник, который наконец лопнул. — Привет! — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине студии. — Ты мне в галлюцинациях виделся. Понимаешь? Я тебя, блядь, в химических туманах своих лицезрел. Ты там такой важный гость был. Постоянный. Майк не шевелился. Его лицо было маской. Не испуга, не удивления. Глубокой, непроницаемой концентрации. Как будто он изучал неожиданно возникший перед ним природный феномен. Новый вид гриба или пришельца. — Вот, бля, — продолжал Честер, чувствуя, как слова вылетают из него без его воли, как рвота, — я из-за тебя места не находил. Носился по дому, как горилла в клетке. Потом, наоборот, лежал пластом, думал об Австралии, нахуй. О кенгуру. О том, как бы туда свалиться. Потому что здесь, блядь, ты. Ты в моей башке поселился и квартплату не платишь. Хуяк – и мой друг тебя нашёл. По твоим, блядь, портретам. По этим твоим картинам, где я, блядь, худее и безумнее, чем на самом деле. Это как, а? Ты меня видишь таким? Таким, каким я себя в самом страшном бреду представляю? Он замолчал, переводя дух. Грудь ходила ходуном. Он ждал. Ждал, что Майк скажет «псих», что позвонит в полицию, что закричит. Но Майк не сделал ничего из этого. Он медленно, очень медленно перевёл взгляд с Честера на только что написанный портрет. Потом обратно на Честера. Его глаза сузились. В них не было страха. Было… узнавание? Не такое, каким узнают старого друга. А такое, каким археолог узнаёт давно разыскиваемую реликвию. С оттенком триумфа и жутковатого любопытства. — Ух ты, ебать, — тихо, почти про себя, выдохнул Майк. Его голос был ниже, чем представлял Честер. И спокойнее. — Ух ты, ебать. Он сделал шаг вперёд. Честер инстинктивно отступил на шаг, упёршись спиной в дверной косяк. Майк подошёл ближе. Он был чуть выше Честера, но его присутствие заполнило всё пространство. Он не смотрел Честеру в глаза. Он изучал его. Как объект. Он смотрел на его всклокоченные волосы, на тени под глазами, на дрожащие руки, на кадык, который нервно двигался на его худой шее. — Я… я думал, ты не настоящий, — снова заговорил Честер, но уже тише, сбито. — Думал, я окончательно ебанулся. Что ты просто… продукт моей ебнувшей головы. Майк медленно поднял руку. Честер замер, ожидая удара или толчка. Но Майк просто провёл пальцами в сантиметре от его щеки, не касаясь. Следя за линией скулы. — А ты настоящий, — прошептал Майк, и в его голосе прозвучало что-то вроде благоговения. — Совершенно… материальный. Плоть и кровь. И боль. Всё, как на картинах. Только… живее. Он наконец посмотрел Честеру прямо в глаза. И в этом взгляде не было ни капли того, чего ожидал Честер – ни отвращения, ни страха, ни жалости. В этом взгляде был голод. Ненасытный, художественный, почти духовный голод. — Ты… ты меня рисовал, — выдавил Честер. — Откуда? Как? Майк слабо улыбнулся. Это была недобрая улыбка. — Ты приходил, — просто сказал он. — Ко мне. В студию. По ночам. Стоял там, в углу. Молчал. А утром я просыпался и рисовал. Думал, ты призрак. Муза-призрак. А ты, выходит, настоящий. Настоящий сумасшедший. Они стояли друг напротив друга, два полюса одного безумия. Один, который видел призраков и думал, что это галлюцинации. Другой, который видел галлюцинации и думал, что это призраки. И оба оказались правы, и оба оказались неправы с самого начала. Честер сглотнул. Ком в горле был размером с кулак. — И что теперь? — хрипло спросил он. Майк посмотрел на него с тем же нечитаемым, сосредоточенным выражением ебала. — А теперь, — сказал он, поворачиваясь к мольберту и беря в руки угольный карандаш, — не двигайся. У тебя идеальное освещение. И наконец-то правильное выражение лица. Настоящий ужас. Настоящее смятение. Никакая галлюцинация не сравнится. Итак, они застыли. Два экземпляра одного и того же вида безумия, только с разных концов лаборатории. Честер - продукт распада, химический отход, который вдруг обрёл сознание и приполз к своему создателю. Майк – создатель, который думал, что лепит свои химеры из воздуха и паранойи, а оказалось, что у его монстра есть паспорт, имя и потребность задавать идиотские вопросы. «И что теперь?» Этот вопрос повис в воздухе, смешавшись с запахом скипидара. Это был не философский вопрос. Это был вопрос практический, как инструкция к микроволновке. Что теперь делать с этим фактом – мы оба реальны, и твое безумие материально, а мое – осязаемо. Майк повернулся к мольберту. Это был его ответ. Его язык. Его способ коммуникации с миром, который заключался в том, чтобы этот мир насильно переводить на холст. «Не двигайся. У тебя идеальное освещение». И Честер… замер. Он, который неделями не мог усидеть на месте, который металился по комнате, как рак в аквариуме, который не находил себе места ни в наркотическом угаре, ни в ломке, ни в ступоре – он встал по стойке «смирно». Потому что это был приказ. Потому что его наконец-то увидели. Не как помеху, не как торчка, не как галлюцинацию. А как объект искусства. Это было лучше, чем ничего. Это было признание его существования на каком-то, хоть и ебанутом, но уровне. Майк работал. Угольный карандаш скрипел по грубой бумаге. Быстро, яростно. Он не смотрел на Честера как на человека. Он смотрел на него как на набор линий, теней, изломов. Он поглощал его взглядом, переваривал и выплевывал на бумагу. Его глаза были радарами, сканирующими каждую пору, каждую морщинку, каждый признак истощения. А Честер стоял. И чувствовал себя идиотом. И богом. И жертвой. И соучастником. Его жизнь превратилась в позу. Его боль – в эстетику. Его безумие – в сюжет. — Ты… ты действительно видел меня? По ночам? — просипел он, боясь пошевелить губами. — Видел, — отрывисто бросил Майк, не отрываясь от рисунка. — Стоял в углу. Молчал. Как призрак. Я думал, я схожу с ума от работы. Оказалось – нет. Просто ты настоящий призрак. — Я не призрак, блядь, — хрипло сказал Честер. — Я из плоти. Я… я могу тебя тронуть. Он сказал это безотчетно. Потому что это была единственная мысль, которая крутилась в его выжженном мозгу все эти недели. Потрогать. Ощутить. Доказать. Майк на секунду остановился. Карандаш замер в воздухе. Он поднял на Честера взгляд. Тот самый взгляд. Глубокий, темный, видящий насквозь. — Докажи, — тихо сказал Майк. Это не было приглашением. Это был вызов. Как вызов на дуэль. Докажи, что ты не мираж. Докажи, что я не сумасшедший. Докажи, что это все по-настоящему. Честер сделал шаг. Потом еще один. Он подошел так близко, что мог разглядеть краску под ногтями Майка. Мог почувствовать исходящее от него тепло. Он медленно, будто боясь спугнуть дикое животное, поднял руку. Его пальцы дрожали. Ломка, нервы, адреналин – все смешалось в один сплошной тремор. Он коснулся тыльной стороны ладони Майка. Кожи. Настоящей, теплой, живой кожи. И мир не рухнул. Лампочка не перегорела. Его не вырвало и не бросило в конвульсиях. Он почувствовал. Тепло. Твердость костей под кожей. Шероховатость от красок и растворителей. Майк не отдернул руку. Он выдохнул. Длинно. И этот выдох был похож на падение стены. Стены, которую он годами строил между собой и миром, который был слишком хаотичным, слишком неидеальным, слишком человечным. — Настоящий, — снова прошептал Майк, но теперь это звучало как откровение. Как молитва. Их взгляды сцепились. И в этих взглядах было все: недели слежки, бессонные ночи, галлюцинации, которые оказались правдой, портреты, которые оказались пророчествами. Была ярость – за украденный покой. Была благодарность – за то, что ты не один в своем сумасшествии. Было отчаяние – потому что они оба не знали, что делать дальше. И было любопытство. Ненасытное, всепоглощающее. Честер не помнил, кто начал. Может, это был он, потянувшись к нему. Может, это был Майк, уронив карандаш и схватив его за куртку. Это было не плавно. Это было не красиво. Это было столкновение. Авария. Их губы встретились. Это был не поцелуй в романтическом смысле. Это был акт проверки реальности. Как укусить себя за руку во сне. Губы Майка были сухими. У Честера – потрескавшимися. Пахло от него кофе и сигаретами. От Честера – перегаром и потом. И это было отвратительно. И это было прекрасно. Потому что это было на 100% реально. Никакой мистики. Никаких галлюцинаций. Два тела. Два рта. Два сбившихся дыхания. Жестко. Некрасиво. С зубом, который больно задел за губу, и слюной, которая была липкой и чужой. Они разъединились так же внезапно, как и столкнулись. Стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга с выражением дикого недоумения на лицах. Как два боксера после нокаута, которые не понимают, почему они вдруг обнимаются. — Блядь, — выдохнул Честер. Его губы горели. — Ага, — согласился Майк. Он провел рукой по лицу, оставляя на щеке темную полосу от угля. Этот поцелуй ничего не решил. Он не был признанием в любви. Он не был началом романа. Он был точкой слияния. Местом, где безумие одного подтвердило безумие другого. Где наблюдатель и наблюдаемый слились в одно целое. Где муза перестала быть призраком и стала плотью. Они нашли друг друга. Не так, как находят родственную душу. А как находят недостающую деталь от пазла, который все это время собирали в одиночку. Деталь, которая идеально подходит, но от этого картина становится не красивее, а только страннее и страшнее. Майк посмотрел на незаконченный рисунок. Потом на Честера. — Теперь садись, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не требовательность, а что-то вроде усталой покорности. — Новый ракурс. Новое выражение. Теперь у тебя… другие глаза. Честер сел на предложенный табурет. Он больше не дрожал. Внутри него воцарилась непривычная, оглушительная тишина. Галлюцинации отступили. Наваждение рассеялось. Осталась только усталость. И странное, непонятное чувство, что он, наконец, пришел туда, куда так долго шел. Даже не зная адреса. Они были реальны. Оба. И этот факт был одновременно самым ужасным и самым обнадеживающим открытием в их жизни. Теперь предстояло выяснить, что с этим фактом делать. Но это было уже завтра. А сегодня… сегодня была только тишина, скрип карандаша по бумаге и странный, солоноватый привкус чужой крови и общих галлюцинаций на губах. Вечер в студии Майка стал для Честера чем-то вроде выхода из матрицы. Только вместо стерильного белого пространства с голыми задницами роботов — хаос красок, запах скипидара и парень, который смотрел на него не как на проблему или дозу, а как на… загадку. Изъятую из контекста. Они не говорили много. Говорили линии. Говорили касания. Говорили эти несколько неуклюжих, но на этот раз уже не случайных поцелуев. Они были другим видом коммуникации. Не «передай соль» или «где деньги, блядь?», а «ты настоящий?», «и ты настоящий?», «и что, блядь, нам теперь с этим делать?». Когда Честер вышел на улицу, город встретил его по-другому. Фары машин были не слепящими прожекторами, а гирляндами. Воздух не вонял блевотиной и бензином, а пах… просто ночью. Холодной, свежей, почти чистой. Он шел и чувствовал под ногами асфальт. Настоящий. Твердый. Каждый мускул в его теле, обычно скрученный в тугой узел ожидания и боли, был расслаблен. Он не летел, не плыл, не тащился. Он просто шел. И в его груди было странное, забытое, почти подозрительное чувство. Счастье. Да, блядь. Вот так вот. Просто и без затей. Абсолютное, идиотское, немотивированное счастье. Не кайф от вещества, который всегда с примесью страха и грядущего отката. А тихая, уверенная радость от того, что ты существуешь, и кто-то другой это подтвердил. Другой, кто не Феникс. Не часть этого болота. Он зашел в подъезд, и запах плесени и мочи его почти не достал. Он поднялся по лестнице, и его ноги не были ватными. Он открыл дверь в коммуналку, и волна знакомого марева - перегар, химическая сладость, пыль, нищета — ударила ему в лицо, но не повалила с ног. Феникс сидел на кухне, склонившись над своей очередной адской лабораторией. Он поднял глаза и тут же все понял. Он был как старый, замызганный радар, настроенный на одну-единственную частоту — частоту Честера. Он видел его в ломке, в ступоре, в ярости, в бреду. А сейчас он увидел… спокойствие. Почти умиротворение. И для Феникса это было тревожней любой галлюцинации. — Ну что, настрелялся со своим художником? — хмыкнул он, откладывая пробирку. Честер только покачал головой, глупо улыбаясь. Он не хотел говорить. Не хотел профанировать это чувство, переводя его в убогие слова их с Фениксом языка: «норм тусовка», «зашло», «отпустило». Но тело, эта предательская биомасса, помнило свои старые, грязные привычки. Пока его мозг парил в эмпайреях осмысленности, его клетки, его нейроны, его химия начали тихий, настойчивый бунт. Они десятилетиями питались ядом. Они требовали свою норму. Чистый эндорфин, пришедший от человеческого контакта, был для них диетическим, непонятным продуктом. Им нужен был их привычный фастфуд. Их отрава. Сначала задрожали пальцы. Потом подкосились ноги. Честер прислонился к косяку, и улыбка сползла с его лица, как маска. Волна жара, потом холода. Спазм в желудке. Ломка, которую он не чувствовал все эти часы в студии, вернулась. Не просто вернулась, а набросилась на него с утроенной силой, как ревнивая любовница, которую он посмел забыть. — Опа, — констатировал Феникс без особого удивления. — А вот и наш старый друг. Мистер Отходняк. Честер попытался дышать глубже, сжать кулаки, думать о Майке. О его руках. О его губах. О тишине в студии. Но эти образы начали расплываться, затягиваться липкой, серой пеленой. Единственным четким образом стала необходимость. Физиологическая, животная, унизительная необходимость. Феникс наблюдал за этой трансформацией с профессиональным интересом. Он видел, как друга выворачивает наизнанку. Он вздохнул, почесал затылок и встал. Ритуал. Всегда один и тот же ритуал. — Ладно, братан, не парься. Сейчас всё будет чики-пуки. Он достал косяк, уже скрученный, жирный, смердящий его фирменной, адской смесью. Он чиркнул зажигалкой. Пламя осветило его уставшее, циничное лицо. Он сделал глубокую, протяжную затяжку. Дым заполнил его легкие, а потом, как по команде, он шагнул к Честеру. Честер отшатнулся. Впервые. Инстинктивно. Где-то в глубине, под накатывающей волной ломки, шевельнулось что-то новое. Протест. — Не… — попытался он сказать. Но Феникс уже был рядом. Он взял Честера за затылок — жест не нежный, а функциональный, как у ветеринара, дающего таблетку собаке. Его глаза были пусты. Это была просто процедура. Гигиена. Как почистить зубы. — Тихо, Чез. Ты знаешь, что делать. И Честер… подчинился. Его тело, его зависимость, его старые нейронные пути оказались сильнее того хрупкого ростка чего-то нового. Он открыл рот. Феникс прижался своими губами к его губам. Это не было поцелуем. Это был акт искусственного дыхания. Только вместо воздуха — густой, едкий, знакомый до тошноты дым. Феникс выдохнул. Дым ворвался в легкие Честера, как оккупант. Он заполнил пустоту, обжег, затуманил сознание. Феникс отошел, вытер рот тыльной стороной ладони. — Ну вот. Порядок. Честер стоял, кашляя, чувствуя, как яд разливается по его кровотоку, гася пожар ломки. Мышечные спазмы ослабевали. Дрожь утихала. Тело расслаблялось, погружаясь в химическую анестезию. Должен был прийти кайф. Облегчение. Но… Но не пришло. Вместо этого пришло другое. Четкое, ледяное, пронзительное. Чувство предательства. Он только что целовался с Майком. По-настоящему. Глупо, неловко, но честно. А теперь… а теперь он только что целовался с Фениксом. Точнее, участвовал в этом мерзком, бездушном ритуале передачи яда. И второй «поцелуй» мгновенно обесценил первый. Сделал его грязным. Фейком. Он предал Майка. Предал ту тишину, то тепло, тот кусочек другой, чистой реальности, который он только-только нашел. Он променял его на эту вонючую, липкую химическую вату, которую Феникс вдул ему в глотку. Это было глупо! Это было иррационально! Майк даже не знал бы, в чем дело. Но Честер знал. Он чувствовал это на клеточном уровне. Он осквернил что-то хрупкое и новое чем-то старым и прогнившим. Феникс, видя его странное выражение лица, хмыкнул: —Чего уставился? Отходняк прошел? Или опять своего художника вспомнил? Честер не ответил. Он повернулся и пошел в комнату, к своему дивану-черной дыре. Химическое спокойствие разливалось по его телу, но внутри была пустота, куда более страшная, чем любая ломка. Он лег, уставившись в потолок. Трещина-карта снова была просто трещиной. Он был спасен. Он был обезболен. Но он был предателем. И самая жуткая ирония заключалась в том, что единственный человек, который мог бы его сейчас понять — это Майк. Тот, кого он только что предал. А сказать ему об этом он не мог. Потому что как, блядь, объяснить, что твой лучший друг вдувает в тебя дым через поцелуй, и что после этого тебе кажется, что ты изменил своему… своему чему? Своему художнику? Своему спасителю? Своей галлюцинации, которая оказалась реальнее всего остального? Он закрыл глаза. Внутри было тихо. Не потому, что наступил покой. А потому, что его новое, едва родившееся счастье лежало там, пристреленное им же самим, и не издавало ни звука.