Medicine Man

С Бэкджином никогда было не повеселиться. После просмотра какой-нибудь киношки Хумину всегда хотелось что-нибудь вытворить - например поподглядывать через бинокль за соседскими девчонками в окнах, какие у них там правила на пижамных вечеринках? Но На Бэкджин всегда отбрыкивался и хотел либо учиться, либо что угодно, но только не то, чего хотел Баку, поэтому к четырнадцати годам они ни разу не сыграли ни в бутылочку, ни в семь райских минут в шкафу, ни даже в правду или действие дольше одного раунда. Бэкджин всегда выбирал правду, а на выполнение действий смотреть неинтересно, потому что он все делал как робот, и даже смеяться было неловко. Недостаток стимуляции мозга и члена в подростковом возрасте вылился во что-то такое, во взрослого Бэкджина, который удовольствие получает только садомазохистское и только от насилия. Ну и еще от того, что у него где-то там на полке однажды будет стоять идеальная корочка, наверное, выстраданная во имя родительского «молодец» безвозмездно. Ну не дебил? Если взглянуть на жизнь На Бэкджина в миниатюре, как рисунки на полях тетради, которые начинают оживать, если очень быстро перелистывать страницы, то он напоминает итог какого-нибудь извращенского эксперимента. Вроде Маугли двадцать первого века, но если бы ребенка вырастили не дикие звери, а маргиналы под личиной цивилизованных людей. В принципе все так и было. Если добавить к этому единственную социализацию и ту в лице Баку, то получается совсем ядреная смесь. Поперек гороскопа одного из них начертано «светлый ум» и «талантище». У другого – «безнадежный экземпляр». Оба – выдающиеся образчики для учебника истории ближайшего будущего. Пособие о том, как не надо. Предупреждение всех отцов и матерей о том, что бывает, если ошибаться, ошибаться и снова ошибаться. Тут средняя школа передает привет, навевая приятные воспоминания о запланированных опозданиях и сладких сончасах лицом в парту. Бэкджин, опять же, таких воспоминаний с Баку не разделял. Если так посмотреть, общего у них вообще было мало. Пак Хумин вырос неотесанным пуделем со сколотыми из-за драк зубами, а На Бэкджин всегда был аккуратен. Если шла кровь, то у него был заготовлен платочек в нагрудном кармане, а Баку всегда выковыривал засохшие струпья крови из носа ногтями и сморкался в раковину, зажав одну ноздрю. Договоренность: твои пропуски банных дней, твои брекеты, твоя нелюбовь к дезодорантам, твой кариес – они никогда не разлучат нас с тобой, пусть даже не стараются. Жребий мириться с чем-либо чаще всего, конечно, перепадал Бэкджину, но и Хумину тоже пришлось несладко, когда брекеты все-таки случились. О чем-то таком он думал, когда между ними встала больничная койка. Даже несмотря на явное неперемирие Баку пересрал так, как будто ему мозги отшибло, и последние несколько лет под шумок вымели из памяти обстоятельства. По крайней мере он выжил и не отъехал в кому, как некоторые, о ком Баку слышал. Бэкджин выжил – немного забыл, как ходить, но это было делом исправимым, плоховато воротил языком первые несколько дней из-за того, как сильно его отмудохали по голове, и еще всю левую руку ему запаковали в гипс, который можно было прикольно разрисовывать, пока он спит. Бэкджин выжил, что значило: все его проебы по мелочи аннулировались, а те, что посерьезнее и особо тяжкие – оставались в состоянии заморозки на неопределенный срок, пока не поправится. Ласковее он не стал, хотя обычно пациенты в его положении добрели и смирели, потому что знали, что так получится оттянуть момент, когда уже придется огребать. Хумин покорности и не ждал, но часть его надеялась. На что-то. «Хумин-а, помой меня». «Хумин-а, переодень меня». Хотя бы: «Хумин-а, дай мне трубочку». Или: «подержи стакан». Хер там. Только молчанка, из-за которой Баку чувствовал себя уебком еще больше, как будто это он чуть не отправил самого друга детства на тот свет. Как будто выхаживал Бэкджина из тупого «надо», а не первобытного страха потерять, как было на самом деле, но Бэкджину об этом знать необязательно. Пусть думает, что Хумину заплатили его родители за ежедневное дежурство в палате. И за переезд в хоромы Бэкджина, когда его перевели на амбулаторное лечение, тоже. Где-то же Хумин брал деньги на все чужие неозвученные капризы, о которых, как ему казалось, Бэкджин сообщал ему движениями глаз, точно паралитик перед смертью, которому почему-то хотелось не, ну, посмотреть там стриптиз, а всего лишь хлебнуть воды. – Открой окно, душно, – впервые за последние несколько недель решает заговорить Бэкджин. До этого его голос Хумин слышал только из коридора, сидя под дверями процедурного кабинета. В честь этого Баку кастомит ему не только гипс, но и коляску, в которой того надо возить. Рисует баллончиком заячьи уши на спинке, которые Бэкджин не увидит, пока не встанет на ноги. Окно на радостях остается закрытым, и Бэкджин умирает от жары. Счетчик молчанки обнуляется. Из чувства вины Баку прямо перед ним обжирается соусом табаско. Еще через несколько недель он получше знакомится с неким Сондже. Хумин ревностно следит за ними, чтобы Бэкджин разговаривал с Сондже не больше, чем с ним. Не смеялся – потому что Хумин уже запланировал в награду себе целый морковный торт и свечу, которую задует, желая слышать это каждый день. Не сосался. Сондже считывает намек и тянется к Бэкджину, как к спящей красавице, после того как его наконец-то вырубило посреди чужого монолога от скуки. Получает от Баку в жбан, и проваливает на тумаковом топливе с рассеченным лбом. На следующий день они пиздятся по-настоящему, выкручивая запястья и отбивая друг другу плечевые суставы. Потом Баку случайно ложится на свежий синяк, и Бэкджин смеется. Сондже теперь руководит всем этим корытом под названием «Союз». Зазывает Бэкджина обратно, как мальчика на побегушках, обещая никаких избиений целый месяц! После вступления на пост. Бэкджин шлет его ко всем чертям, одним выразительным взглядом обращая внимание на свою замотанную голову. И на разрисованный гипс. И на коляску, припаркованную в углу комнаты. Да что этот Сондже вообще забыл у него в гостях, бля. – А что тут? – он заглядывает за спинку коляски. – Так, давай, – Баку подгоняет его в сторону двери сначала тычками под лопатками по синякам, которые сам же ему оставил, а потом подсрачниками, – выметайся. Превентивные меры защиты от неожиданных разоблачений. Ничто не должно подвергать маленькие радости Баку риску – Бэкджин и так уже наверное считает дни до выздоровления руки, чтобы снова разбить себе кость на осколки об чужую черепушку. Пока что их мальчиком на побегушках становится только Сондже, потому что Хумин дает ему деньги, и он покупает морковный торт, который они какого-то едят вместе, хотя предназначался он только Хумину. На Бэкджин воздерживается от одного куска, потом второго, потом третьего. Сондже обстреливает их обоих пулеметной очередью шариков из мастики, а потом снова катится через порог и вниз по лестнице – хлоп, хлоп, хлоп, пока не цепляется кроссовком за перекладину перил к невезению Баку. Морковный торт он доедает один. Это все очень весело, если не вспоминать былых обид, но если воспоминания застают в неподходящий момент, например, когда Хумин укрывает и подтыкает его одеялом или заботливо убирает остатки морковного торта в холодильник, то становится неприятно. Бэкджин чутко ощущает эту смену настроений – таким тяжелым воздух не становится даже во время визитов Сондже. – О чем ты думаешь? – спрашивает Бэкджин. Он задает этот вопрос в первый раз, но Баку кажется, что он звучит в этих стенах каждый сраный день. Хумин не может ответить – сам не знает, о чем точно. О чем-то нехорошем. Хуже, чем Сондже и его выходки. Чем то, что ему хватает наглости подластиться к Бэкджину, как кошка в течке, а Баку – до сих пор нет. О том, что все, что сейчас происходит, рано или поздно закончится. А потом они вернутся к своей вражде. Или вот сделают вид, что все нормально – и это, может быть, даже не самый худший вариант, который способен сыграть как надо, но только Сондже им с удовольствием напомнит о том, в чем тут беда. Его об этом даже просить не надо. – Да заколебешь, – говорит Хумин, – ничего. Все, ниче. Пей. И подсовывает ему стакан. У На Бэкджина виноватое выражение лица. Все он понимает. Возможно, думает об этом даже чаще, чем Баку, и совесть его мучает сильнее, и «???» в мыслях ощущается не как легкое постукивание молоточком по коленке, а как долбежка прямо по башке. Из них всех не страдает только Сондже. Подворовывает себе дольки апельсинов, которые Хумин чистит для Бэкджина. Подворовывает вообще все – внимание, время. Место на кровати, когда они засыпают втроем, и Баку приходится толкаться, чтобы уместиться на краю хоть как-то.