Глава 5
19 августа 2025 г., 18:06
Энт Декер
Меня сегодня не тянуло в зал. Я немного потягал железо, но так и не поймал ритм. Дома меня ждет диван, который так и манит, и я жду не дождусь, когда свалю отсюда. Неделя была дерьмовая, и я готов к ее завершению.
Обычно я тренируюсь после игры, чтобы дать парням время помыться и исчезнуть с глаз долой, но сегодня у меня нет на это времени.
По личным причинам я стараюсь проводить поменьше времени рядом с голыми товарищами по команде. Мне ни к чему регулярно глазеть на их обнаженные тела. Конечно, мы команда, и некоторые из них очень даже ничего, но формально они мои коллеги. Мы работаем вместе. Каково бы вам было, если бы вы регулярно видели своих коллег в чем мать родила?
«О, тебе бы это понравилось, да? Маленький извращенец».
А если ты скрытый гей, который изо всех сил пытается это скрывать? М-м? Как насчет такого?
Я понимаю, какую ошибку совершил, как только захожу в раздевалку. Робби Макгвайер стоит спиной к остальным, наклонившись, и снимает свои компрессионные лосины. Он медленно выпрямляется. Мучительно медленно, каждый позвонок щелкает, вставая на место. По его спине тянется глубокая, блестящая от пота бороздка. Кожа загорелая, спина и ноги — темно-золотистого оттенка, который я ошибочно принял за результат злоупотребления солярием или чего-то столь же тщеславного. Но нет. Цвет его спины и ног плавно переходит в ягодицы и дальше, прямо до ложбинки между ними.
Он двигается легко, словно без единой заботы на свете, складывая вещи в спортивную сумку и собирая туалетные принадлежности. Боди что-то ему говорит. Видимо, что-то смешное, потому что Макгвайер слегка поворачивается и разражается смехом, от которого сотрясается его грудь. Его губы растягиваются, обнажая ослепительно белую улыбку, которая оставляет ямочку на щеке, ближайшей ко мне. Он заводит руку назад, засовывает два пальца под одну из лямок своего обтягивающего белья, подтягивает его, поправляя так, чтобы оно аккуратно легло в подъягодичную складку. Он делает это, не прерывая разговора с Боди. Как будто это ничего не значит. Как будто иметь такую задницу — в порядке вещей. Как будто стоять посреди раздевалки с наглой рожей и в белье, впивающемся в задницу, — это вообще не проблема.
Я сажусь на свое место и достаю телефон из шкафчика. Твердо решаю сосредоточиться на экране и найти что-нибудь, что поднимет мне настроение. Просматриваю свежую статистику матча. В последнее время это творит чудеса с моим настроением.
Все в порядке. Неважно. Это всего лишь одна игра. Моя статистика за сезон в целом все равно лучше.
Я переключаю внимание на заголовки хоккейных сайтов, на которые часто захожу. Буквы плывут перед глазами, то фокусируясь, то расплываясь. Черно-белые столбцы цифр на экране. И тут же — насыщенные, чувственные оттенки кожи мелькают перед глазами, сбивая с толку.
Чертов Макгвайер не выходит из моего поля зрения. Слишком много кожи. Слишком много мышц.
Наконец он направляется в душ, с туалетными принадлежностями в руке и полотенцем через плечо. Он идет легкой, беззаботной походкой человека, довольного собой. Человека, который прекрасно знает, что у него чертовски широкие плечи и неоправданно узкие бедра. Человека, который знает, что при ходьбе на его ногах проступает рельеф, а все его тело излучает тепло.
Человека, который, я почти уверен, знает обо мне что-то, что я отчаянно пытаюсь скрыть.
Только вот и я о нем кое-что знаю.
Я снова читаю сообщение от Ладди и стискиваю зубы так сильно, что начинающаяся головная боль пульсирует в висках.
Ладди: «Макгвайер пригласил команду к себе на новоселье завтра».
Ладди: «Я не говорю, что ты обязан прийти, Декер. Дело твое, но я думаю, тебе стоит».
«Я думаю, тебе стоит»? Кого он, черт возьми, обманывает? Это то же самое, что сказать мне: «Ты обязан прийти». Может, даже хуже.
Я киплю от злости, когда подъезжаю к дому Макгвайера. Мне пришлось заехать в два винных магазина, чтобы найти подходящую бутылку вина — Château Angelus Hommage à Elisabeth Bouchet 2016 года. Она стоила мне целое состояние, но я не могу явиться на новоселье с пустыми руками и дешевую бутылку принести тоже не могу, потому что люди заметят. Все будут пялиться на меня, и не только чтобы проверить, не полезу ли я в драку с хозяином. Люди будут совать свои носы не в свое дело, наблюдая за каждым моим движением, чтобы понять, как я общаюсь с Макгвайером.
Ненавижу это дерьмо. Не могу поверить, что согласился прийти.
И все из-за этого чертовски милого Ладди.
Сам дом оказывается неожиданностью. Он находится в Бродмуре, на Тхиквуд Драйв — уютной, усаженной деревьями улице с величественными старыми домами. Это меньше чем в десяти минутах от моего дома. Деревья, которые еще не сбросили последние листья, полыхают оранжевым и красным по обеим сторонам дороги. Улица приятная, но дом Макгвайера, без сомнения, худший в радиусе двух миль, если не больше. Это дом в колониальном стиле, с облупившейся краской, крышей, требующей срочного ремонта, и крыльцом, на котором, судя по царапинам на досках, поселилась как минимум одна семья енотов или опоссумов.
Я звоню в дверь, и Боди впускает меня, вручая пиво еще до того, как я переступаю порог. Я улыбаюсь и благодарю его, хотя у меня есть четкое ощущение, что этот напиток скорее предназначен для того, чтобы меня успокоить, а не утолить жажду.
Внутри дом выглядит немного лучше. Потенциал у него хороший, но требуется ремонт. Прихожая от пола до потолка оклеена вычурными, устаревшими обоями с цветочным узором в оттенках болезненно-желтого и синего.
Головная боль, которую я, казалось, победил вчера, возвращается с удвоенной силой.
Коридор ведет в парадную столовую, отдельную гостиную и большую кухню-гостиную открытой планировки. В гостиной горит камин, у одной стены сложены коробки, и нет ни единого предмета мебели, кроме четырех табуреток у кухонной стойки.
Дети, жены и игроки сидят перед камином на расплющенных пустых коробках.
Макгвайер появляется передо мной с напитком в руке. На нем мешковатые джинсы, которые собираются гармошкой у щиколоток и так низко сидят на бедрах, что видна резинка трусов. Белые Calvin Klein, если вам интересно. Его футболка с длинными рукавами, свободного кроя, не совсем укороченная, но короче всего, что я когда-либо надел бы на людях. Она едва доходит до резинки его трусов. Она белоснежная и фактурная, словно из конопли или чего-то органического. Вырез глубокий, V-образный, доходящий до грудины, а на шее у него несколько слоев цепочек, которые выглядят так, будто их купили на отдыхе на Бали.
Он улыбается, словно знает, что красив, и кайфует от этого.
Я хочу домой.
Мне не стоило приходить. Я знал, что не хочу быть здесь. Нужно было просто сказать Ладди «нет». Это же наш выходной, ради бога. Это должен быть день отдыха, а не день «а ну-ка, поднимем себе давление».
Макгвайер едва заметно кивает мне и переключает внимание на стайку детей, следующих за ним. Один из них, старший сын Каца, указывает на меня и говорит: «Разве он не твой враг?»
— Не-а, — смеется Макгвайер, наклоняясь, чтобы шепнуть что-то ребенку на ухо. Что-то, что с моего места звучит точь-в-точь как: «Он мой заклятый соперник». Дети взрываются визгливым смехом и, как утята, следуют за Макгвайером на кухню.
Эмбер, жена Ладди, болтает на кухне с парой других жен. Как только Макгвайер подходит к ним, раздается какофония из «Робби это» и «Робби то», произносимых теми ласковыми тонами, которые обычно приберегают для щенков из приюта.
Кто-то просит блюдо, чтобы выложить партию куриных наггетсов, которые вот-вот будут готовы в духовке, и это заставляет Макгвайера рыться в коробках, спокойного как удав. Он вскрывает коробки, копается в них, а потом смеётся и снова ставит их друг на друга, ничего не найдя. Клянусь богом, я бы рвал на себе волосы, если бы принимал гостей в таком бардаке. Мне хватает стресса даже с топовым дизайнером интерьеров, клининговой службой и кейтерингом. А он тут — наслаждается жизнью, дом кишит людьми, и нет даже стула, чтобы им предложить.
— Простите, — говорит он, когда его поиски блюда заканчиваются неудачей, — просто не было времени всё распаковать.
Да ладно, Капитан Очевидность.
Раздаётся хор сочувственных «о-о-ох» и «а-а-ах».
— Дети! — говорит Эмбер. Кучка ребятишек замирает и смотрит на неё. Я их понимаю. У Эмбер добрая улыбка, но в ее челюсти чувствуется сталь. Это женщина, которая вырастила четырёх детей, всех мальчиков, и всех — воспитанными, так что можете не сомневаться: она знает, как заставить людей слушать. — Выстроились здесь. Сейчас мы распакуем Робби кухню.
За считанные минуты коробки вскрыты, и вещи распакованы с конвейерной точностью.
Макгвайер наблюдает, время от времени изумленно качая головой. Менее чем за двадцать минут всё, что было в коробках с надписью «Кухня», аккуратно разложено по местам. Парочка игроков начинает складывать коробки, но Макгвайер спасает несколько штук и склеивает их скотчем, сооружая одну гигантскую. Он хватает самых маленьких детей и сажает их внутрь, давая им пару пластиковых стаканчиков и бумажных салфеток для игры. И знаете что? Дети, матери, отцы — все ведут себя так, будто он только что изобрёл Рождество.
Звонок в дверь. Макгвайер потирает руки и кричит:
— Еда приехала!
Он исчезает и возвращается с горой коробок от пиццы и парой вёдер жареной курицы под мышкой.
Все ликуют, как будто идея заказать жирную еду на вынос — это самое оригинальное, что они когда-либо видели.
Бля. Ненавижу это место.
Съев пару кусков пиццы и допив свой напиток, я отправляюсь бродить по первому этажу. Я нахожу укромный уголок под лестницей и останавливаюсь там, чтобы собраться с мыслями. Некоторые могли бы назвать это «шпионством», и они были бы абсолютно неправы.
Но только потому, что я ненавижу слово «шпионить».
— Ты что-то ищешь? — Я узнаю Макгвайера, даже не оборачиваясь. Его гладкий, самодовольный голос бьет меня по затылку и вызывает реакцию, которая обычно возникает в ответ на угрозу или нападение.
Некоторые называют это «бей-беги-замри». Для меня это «бей-бей-бей».
Я поворачиваюсь к нему. Руки в карманах, плечи расслаблены, но в глазах — жёсткий блеск, который он обычно не позволяет себе показывать.
— Ты же знаешь, что можешь позволить себе мебель, да? — спрашиваю я, чтобы его спровоцировать.
Он вынимает руки из карманов, бессознательно потирая большой и указательный пальцы.
— Знаю. — Он делает паузу и блаженно улыбается. Эта милая улыбка почти застаёт меня врасплох. — Последний раз, когда я проверял, я зарабатывал на двадцать процентов больше тебя.
Моя ярость вспыхивает мгновенно. От нуля до ста меньше чем за три секунды. Я делаю шаг вперёд, тяжело и громко дыша. Он не моргает и не отступает. Вместо этого его правая рука дёргается, пальцы сжимаются в плотный кулак.
— Тебе повезло, что здесь женщины и дети, — говорит он, сохраняя спокойный тон. — Иначе у меня мог бы возникнуть соблазн устроить тебе взбучку, которую ты заслуживаешь.
Он мне устроит взбучку?
Он?
Он думает, что справится со мной?
Ох, блядь, мое давление только что взлетело до небес. Я знаю это. Я чувствую это — одышка, головная боль, учащённое сердцебиение — у меня все симптомы.
Я уложу этого парня на пол, если он не будет осторожен. Я врежу ему в лицо. Я разобью костяшки о его мягкие, полные губы. Разобью их в кровь. Буду смотреть, как он истекает кровью. Я порву эту тупую хлопковую футболку пополам. Сдерну её с его плеч. Укушу...
— Может, тебе еще выпить? — Макгвайер идеально выгибает бровь. Картина фальшивой невинности, если я когда-либо ее видел. Но глаза все еще полны угрозы. — У тебя такой жаждущий вид.
К тому времени, как я прихожу в себя настолько, чтобы больше не представлять угрозы для его жизни, в гостиной уже играет «Pumped Up Kicks» от Foster The People, и почти все в доме на ногах, танцуют так, будто забыли, что мы проигрывающая команда, что мы взрослые люди и что это не грёбаный дом студенческого братства.
Макгвайер в центре круга, бедра расслаблены, руки плавно скользят по бокам, пока он исполняет какой-то самовлюблённый танец-шарканье, который, видимо, должен выглядеть очаровательно. Он прикусывает нижнюю губу, глаза закрыты, танцует так, будто никто не смотрит, хотя прекрасно понимает, что все взгляды в комнате устремлены на него. И самое худшее — все взгляды действительно на нём. Все смотрят на его движения с восхищением, почти с поклонением.
Все, кроме моих, конечно.
Когда песня заканчивается, Макгвайер обходит комнату, уделяя минуту-другую каждому, независимо от пола или возраста, одаривая толикой своего внимания всех, чтобы каждый почувствовал себя самым особенным человеком на вечеринке.
И, поверьте мне, они это проглатывают. Каждый из них.
Ладди замечает меня, когда я направляюсь к двери, и подходит, пошатываясь. Он закидывает тяжёлую руку мне на плечо и притягивает ближе. Его веки отяжелели, и он выглядит более расслабленным, чем когда-либо за последние годы. Я знаю его четыре года и впервые вижу его не совсем трезвым.
— Я рад, что ты пришёл, Декер, — говорит он, его лицо слишком близко к моему. Он хлопает меня по спине, а затем внезапно становится серьёзным. — И не волнуйся, ладно… не волнуйся ни о чём. Всё будет хорошо. Вот увидишь. Всё буде-е-ет нор-маль-но, потому что...
Я его обрываю. Мне не нужно слышать остальное. Я прекрасно знаю, что он собирается сказать.
Всё будет хорошо… потому что здесь Робби Макгвайер.
Нахуй это. Я сваливаю.
На сегодня с меня хватит общения, спасибо большое.
Я ухожу и с облегчением вздыхаю, когда возвращаюсь домой и бросаюсь на диван. Я собираюсь расслабиться по полной. Я не сдвинусь с места следующие четыре или пять часов. Будем только я и мой телевизор. Телевизор с 84-дюймовым изогнутым экраном, который, кстати, я легко могу себе позволить, потому что, вопреки слухам, я зарабатываю на шестнадцать процентов меньше, чем Макгвайер, а не на двадцать.
Я переключаю каналы, ища что-нибудь бездумное, чтобы расслабить мозг. Но ничего не нахожу. Чёрт возьми, теперь у меня в голове застряла эта песня: «Pumped Up Kicks». Фу.
Макгвайер выглядел таким глупым, когда танцевал под неё. Он двигался так, будто изменял пространство вокруг себя, замедлял его, или искривлял, или что-то в этом роде. Это было неловко. Он постоянно делает это в своих соцсетях — не то чтобы я их часто проверял, но он постит так много, что это трудно пропустить. Алгоритм решает, что тебе может понравится, и пихает это тебе в глотку, хочешь ты того или нет. С этим мало что можно поделать.
Он выкладывает совершенно случайные отрывки, где он просто делает что-то очень обычное под мягкую, эмоциональную музыку. Использует фильтр, который делает видео зернистым, почти винтажным. Он двигается медленно, не спеша наливает кофе, или размешивает его, или что-то еще. Он создаёт напряжение, не глядя в камеру, и когда уверен, что зритель уже заинтригован, бросает в объектив пронзительный взгляд своих карих глаз. Он держит зрительный контакт несколько секунд — именно тогда он добавляет эффект замедленной съёмки — а затем улыбается. Его губы изгибаются в идеальную полуулыбку, фон вокруг него становится всё более размытым, и затем он наклоняется к камере и говорит что-то по-настоящему нелепое, вроде: «Жизнь прекрасна», — и заканчивает видео.
По идее, это должно быть искренним взглядом в его мир. Я почти слышу, как его пиарщики говорят: «Это способ установить связь, Робби, показать людям, кто ты на самом деле», но по факту это просто гигантская ловушка для привлечения внимания.
Я лучше умру, чем буду постить такое дерьмо.
Невероятно, но людям это нравится. Им это чертовски нравится. У него двенадцать миллионов подписчиков в TikTok, и большинство его видео набирают миллионы просмотров и тысячи комментариев. То, что люди пишут в комментариях, просто за гранью.
— Я с радостью рожу этому мужчине пятерых сыновей (а я сознательно выбрала жизнь без детей).
— Звоните 911. Мои яичники только что взорвались.
— Этот парень поставил мою менопаузу на паузу.
— Ты можешь делать со мной всё, что захочешь, Робби.
— Я люблю тебя, Робби.
— Проверь личку, Робби. Пожалуйста, я люблю тебя.
Это как авария на дороге. Ты знаешь, что не должен смотреть. Ты знаешь, что пожалеешь об этом и почувствуешь лёгкую тошноту, если посмотришь, но ты не можешь удержаться. Что бы ты ни делал, как бы себя ни уговаривал, ты не можешь не смотреть.
