Поэзия на льду/Poetry On Ice

      Энт Декер       В своё оправдание скажу: я знал, что идти в комнату Макгвайера — плохая идея. Знал, но был зол и выбит из колеи, и мне нужно было на ком-то сорваться. Я думал, просто немного его потреплю, может, потолкаю, чтобы успокоиться. Так, для острастки. Несильно. Не так, чтобы сделать ему больно. Просто чтобы эти красивые глаза вспыхнули и заставили меня почувствовать себя живым.       Я, блядь, даже не думал, что поцелую его.       Хотя то, что произошло, — полный пиздец, всё могло быть и хуже. Как бы там ни было, поцелуй с Макгвайером — это точно лучше, чем то, что я сделал бы с тем уёбком, который на меня напал, если бы не сдерживался изо всех сил. Всё произошло быстро, я этого не ожидал. Я даже не смотрел в его сторону. Я выходил из клуба с другом, Томми, когда группа пьяных гетеросексуальных мудаков начала отпускать в наш адрес гомофобные шуточки. Томми — мелкий, хрупкий парень с длинным языком, и хотя жизнь не раз пыталась научить его держать рот на замке, он так и не усвоил урок. Тот тип, который на него замахнулся, был агрессивным и здоровым. Плохое сочетание. Он стоял низко, вес распределен равномерно. Я понял ещё до удара, что он умеет бить, и знал, что Томми такого удара не выдержит.       Так что я заслонил его собой и принял удар на себя. Этот тип разбил мне губу и замахнулся снова. Второй удар едва задел меня, потому что я увернулся, но мой удар… о, он попал, будьте уверены. Он отправил этого уёбка на асфальт так, что у того слёзы из глаз брызнули, а из носа хлынула кровь. Нос был сломан, это точно. Сильно.       Его друзья свалили ещё до того, как я поднял голову. Томми и двое его приятелей удерживали меня. Их руки на мне были единственным, что вырвало меня из этой чёрной ярости. Всё было настолько плохо, что мои воспоминания о том, как мы вернулись в отель, — смутные и обрывочные.       Всё хреново, но на мне была кепка, надвинутая на лоб, так что я не уверен, узнали ли меня те мудаки. Полагаю, время покажет.       Боже. Ненавижу это дерьмо. Ненавижу, что это всегда со мной — эта угроза, это постоянное напряжение, эта игра в ожидание, потому что я знаю: что бы я ни делал, это лишь вопрос времени, когда не тот человек узнает и использует это против меня.       Я открываю Google и пару раз ищу своё имя. Ничего нового — только привычное.       «Гадюки играют и проигрывают».       «Соперники как партнёры — рецепт катастрофы».       Я пробегаю глазами несколько статей и, как ни стараюсь, не могу не согласиться с тем, что там написано. На бумаге Макгвайер выглядит отлично, и да, нашей первой линии отчаянно нужен мощный прирост скорости и свежей крови — Ладди, конечно, хоккейная знаменитость, но он уже не тот, что пять или даже два сезона назад. Нам нужен кто-то ослепительный на другом фланге, и хотя Макгвайер технически подходит под описание, те, кто принимает решения, забыли учесть кое-что важное. Маленькую деталь под названием «химия».       Маленькую деталь под названием «совместимость».       Маленькую деталь под названием «выньте-головы-из-задницы-потому-что-красавчики-не-решают-проблемы-одним-своим-видом».       Когда пара парней в команде не ладят — это одно. Мы люди, такое бывает. Но когда двух человек с долгой, хорошо задокументированной историей соперничества намеренно сталкивают лбами — это совсем другое. Мне не нравится видеть, как «Гадюки» проигрывают, и уж точно не нравится играть за проигрывающую команду, но, честно говоря, они сами напросились.       Как они вообще думали, всё будет?       Одна большая счастливая семья? Сомневаюсь.       Лифт звякнул, и двери открылись. Я чуть не врезаюсь в тренера Сантоса. Он оглядывает меня с ног до головы, и его губы сжимаются в прямую линию. Каждая черточка его лица кричала о недовольстве.       — Жду тебя и Макгвайера после завтрака, — говорит он, обходя меня.       Я направляюсь к шведскому столу, сажусь, держа голову высоко, и быстро выпиваю две чашки кофе. На меня уставились десятки глаз — тихие, но пристальные взгляды, пытающиеся понять, почему моё лицо так выглядит. Взгляды перебегают от меня к Макгвайеру, на котором нет ни царапины, и в воздухе повисают невысказанные вопросы.       — Макгвайер. Тренер хочет нас видеть, — говорю я, когда заканчиваю есть.       Он поднимает глаза от тоста и сухо сглатывает.       — Зачем?       — Эм… — я обвожу пальцем своё лицо, — из-за этого.       Его рот открывается и закрывается, и он медленно переводит взгляд с меня на Боди, Каца, а потом на Ладди. Хотя он изо всех сил старается это скрыть, Ладди выглядит раздражённым.       — Я… — начинает Макгвайер, но осекается. Он смотрит на меня с ненавистью, в его глазах смешиваются яростные янтарные и зеленые искры, пока он ждёт, что я выложу всё как есть.       Я молчу.       — Ты идёшь? — спрашиваю я почти непринуждённо. — Или заставишь тренера ждать? Не думаю, что это хорошая идея.       Его голова резко поворачивается от меня к остальным и снова ко мне, и я вижу тот самый момент, когда он понимает: у меня нет ни малейшего намерения что-либо рассказывать. Ни сейчас, ни вообще.       — Никаких разговоров, — говорю я, пока мы едем в лифте. — Ни слова.       Он так зол, что я буквально чувствую, как он дрожит рядом со мной. Его дыхание прерывистое, с лёгким свистом.       Тренер устроил себе кабинет в небольшой конференц-комнате и ждёт нас, откинувшись на стуле с выражением лица, которое кричит: «Объясняйтесь».       Макгвайер клюёт на приманку и пытается защищаться. Это вялая попытка, больше состоящая из запинок, чем из слов, и это ошибка.       Большая ошибка.       Тренер тут же вскакивает, тыча пальцем, его лицо краснеет с каждой секундой. Я скромно опускаю взгляд и пытаюсь подавить ядовитый смешок, который рвётся наружу. Я слышу, как челюсть Макгвайера пару раз щёлкает от усилий, которые ему стоят, чтобы заткнуться, и это только усиливает моё желание рассмеяться.       Что с ним такое? Какого чёрта он молчит? Почему не расскажет тренеру, что на самом деле произошло?       Он помогает мне скрыть мой секрет? Или пытается скрыть свой?       Когда тренер наконец заканчивает тираду, я тихо и с подобающим смирением произношу:       — Простите, тренер.       — Простите, тренер, — говорит Макгвайер и тут же добавляет: — Это больше не повторится, — быстро и гладко, пытаясь меня перещеголять.       Надо отдать ему должное, Макгвайер ждёт, пока двери лифта закроются, чтобы наброситься на меня.       — Какого хуя это было?       Я смотрю на его губы, пока он говорит. Мягкая, розовая плоть сжимается и размыкается. Я собираюсь ответить, но замечаю маленький полумесяц под его нижней губой, который отвлекает меня. Яркая красная линия. Линия, которую оставил я. Своими зубами.       Эмаль блестит, когда он скалится, глядя на меня.       — Ты огромный мудак, знаешь это, Декер?       Что-то в том, как его губы двигаются, когда он произносит слово «мудак», выбивает меня из колеи. Это развязывает мне язык.       — Оу, спасибо, принцесса, — говорю я беспечным тоном, который звучит совсем не как мой, — но я бы не сказал, что огромный. Больше среднего, конечно, но не огромный.       Его грудь резко вздымается, а глаза медленно поднимаются от моего рта и встречаются с моими, обжигая.       Я не знаю, почему так себя веду. Обычно я не такой. Я всё держу под контролем и никогда, слышите, никогда не позволяю парням выводить меня из себя, какими бы красивыми они ни были.       К сожалению, кажется, я ещё не закончил.       — Кроме того, ты же знаешь, что говорят. Размер не имеет значения. Главное — знать, как им пользоваться… а я с этим, знаешь ли, на ты.       Где-то вдалеке гремит гром. Низкий, злой рокот сотрясает пол под ногами. Удар. Пламя вспыхивает в море зелёного и золотого.       Это выбивает меня из колеи настолько, что я, чёрт возьми, до сих пор не могу понять, было ли то, что я увидел, в его глазах, или это было моё собственное отражение.