Поэзия на льду/Poetry On Ice

Робби Макгвайер       В дверь настойчиво стучат. Сначала тихо, едва вырывая меня из глубокого сна. Я открываю глаза, но вокруг тишина, и я снова проваливаюсь в сон, чтобы тут же быть выдернутым из него. Это повторяется три или четыре раза — глухой стук костяшек по дереву, который никак не прекращается.       Кто этот козёл? Сейчас же середина ночи.       — Отвали, — бормочу я.       Но стук не прекращается. Он становится всё громче. Настойчивость перерастает в требовательность. В конце концов я теряю терпение, сбрасываю одеяло, вскакиваю с кровати, злобно натягиваю спортивные штаны и иду к двери. Резко распахиваю её. Вид Энта Декера на пороге окатывает меня, как ушат ледяной воды. Нереальный шок, от которого я резко вдыхаю, сам того не осознавая.       Он одет во всё чёрное. Чёрные штаны, чёрная майка, настолько обтягивающая, что он выглядит одновременно и стройнее, и мускулистее. Впечатляет, но не это бросается в глаза. Его зубы в крови, а с нижней губы стекает струйка, теряясь в бороде.       — Ты впустишь меня или как? — спрашивает он, будто это совершенно нормально и проблема во мне.       — Э-э-э, — произношу я, отступая в сторону, просто потому что не знаю, что ещё делать. Я бросаю взгляд в коридор в поисках хоть какого-то объяснения, но он пуст.       Растерянно закрыв дверь, я иду за ним в комнату. Он проходит в ванную и сплёвывает кровь в раковину.       — Какого чёрта с тобой случилось?       Он включил свет, и резкий переход от темноты к яркости режет глаза.       — А сам как думаешь, Эйнштейн?       Я ещё не отошёл от сна и туго соображаю, риторический это вопрос или нет. На всякий случай говорю:       — Похоже, тебе надрали задницу и ты получил по лицу. Один раз сюда, — я указываю на его губу, а затем на лиловый полукруг под глазом, — и один раз сюда.       Судя по тому, как он смотрит на меня, он не в восторге от моих дедуктивных способностей. Он медленно моргает, закатывает глаза с бесконечным раздражением и закрывает их.       — Ну и? — требует он. — Чего ты ждёшь? Зашей меня, блядь.       Он откидывается на раковину, чтобы мне было удобнее, и ведёт себя так, будто это в порядке вещей. Чертовски хороший актёр. Он настолько убедителен, что я, сам того не замечая, достаю свою аптечку и начинаю рыться в ней в поисках того же спрея, что использовал на Льюисе.       — Ты уверен, что знаешь, что делаешь? — спрашивает он.       На самом деле, нет. Обычно я просто раздаю пластыри, а в сложных случаях звоню маме и спрашиваю, что она думает. Почти всегда её совет — отправить раненого прямиком в скорую, учитывая моё полное отсутствие медицинской подготовки.       Я бросаю взгляд на часы. Больше двух ночи. Если бы пострадал кто-то другой, вроде Боди или Ладди, я бы точно позвонил. Мама бы не возражала, но я, блядь, точно не собираюсь будить её ради этого козла.       — Конечно, знаю, — говорю я, снимая крышку с флакона и направляя его на рот Декера.       — Уверен? Потому что тут написано: «Только для наружного применения». — Просто заткнись, и это будет наружное применение.       Он плотно сжимает губы, слегка морщась от боли. Нижняя губа опухшая, слева толще, чем справа.       Это первый раз за много лет, когда он находится рядом и не пытается меня задеть. Мне нравится, что на этот раз я контролирую ситуацию, так что я не спешу и тяну время, прежде чем брызнуть. Когда я это делаю, он фыркает, отворачивается и громко сплёвывает в раковину.       Это меня радует.       — Ещё два раза, — говорю я, поглядывая на коробку с клеем в надежде найти чёткие инструкции. Увы, их там нет.       Я брызгаю на Декера ещё пару раз, с трудом сдерживая смех, когда он корчит гримасу и с каждым разом всё энергичнее сплёвывает.       Я даю ему пачку бинтов, чтобы он сам привел себя в порядок. Он грубо протирает подбородок, затем плещет водой в лицо, пока она не становится чистой. Он вытирает бороду моим полотенцем, совершенно не смущаясь кровавого пятна, которое на нём оставляет. Затем он протягивает полотенце мне с таким видом, будто привык, что за ним убирают.       Это меня бесит. Мои руки и лицо начинают гореть.       Я достаю клей из коробки, вожусь с упаковкой и в конце концов просто разрываю её зубами. Он качает головой, глядя на меня как на безнадёжного. Где-то в глубине меня прокатывается волна гнева. Если бы кто-то сегодня уже не набил ему морду, я бы с радостью сделал это сам.       Интересно, что случилось? Кто, чёрт возьми, мог быть настолько безумным, чтобы его ударить? Любопытство берёт верх.       — Как это произошло?       Он бросает на меня ледяной взгляд.       — Оказался не в том месте не в то время. — Ха! Как же.       — Дай угадаю, в этом «не том времени и месте» ты ударил первым?       — Нет. Это был не я.       Теперь, когда я начал говорить, меня, кажется, не остановить.       — Почему ты не пошёл к Джошу? — Джош сейчас спит тремя этажами ниже, и его легко мог бы найти тот, кому плевать на сон других людей. — Он явно лучше для этого подходит. Он профессионал. Это по его части. Его хлеб насущный.       Боже, как я ненавижу, когда начинаю так говорить. По его части? Хлеб насущный? Кто я сейчас, моя бабушка?       — Тебе стоит пойти к нему.       Декер вздыхает и закатывает глаза так сильно, что я удивляюсь, как они не застревают у него в затылке.       — Я выходил из гей-клуба, когда это случилось, понятно, принцесса? И я бы предпочёл не объяснять это всем.       — Ох. Эм. Ну да. Это… это нормально. Всё нормально. И правда нормально. Более чем.       Кого Декер трахает — не моё дело. Буквально меня не касается. Он может делать что угодно в своё свободное время. Всё, я закончил с вопросами. Просто заклею ему губу и оставлю его в покое.       — Так, — слышу я собственный голос, — почему ты пришёл ко мне? Мы же терпеть друг друга не можем. Почему ты не пошёл к Ладди или...       Он вздыхает ещё глубже, и на этот раз, когда его глаза возвращаются на место, они темнеют почти до черноты. Он стоит меньше чем в полуметре от меня в тесной ванной, и, как полный идиот, я сам же его и спровоцировал.       Чёрт, тут тесно. Он очень близко. Настолько, что я чувствую ночной холод, исходящий от него. Ледяной укус, от которого я уже не понимаю, жарко мне или холодно.       — Я, эм... — У меня нет ни малейшего понятия, что я собираюсь сказать, так что это облегчение, когда мой голос сам затихает.       Облегчение для меня. Но не для него. Судя по его виду, я только что дотронулся до его последнего нерва. Он выпрямляется, не отрывая от меня взгляда, и смотрит с угрозой. Он наклоняет голову, тесня меня, придвигаясь так, что мы почти соприкасаемся носами, и я вынужден смотреть на него снизу вверх. Отсюда он выглядит иначе. Более человечным. И более животным.       Боже, он близко. Слишком близко. Это сбивает с толку, и я начинаю реагировать, как тогда в раздевалке. Вены и артерии. Кровь и капилляры. Пульс учащается.       — Потому что, — говорит он, будто обращаясь к полному идиоту, — ты единственный в команде, кому тоже нравятся члены.       Я рефлекторно верчу головой из стороны в сторону, проверяя, не слышал ли кто, хотя мы совершенно одни. В горле пересыхает, но я чувствую, что должен что-то сказать.       — Ггк, — вот что у меня получается. Я сглатываю, пытаясь найти хоть какие-то слова. — М-мне не нравятся члены, — наконец выдавливаю я.       Кажется, я снова его спровоцировал. И на этот раз всё хуже. Его глаза становятся пустыми, чёрными дырами, которые затягивают меня. Он двигается с кошачьей грацией, молниеносно, прижимая меня к стене, пока вешалка для полотенец не впивается мне в поясницу. Его рука на моей голой груди грубая и горячая. Жжёт, как клеймо. Он наклоняет голову и оскаливается, демонстрируя мне следы крови на зубах.       — Да ну? — говорит он, не отрывая глаз от моих. — Тогда почему у тебя стоит?       Я трясу головой и открываю рот, чтобы возразить. Челюсть щёлкает, но звуков нет. Я собираюсь оттолкнуть его. Очевидно, это то, что я должен сделать. Я сделаю это в любую секунду. Сделаю, как только мой пульс замедлится, а мозг снова заработает.       Я протягиваю руку и, будто со стороны, смотрю, как мои пальцы впиваются в ткань его футболки. Я собираюсь оттолкнуть его. Правда. И я удивлён не меньше него, когда вместо этого удерживаю его на месте и слегка двигаю бёдрами ему навстречу.       Он это не пропускает. Воспринимает это как приглашение. Всё ещё скалясь, он опускает руку и сжимает мои яйца. Так быстро и неожиданно, что у меня перед глазами темнеет. Его хватка твёрдая, достаточно сильная, чтобы я вскрикнул. Прежде чем я успеваю что-то сделать, его рука скользит вверх по моему члену и сжимает его, как тиски. Это настолько неправильно, что почти кажется правильным.       — Хм-м, — говорит он, отступая и отряхивая руки, как тот козёл, которым он и является. — На ощупь твёрдый.       Трудно описать, что творится с моим телом. По венам течёт густой, раскалённый гнев. И шок. О, шока предостаточно — колючие мурашки по шее, лицо немеет. И — хоть я буду отрицать это до последнего вздоха — возбуждение. Огромное, чёртово возбуждение. Мой член ведёт себя так, будто его никогда раньше не касались. Он напряжён, как предатель, и тянется к Декеру.       Я скрещиваю руки на груди, плотно сжимаю губы и изо всех сил стараюсь это игнорировать.       — Я бы хотел извинений, — говорю я, когда нахожу в себе силы.       Декер моргает, и его губы дрожат от усилий сдержать смех.       — Извини, что заставил твой член встать, принцесса. — Я закрываю глаза и представляю, как беру его за горло и бью головой о зеркало. Эта жестокая мысль немного успокаивает. — Ты не заставлял его встать, — уточняю я тем самым отчётливым тоном, каким говорят учителя, — я спал. Это утренний стояк... вечерний стояк... это просто стояк посреди ночи, понятно?       Его губы перестают дрожать, и один уголок рта ползёт вверх. Эта наглая ухмылка ему дорого обходится. Нижняя губа снова лопается, заставляя его поморщиться.       — Ты заклеишь меня или как? — спрашивает он, прижимая марлю к ране.       — Ладно, — огрызаюсь я, — но сядь, перестань быть таким высоким и держи руки при себе, или я проломлю твою башку об стену.       — Оу, я тебя разозлил? Заставил задуматься о вещах, которые ты обычно стараешься игнорировать?       — Что я только что сказал насчёт разговоров?       — Э-э, ничего? Ты сказал сесть, перестать быть высоким и не трогать тебя.       Чёрт. Он прав.       — Ну, тогда просто заткнись, или я заклею тебе рот.       Он издаёт низкий, приглушённый звук из груди. Почти «хмык». Если бы я не знал его лучше, мог бы подумать, что это его версия смеха.       Он поднимает руки в знак сдачи и, когда я не двигаюсь, наконец убирает их за спину с самодовольной усмешкой. От этого движения футболка плотно обтягивает его грудь, и, чёрт, тут становится жарко.       Почему здесь так душно? Мои ладони влажные, а в зеркале я вижу капельки пота на лбу. Я стою как можно дальше от Декера и беру его челюсть в руку. Его борода густая и мягкая. Мягче, чем я ожидал. То есть мягче, чем я бы ожидал, если бы вообще думал о том, какая на ощупь борода другого мужчины.       Я провожу большим пальцем по его нижней губе, сжимаю мягкую, тёплую плоть и наношу полоску клея на порез. Я отворачиваюсь, пока клей застывает, продолжая держать его губу, сжимая чуть сильнее, чем нужно, и медленно считаю до шестидесяти.       К тому времени, как я его отпускаю, термостат, должно быть, окончательно сломался. В ванной градусов сорок. Если бы я не ненавидел жаловаться, я бы позвонил на ресепшен. Вот насколько всё плохо.       — Готово? — Он поджимает губы и приподнимает брови. У него получается почти милый взгляд, и он ему чертовски идёт.       Я бросаю клей в раковину, даже не закрыв его, и валю отсюда к чёрту. В остальной части номера так же жарко.       Я распахиваю дверь, чтобы впустить свежий воздух, не обращая внимания на стук, и практически вышвыриваю Декера вон. Он стоит в дверном проёме и смотрит на меня, будто чего-то ждёт.       — А где «спасибо»? — предлагаю я. — Где «извини, что разбудил, я твой должник»? А?       Кажется, ему не нравится мой тон, потому что его глаза сужаются, и он наклоняется, будто собирается ударить меня головой. Моя реакция замедлена из-за духоты, и прежде чем я успеваю отступить, его рука оказывается у меня на затылке, держа так мягко, что всё моё тело расслабляется.       Он наклоняет голову и медленно приближается. Так медленно, что у меня перехватывает дыхание. Мои глаза закрываются, а губы сами собой приоткрываются.       Резкая боль заставляет мои глаза наполниться слезами. Острая, сдавливающая боль. Я прижимаю руку ко рту.       — Ты урод! — шиплю я. — Ты укусил меня! Что с тобой не так? Какого чёрта?       Он выдыхает, и его плечи опускаются.       — Потому что, — говорит он с сожалением, — я собираюсь тебя поцеловать и... — он берет мою голову в обе руки, крепко держа, — я хочу, чтобы тебе было так же больно, как и мне.       Наши глаза открыты. Никто не моргает. Он подходит так близко, что всё расплывается, а рот сам приоткрывается. Он целует меня жёстко, проводя языком по моему с такой силой, что я задыхаюсь. Его рука всё ещё на моей шее, пальцы вцепились в волосы, он тянет, заставляя меня выгнуться, подчиниться.       Мои кости превращаются в жидкость, я хватаю его за одежду, то отталкивая, то притягивая ближе, вонзая язык в его рот.       Я обмякаю у дверного проёма, когда он отстраняется. Он делает шаг назад и смотрит на меня задумчиво, довольный собой. Проводит большим пальцем по своей нижней губе, вздрагивает и говорит:       — Козёл, — прежде чем развернуться и уйти.       — Декер!       В его походке есть неожиданная, грубая грация. Медленные, уверенные шаги. Дойдя до конца коридора, он неспешно поднимает руку и, не оборачиваясь, показывает мне средний палец.