Поэзия на льду/Poetry On Ice

Энт Декер       Мы на льду в Детройте. Третий период, счёт равный — 2:2. «Блэкбердс» — чертовски сильная команда, одна из лучших в Лиге. Даже если бы мы с Робби Макгвайером смогли поймать тот же ритм, что и вчера на тренировке (чего нам пока не удалось), велик шанс, что нам не хватит сил их обыграть. Игра была рваной, и «Блэкбердс» большую часть времени провели в нашей зоне. Наш вратарь, Беннет, сегодня просто огонь. Настоящая стена. Он двигается так, будто он главный герой в перезапуске «Матрицы», и останавливает шайбы, которые большинство игроков даже не увидели бы.       Если бы не он, мы были бы в глубокой жопе.       Атаки противника не прекращаются — это жесткое, яростное столкновение их тел с нашими. Каждая секунда длится как минута. Я на скамейке, пью воду. Макгвайер тоже здесь. Его глаза ни на секунду не отрываются ото льда.       Время идёт. Восемнадцатая минута сменяется девятнадцатой. Наш центральный нападающий второго звена владеет шайбой. Он в нейтральной зоне, движется вперёд, делает неудачный бросок по воротам, и, едва успев, звено мчится на смену. Мы с Макгвайером молниеносно перепрыгиваем через борт. Ладди следует за нами через пару секунд. Он держится, но ноги у него, должно быть, уже свинцовые. Пот льёт с его лица, он тяжело дышит.       Центральный нападающий противника завладевает шайбой. Или пытается. Кац жёстко его останавливает, и, прежде чем тот успевает оправиться, Ладди подбирает шайбу. Макгвайер кричит, и вовремя — он открыт. Ладди делает длинную передачу. Макгвайер принимает шайбу так, словно она принадлежит ему по праву. Словно отец купил её для него и сказал, что больше никто не может с ней играть.       Я стараюсь поспевать за ним, но на такой скорости сомневаюсь, что он вообще знает, где я. Его взгляд устремлен на ворота. Оба защитника чувствуют неминуемую опасность. Правый защитник атакует. Робби Макгвайер проходит мимо него.       Трибуны замерли. Болельщики «Гадюк» вскакивают с мест и кричат.       Второй защитник пытается его остановить. Ему это не удается, но он его замедляет. Это хаос. На часах осталось пять секунд. Вокруг полно игроков «Блэкбердс». Макгвайер поднимает клюшку. У него есть хороший шанс для броска. Нелёгкий, но и не невозможный. Вратарь не сводит с него глаз, в низкой стойке, готовый к блокировке.       «Отдай шайбу», — думаю я. — «Отдай шайбу, принцесса!»       Как будто он меня слышит. Сухожилие на его шее напрягается. В последний момент он имитирует бросок и вместо этого отдаёт шайбу мне. Это потрясающая передача. Настолько быстрая и сильная, что мне остаётся только правильно подставить клюшку. Шайба касается её и отскакивает. Низко над льдом, не вращаясь, не подпрыгивая, она летит, как молния, и не останавливается, пока не оказывается в сетке.       Начинается безумие. Гимн «Гадюк» гремит на весь стадион, наши фанаты сходят с ума. Гол в последнюю секунду всегда вызывает бурную реакцию, но такой? Такое бывает раз в жизни.       Меня почти сразу сбивают с ног, сжимая в гигантских объятиях. Это Ладди. Он запрокинул голову и орёт во всю глотку:       — Декер, ты, блядь, красавчик!       Внезапно все на льду. Тренеры, игроки, запасные. Тяжелые шлепки по моему шлему сотрясают меня, но мне это не противно. Наоборот. Я обожаю это. Вдыхаю это всей грудью.       Эйфория.       Экстаз.       Чистое, нефильтрованное блаженство, которое согревает меня изнутри. Вот оно. Вот зачем я играю в хоккей. Вот что делает всё это стоящим. Ранние подъёмы, ночные перелёты. Ушибленные рёбра, боевые шрамы. Всё это исчезает, и на его месте остаётся только радость. И не просто радость. Счастье — это что-то лёгкое, воздушное. А это — тяжёлое и плотное.       Мощное.       Это победа.       Блядь, как же я это обожаю.       Я чувствую взгляд Макгвайера ещё до того, как встречаюсь с ним глазами. Он улыбается, но его ноздри слегка раздуваются. Не могу точно сказать почему, но видеть его таким — кайф. Разрываемым на части. Ревнивым. Разрываемым, потому что победа есть победа, и он тоже любит побеждать. Ревнивым, потому что он такой же мудак, как и я. Он хотел, чтобы этот гол был на его счету, не меньше, чем я. Может, даже больше.       Он смотрит на меня с ожиданием, глаза чуть шире обычного. Выглядит так, будто у него запор, и мне нужно приложить все усилия, чтобы не заржать.       Он не счастлив. Его глаза вспыхивают. Гневный янтарный оттенок смешивается с оливковым, делая их мутными.       — А где «спасибо»? — бросает он, выплёвывая каждое слово.       Мой член дёргается от нежеланного воспоминания о том, что произошло, когда он сказал мне это в прошлый раз.       Блядь. Эти губы и этот язык. Лёгкий привкус удивления, быстро сменяющийся яростью. Медный привкус, который оставался у меня во рту до самого утра.       — Спасибо, что выполняешь минимальные требования своей работы, Макгвайер, — говорю я спокойным тоном, который специально предназначен для того, чтобы выводить людей из себя.       Его взгляд скользит за моё плечо, и мой желудок сжимается. Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять: за мной стоит тренер и слышал каждое слово.       Дерьмо. Ему это не понравится. Совсем не понравится, особенно после вчерашнего. И хотя мы сыграли намного лучше, до поэзии нам было далеко.

***

      Когда мы добираемся до отеля, то толпимся в лобби, ожидая ключей.       — Декер, Макгвайер, — зовёт Уоррен, держа в руке один конверт. Мы подходим к нему. — Вы двое живёте вместе. Приказ тренера.       — Ч-что? — выдыхает Макгвайер, растягивая слово, как избалованный ребёнок.       Впервые мы с ним полностью согласны. Этот план — полный бред. Я в ярости, но, в отличие от Макгвайера, я знаю Сантоса и Уоррена. Если они что-то решили, их не переубедить.       Уоррен едва реагирует.       — Кажется, он сказал что-то вроде «пока не разберутся со своими проблемами».       Неверие буквально вибрирует в Макгвайере. И не только неверие. Ярость тоже.       — Но… но… — начинает он.       Уоррен уже переходит к следующему игроку. Макгвайер не сдаётся. Он задирает нос и прокладывает путь к тренеру Сантосу. Я не слышу, что они говорят, но это короткий разговор, и я вижу, что Макгвайер недоволен результатом.       Естественно, я тоже не в восторге. Это чёртов кошмар. Просто я знаю тренера лучше, чем Макгвайер. Если он сказал, что так будет, то ничто его не переубедит. Жалобами мы сделаем только хуже. Мы явно довели его до ручки. Тренер занял позицию: если мы ведём себя как дети, он будет обращаться с нами как с детьми. Мне это не нравится, но я понимаю, что сегодня ничего не изменить. Единственное, что можно сделать, — это залечь на дно и надеяться, что он забудет о нашем дерьме до следующей выездной игры. Макгвайер нажимает кнопку лифта чуть сильнее, чем нужно, и бросает на меня взгляд.       — Ты идёшь или как?       Я втискиваюсь в лифт и занимаю как можно больше места, тесня его в угол. Макгвайер тонко улыбается, пытаясь скрыть свою ярость, не осознавая, что она написана у него на лице.       Держу пари, для него это впервые — не получить своего. Держу пари, он в секундах от звонка своему агенту. Технически у него даже есть основания — игроки не на начальном контракте должны получать отдельные номера. Может, он пожалуется. Боже, как бы это было прекрасно. Тренер бы взбесился. Самое идеальное падение «золотого мальчика», какое только можно представить.       Боди поддерживающе хлопает Макгвайера по плечу и выходит на своём этаже, не встретившись со мной глазами. Пошёл он. Как будто мне не всё равно.       Лифт останавливается через два этажа. Номер приличный, с двумя двуспальными кроватями. Шторы раздвинуты, открывая бесконечный городской пейзаж. Чёрный бархат с мерцающими огнями. Для меня ночное небо всегда будет на первом месте. Я на мгновение задерживаюсь, чтобы им насладиться, игнорируя тот факт, что за спиной только что щёлкнул замок.       Мы с Макгвайером остались одни. Его отражение в зеркале смотрит на меня, фыркает и падает на дальнюю кровать. Я слегка поворачиваюсь, всё ещё спиной к нему, чтобы лучше его рассмотреть. Мой взгляд скользит по его груди, вверх по шее и останавливается на губах. Они слегка приоткрыты.       Именно её я и кусал. Нижнюю. Она была у меня между зубами. Мягкая, тёплая плоть. Бледно-розовая, когда я её нашёл. Тёмно-красная, когда я её оставил.       «Прекрати!» — говорю я себе. — «Хватит смотреть на него. Хватит думать о его рте. Не разговаривай с ним, не провоцируй его и, ради всего святого, не трогай его снова».