Поэзия на льду/Poetry On Ice

      Энт Декер       Я теряю контроль. Вижу это. Знаю это. И знаю, что это добром не кончится, но просто не могу перестать засовывать свой член в рот Робби Макгвайеру, сколько бы раз ни говорил себе, что это плохая идея. Не понимаю, что со мной не так. И дело не в том, что мне нужно усваивать этот урок заново — жизнь преподавала мне его уже не раз. Раньше я внимательно слушал. Делал выводы. Урок был усвоен. Парни вроде Макгвайера для меня — яд. Они приносят неприятности и делают меня несчастным. Я это знаю.       Мне нужно серьёзно взяться за себя. Да, он красивый, и тело у него просто безумное, но это же не значит, что он самый горячий парень на планете. Есть куча парней погорячее, поверьте мне. Целая куча. Они повсюду. Я мог бы перечислить длинный список, если бы только удалось сосредоточиться.       Мог бы.       Определённо мог бы. Есть же… актёры, порнозвёзды, парни из качалки, и…       Макгвайер отталкивается и плавно выезжает на лёд. Его движения скользящие. Грациозная игра стали и льда. Мышц и костей. Ослепительная улыбка оживляет его глаза, когда он меня видит, и медленно расползается по лицу, изгибая губы, словно опалённую по краям бумагу.       Да, конечно, есть парни горячее него. Конечно, есть.       Просто сейчас я не могу вспомнить ни одного.       Макгвайер подкатывает ко мне, и на лёд выходит тренер. Он назначил ещё одну тренировку один на один, и я не могу сказать, что рад этому. Последнее, что мне нужно, — это ещё больше времени наедине с Робби Макгвайером.       — Слушайте, я не говорю, что вы не стали играть лучше, — произносит тренер.       Мы выиграли три из последних пяти игр, так что он прав: мы прибавили. Но он всё равно выглядит недовольным. Когда он смотрит на нас, кажется, будто изо всех сил старается дышать через нос, а не через рот.       — Но я видел, на что вы способны, и в игре вы даже близко к этому не подходили.       Он заставляет нас тренироваться так же, как в прошлый раз. Только мы вдвоём. Всё точно так же, только на этот раз всё происходит быстрее. Почти сразу. Мы синхронизируемся. Мы играем так, будто играли вместе годами. Будто мы одно целое. Как будто он — левая рука, а я — правая. Как отражение, как эхо друг друга. Мягкое и твёрдое. Горячее и холодное.       Мы играем долго, звук стали, режущей лёд, нарушается только ударом клюшки о шайбу и хриплым дыханием. Мы играем до тех пор, пока я не перестаю чувствовать ноги. И руки тоже. Я вообще не чувствую, где заканчиваюсь я и начинается моя клюшка.       Мы рвём лёд в клочья, двигаясь с такой скоростью, на которую я и не подозревал, что способен.       Всё это время, в любую паузу, лицо Макгвайера расплывается в широкой улыбке, а из груди вырывается низкий, медленный смех. Он срывается с его губ, летит по воздуху и оседает на льду, проникая в моё тело через лезвия коньков.       Это меня пугает.       Настолько пугает, что когда тренер наконец объявляет конец тренировки, я жду, пока Макгвайер направится в раздевалку, и подкатываю к тренеру. Хотя я скорее умру, чем добровольно ввяжусь в пустую болтовню, сейчас я делаю это по собственной воле. Почти с радостью. Я немного надеюсь, что если задержусь достаточно долго, тренер увлечётся и начнёт одну из своих проповедей. К сожалению, этого не происходит. Он пару раз машет мне в сторону раздевалки, а когда я не понимаю намёка, демонстративно тычет в экран телефона и начинает звонить, пока я всё ещё говорю.       У меня нет выбора, кроме как отправиться в раздевалку. Я плетусь так медленно, как только могу, отчаянно надеясь, что Макгвайер проявит хоть проблеск рационального мышления. Если он это сделает, это будет его первый осмысленный поступок за долгое время. У него точно не было рациональных мыслей во время наших последних выездных игр. Он явно демонстрировал признаки иррациональности в Питтсбурге на прошлой неделе. И в Вашингтоне за несколько дней до этого.       Прошло четыре дня с тех пор, как мы играли в Питтсбурге. Четыре дня с тех пор, как мой член был у него во рту. Четыре дня — это долго. Очень долго. Я дрожу изнутри и не могу понять, от чего: от физического истощения или от ломки по Макгвайеру.       Так или иначе, это нехорошо.       Единственное, что меня держит, — это мысль, что всё происходящее между нами случается только во время выездных игр. Это немного, но даёт отчаянно необходимое чувство определённости. Устанавливает хоть какие-то границы. Когда мы в разъездах, всё летит к чертям, и, насколько я могу судить, так будет продолжаться, пока тренер заставляет нас делить номер, потому что я, кажется, не в силах себя остановить.       Единственный плюс в том, что это происходит только тогда. Когда мы дома, он под запретом. Или я под запретом. Один из нас недоступен, так что мой член остаётся в штанах.       Это не так уж много, за что можно уцепиться. Слабая, тонкая ниточка, но это всё, что у меня есть.       Я не долбаный идиот. Я просто чертовски возбуждён и достаточно хорошо себя знаю, чтобы понимать: последнее, что мне нужно, — это оказаться наедине с Робби Макгвайером в пустой душевой.       Я двигаюсь так медленно, как только возможно, надеясь, вопреки всякой логике, что он уже помылся и оделся к тому времени, как я доберусь до раздевалки. Увы, не повезло. Я открываю дверь, и передо мной предстают квадратные футы загорелой кожи. Под ней — плотные канаты мышц. Я знаю по тем бесчисленным разам, когда мои руки скользили по этому телу, что его кожа горячая на ощупь. Обжигающая. И гладкая.       Он совершенно голый, если не считать ракушки, босой, влажные от пота волосы падают на лицо неровными прядями. Несмотря на все попытки сохранять спокойствие, при виде него я резко вдыхаю.       Его глаза вспыхивают, ярко-зелёные, полные возмущения.       — Где, чёрт возьми, ты был? Я ждал тебя.       — Мы… мы дома, — глупо выдавливаю я.       Большие, красивые глаза моргают, словно передавая злой вопрос азбукой Морзе. Похоже, он не в курсе этой границы между домашними и выездными играми. Он никогда о ней не слышал. Не знает, что это правило. И вот это уже проблема.       Он преодолевает расстояние между нами в два-три широких шага. Я отступаю, когда он подходит слишком близко, и упираюсь спиной в шкафчик.       — Здесь никого нет, — говорит он, улыбаясь так же, как улыбался на льду. Он смеётся так же, как смеялся на льду. Тихий, хриплый смешок, который сотрясает всю комнату. Из-за этого чертовски трудно вспомнить, в чём, собственно, проблема с этой затеей «быть дома».       К счастью, я вспоминаю об этом в самый последний момент и выставляю руку, чтобы удержать его на расстоянии. К несчастью, это значит, что мне приходится его коснуться. Обжигающий жар проникает в мою ладонь и лишает способности мыслить.       — Ты будешь вот так, да? — Он так вскидывает брови, что у меня не остается сомнений: он не просто смеётся. Он смеётся надо мной. — Снова попытаешься меня отшить?       Я резко киваю и снова выдавливаю:       — Мы дома.       — Мне плевать, где мы.       Он действует быстро, кладёт обе руки мне на грудь и толкает назад. Прежде чем я успеваю среагировать, его лицо оказывается у моей шеи, губы и нос прижаты к коже. Он вдыхает, как ищейка.       — Ч-что ты делаешь?       — О, знаешь, просто вдыхаю твой запах. — Он снова втягивает воздух, и его губы следуют за носом, оставляя тёплый след вдоль моей яремной вены. Он делает это, словно обезумев. Когда он насыщается, его веки дрожат, и он пьяно улыбается мне. — Ты пахнешь тем, чего я хочу, Декер. Тем, что мне нужно.       — Боже, Макгвайер, — шиплю я, отталкивая его так, чтобы он больше на меня не смотрел.       Я смутно осознаю, что у меня нет плана, поэтому прижимаю его к шкафчику за шею, выигрывая время. Пока я жду, я сосредотачиваю всё внимание на том, чтобы заставить себя не смотреть на его задницу. Это требует огромных усилий. Стольких, что мой внутренний фильтр даёт сбой.       — Не будь шлюхой. — Я произношу это с напрягом, но, едва слова срываются с губ, мой тон меняется. Из командного он становится грубым и умоляющим. — Сколько раз я должен говорить тебе перестать быть такой шлюхой? А? Сколько, блядь, ра…?       Он слышит перемену в моём голосе, и ему это нравится. Это заставляет его хихикать. Он чертовски доволен и извивается в моём захвате, пока его лицо не оказывается прижатым к дверце шкафчика, а задница выпячивается гораздо больше, чем того требуют приличия.       — Но, Энт, — говорит он сладко, — я и есть шлюха.       Его слова попадают в цель и щёлкают выключателем. Зрение тускнеет, и яркая дымка похоти расцветает в паху, быстро распространяясь по телу. Я удерживаю его левой рукой, а затем отхожу. Сначала я думаю, что это, возможно, акт сдержанности, но потом вижу, как моя правая рука взлетает в широкой дуге. Я опускаю её со всей силы. Резкий, сочный шлепок встречается с тёплой плотью и оставляет идеальный отпечаток моей руки. Ладонь и пять отчётливых пальцев. Розовый след на самой красивой заднице, которую я когда-либо видел.       Он снова смеётся и, возможно, стонет. Если и стонет, то совсем чуть-чуть. Но он точно качает своей задницей. Он слегка прогибается, и этого достаточно, чтобы его позвоночник прогнулся ещё глубже, а бёдра начали покачиваться из стороны в сторону. Мягкая плоть и твёрдые мышцы дрожат, и дымка становится ещё гуще.       Я пытаюсь его остудить. Предупредить. Заставить его понять.       — Давай, принцесса. Я уже столько раз говорил тебе, что бывает со шлюхами.       — Угу-угу. — Его веки на мгновение прикрываются, и у уголка рта образуются мелкие морщинки. — Ты не говорил. Не по-настоящему. Ты просто твердишь про «плохие вещи».       Он имеет наглость передразнивать мой голос. Он звучит глубоко и хрипло. В лучшем случае — как кроманьонец. Я уже пылаю, как преисподняя, и это, вместе с соблазнительными морщинками на его щеках, даёт мне ту искру, которая нужна, чтобы взорваться.       Я толкаю его к шкафчику, грубо прижимая к двери, затем отступаю. Он не сопротивляется. Совсем. Вместо этого он остаётся там, где я его оставил, и запрокидывает голову, наблюдая, как я опускаю руки, чтобы схватить его за задницу. Обеими руками. Сильно. Настолько, что выжимаю из него тихие вздохи и оставляю следы на коже. Я хватаю большие, сочные пригоршни плоти и сжимаю. Так сильно, что должно быть больно. Но вместо того, чтобы возмущаться, его дыхание учащается, и он переносит вес с одной ноги на другую, расставляя их на несколько дюймов шире.       Чёрт побери. У этого парня вообще нет инстинкта самосохранения.       — Когда я говорю, что плохие вещи случаются с такими мальчиками, как ты, Макгвайер, — рычу я, — я не шучу.       — Какие? Расскажи. Я хочу знать.       Боже. Он бесстрашен.       Я наклоняюсь и провожу зубами по этим проклятым морщинкам у рта. Не кусаю. Просто немного жую. Он встаёт на цыпочки и прогибается мне навстречу. Я снова мну его задницу. И снова. Сжимаю его ягодицы, а потом раздвигаю их, пока не вижу то, что хочу. Ложбинку. Дырочку. Она темнее остальной части его тела. Открытая и подмигивающая мне.       — Такие мальчики, как ты… — угрожаю я. И, надо отдать должное, даже я должен признать, что звучу точь-в-точь как его примитивная пародия. — …оказываются голыми. Вот что с ними происходит. — Я пару раз тычу его в висок указательным пальцем. — Они оказываются согнутыми пополам. Сложенными и прижатыми… — Я тяжело дышу ему в ухо и трусь лицом о его щёку, снова кусая, но на этот раз сразу же облизывая. — …с большим членом в заднице.       Я отступаю и отпускаю его сразу после этих слов, отрезвлённый собственной пошлостью.       Он поворачивается ко мне.       И хотя всё, что Макгвайер делал до сих пор, не давало мне никаких оснований на это рассчитывать, какая-то крошечная часть меня надеется, что моих слов хватило, чтобы вернуть его к реальности.       Он молчит секунду, напуская на себя крайне невозмутимый вид. Почти невинный. Он складывает руки перед своей ракушкой и скромно опускает взгляд.       Святой Боже, он красив, когда молчит.       Он остаётся таким достаточно долго, чтобы я почти смог перевести дух. Моё дыхание замедляется, сердцебиение возвращается в норму. Только когда я успокаиваюсь, думая, что угроза миновала, он поднимает глаза и встречает меня обжигающим взглядом цвета нефрита.       — Обещаешь? — говорит он мягко.       С этими словами он стягивает ракушку с бёдер, позволяя ей упасть на пол. Выходит из неё, поворачивается и направляется к душу с невозмутимостью, которая бесит до чёртиков.       Я остаюсь один, ошеломлённый, срываю с себя одежду и защиту, будто они пропитаны кислотой. Моё тело творит невообразимое. Я раздеваюсь догола за рекордное время. Почти догола. На мне всё ещё компрессионные лосины и носки, но я останавливаюсь, чтобы снять и их, пробиваясь к душу.       Макгвайер уже там, когда я добираюсь. Вода стекает с него. Он стоит ко мне лицом, ждёт. Голова слегка запрокинута, глаза прищурены, но открыты. Он улыбается, когда видит меня. Улыбается как человек, уверенный в себе. Или уверенный во мне, хотя это последнее, в чём он должен быть уверен.       Его член в полной эрекции. Красивый, розовый и тянется ко мне. Я чувствую свежий, чистый аромат кедра и замши.       Его рука скользит к члену. Не могу понять, намеренно или нет. Его пальцы зарываются в волосы на лобке и обхватывают ствол, двигаясь вверх-вниз рассеянно, почти так, будто он всё ещё думает, что моется.       Любой намёк на контроль, который у меня мог быть, исчезает при виде этого.       Я шагаю под воду рядом с ним, выдавливаю щедрую порцию его геля для душа и энергично намыливаюсь. Мыла гораздо больше, чем нужно, и мои движения так интенсивны, что я с головы до ног покрываюсь пеной. Приходится несколько раз плескать водой в лицо.       Но мне всё равно, потому что Макгвайер здесь. Мокрый, голый и в пределах досягаемости. Он наблюдает, как я моюсь, с улыбкой, которая больше похожа на самодовольную ухмылку. Не могу его винить. Я сейчас ни капли не похож на парня, который сохраняет хладнокровие.       Прежде чем я успеваю смыть мыло, я хватаю его и разворачиваю. Крепко держу: одна рука на его бедре, другая обхватывает широкую грудь. Его тело скользкое, мокрое и тёплое. Он извивается в моих руках, трётся своей задницей о мой пульсирующий член. Это чертовски приятно. Так приятно, что мне плевать, что я всё ещё в пене. Плевать, что мы в общественном месте. Плевать, что кто-то может войти и застукать нас. Единственное, что меня волнует, — это то, что он здесь. Робби Макгвайер. Голый, и он здесь. Он прижимается ко мне, повсюду горячая кожа. Он в моих руках и произносит моё имя так, будто это его спасательный круг.       — Энт… Энт… Энт… — повторяет он снова и снова. Тихо и благоговейно.       Моя рука на его бедре скользит вниз, находит V-образную линию, ведущую к его члену, и следует за ней. Я обхватываю его и сразу начинаю двигать рукой. Дрочу его так, будто его член — мой. Будто его удовольствие — моё. Тихие стоны превращаются в грубые. Он качает бёдрами в такт моим движениям, и щель между его ягодицами образует мясистую борозду для моего члена. Я усиливаю хватку и начинаю двигаться между его ягодицами. Его кожа гладкая и скользкая. Я бездумно двигаюсь. Рука. Бёдра. Сильно. Быстро. Он пульсирует в моей руке, набухая. Его член идеально ложится в мою ладонь. Каменно-твёрдый и жилистый. Я трусь о него и дрочу. Трусь и дрочу. Я держу его и не отпускаю, когда он начинает корчиться и стонать. Я поддерживаю его, когда его ноги подкашиваются, поворачивая так, чтобы вода смыла то, что он только что сделал. Я опьянён звуками, запахами и ощущениями. Опьянён шумом воды, жаром и паром. Запахом мужчин, хоккея и, прежде всего, кожи и волос Макгвайера.       Настолько опьянён, что не требуется много усилий — всего несколько безвольных толчков моего члена между его гладкими ягодицами — и мой собственный пик приближается. Он поднимается, как феникс. Накатывает, разрастаясь внутри, пока я не становлюсь беспомощным. Пока всё, что я могу, — это толкаться и хрипеть.       Глаза Макгвайера блестят, когда он тянется за полотенцем. Он вытирает волосы с таким энтузиазмом, что его член раскачивается из стороны в сторону, а мышцы, о существовании которых я и не подозревал, напрягаются. Как же мне «повезло». Он из тех парней, которые восстанавливаются после оргазма с молниеносной скоростью.       — Я так жду Даллас, — говорит он радостно. — Не могу дождаться, когда ты меня трахнешь.