Поэзия на льду/Poetry On Ice

Энт Декер       Робби не двигается. Он просто продолжает держать меня, его дыхание медленное и ровное. Он ждёт, пока я успокоюсь. Когда это происходит, он наклоняет моё лицо, чтобы рассмотреть меня. Я не знаю, что он видит в моих глазах, но то, что я вижу на его лице, шокирует и удивляет. Это не тот милый парень, чьи поцелуи кружат мне голову. Это не тот невозможный человек, который заставляет моё давление подпрыгивать. Это тот человек, которого я вижу на льду. Твёрдая, неудержимая сила. Парень, которого когда-то называли тараном, теперь вырос в настоящего мужчину. Мужчину с молниеносной реакцией и способностью добиваться своего. Мужчину, который сейчас держит меня, пока у меня всё внутри переворачивается.       — Я никогда не буду подталкивать тебя к каминг-ауту, Энт. Я не буду просить тебя сделать это или давить на тебя. Лично мне всё равно, знают ли люди о нас. Мне плевать, что они думают. Я хочу, чтобы они знали, и не по какой-то там важной причине. Я просто хочу держать тебя за руку, когда мы идём по улице, и не отпускать, потому что кто-то может нас увидеть. Это то, чего я хочу, но я могу ждать столько, сколько тебе нужно, потому что каминг-аут — это твоё, и я хочу, чтобы ты сделал это на своих условиях, и только тогда, когда будешь готов, и ни секундой раньше. Я хочу, чтобы это было исключительно для тебя. Но знай, — он смотрит на меня таким взглядом, который раньше пугал меня до чёртиков, и мне внезапно приходит в голову, что теперь это не так уж и неприятно, — я буду рядом, когда ты это сделаешь. Буду там, как сейчас. Уверенный. Гордый. Потому что я уверен в тебе и горжусь тобой. Я уверен в себе и горжусь собой, когда я с тобой. И я уверен в нас и горжусь нами.       Я начинаю вырываться из его объятий, сопротивляясь, потому что, как бы я ни боялся, я тоже уверен в нём и горжусь им. Но я также уверен, что люди — мудаки, и от мысли, что кто-то причинит боль Робби, а я буду тому причиной, меня сейчас стошнит.       Он усмиряет меня лёгкой встряской, достаточно сильной, чтобы напомнить: каждый раз, когда я «побеждал» его, он мне это позволял.       — Хочешь знать, почему я так уверен? — спрашивает он.       Я киваю и делаю медленный вдох, пока в глазах щиплет, а в горле першит.       Всё в нём смягчается. Его глаза, его осанка, хватка. Даже его голос теперь другой.       — Это потому, что я уже влюблялся раньше.       Хотя я знаю, что это выставляет меня жалким, мне не нравится это слышать. Мне удаётся не зарычать, но я с трудом сдерживаю оскал.       — Это правда, влюблялся, так что я знаю признаки. Я знаю, каково это.       Он наклоняется и целует меня так мягко и глубоко, что в горле перестаёт першить, а глазам становится горячо. Я ненавижу это чувство. Не следовало доводить до такого. Я бы оттолкнул его и сбежал, если бы не то, как он на меня смотрит. Как будто я — что-то важное. Что-то, что имеет для него значение.       — Я знаю, что влюблён в тебя, Энт. Действительно знаю. — Он мягко вздыхает. Он выглядит невероятно уязвимым, его беззащитное сердце бьётся в груди, но он не выглядит слабым. Он обнажён, но, в отличие от меня, он давно принял это состояние и видит в нём силу, а не слабость. — Но я также знаю, что на этот раз всё по-другому. Не так, как в те разы, потому что на этот раз… — он снова целует меня, мягче, глубже, — … этот раз — последний. Последний раз, когда я влюбляюсь. Это ты и я, малыш, отныне и навсегда. Так и должно быть, потому что я никогда ни к кому другому такого не почувствую.       Моё сердце разрывается от боли, но продолжает биться. Болит и бьётся. Сжимается так сильно, что душит меня, и я не могу заставить себя произнести ни слова.       Он держит меня и мягко покачивает, шепча: «Я люблю тебя», — снова и снова. Он говорит это, пока я не начинаю верить, что это реально. Что он не лжет. Что в этом моя жизнь.       Говорит, пока я не начинаю верить. — Тебе не нужно отвечать тем же, — говорит он, отстраняясь и устраиваясь у меня на коленях. Может, я бы и почувствовал облегчение, если бы не тот безумный блеск в его глазах. Тот самый, из-за которого в моей жизни творилось столько неконтролируемого дерьма. Он позволяет мне увидеть, как этот блеск меняется с мягкого на чертовски невозможный.       — Потому что я знаю, что ты тоже меня любишь, Декер.       — Чёрт возьми, Робби, — рычу я. — Это так не работает. Ты не можешь сказать «я люблю тебя» за себя и заодно за меня. Такого не бывает. Все знают, что…       — Да? А как?       — Ты должен сказать, что любишь меня, а потом позволить мне сказать, что я тоже тебя люблю.       Я слышу это, как только произношу. Он тоже. Воздух в комнате застывает. Насколько я знаю, планета прекращает вращаться. Единственная разница между нами — Робби ни капли не удивлён.       Но затем я запускаю пальцы в его волосы и отбрасываю их назад, открывая его лицо. Его прекрасное лицо. Его губы. Его скулы. Его глаза и всё хорошее, что в них. Чёрт, да как я вообще мог подумать, что смогу находиться рядом с этим парнем и не влюблюсь? Я, вероятно, был полным безумцем.       У меня не было шансов. Никакого выбора. Никогда. Я смотрю в большие омуты зелёно-карих глаз. Тьма, которую я вижу в них, чётко складывается в моё имя. Сначала она зовет тихо, а потом всё громче и громче. Я отвечаю на зов. Делаю глубокий вдох и ныряю не оглядываясь.       — Я тоже тебя люблю, принцесса. Я пытался не влюбляться. Правда пытался. Но не смог.

***

      Это первый матч Робби после возвращения. Мы вот-вот выйдем на лёд, а Боди стоит у двери, раздавая шлемы с решёткой, будто это конфетти.       — Что за решётка, бро? — спрашивает Джефф Сэмс, один из новичков. — Это же не колледж.       — М-м, — говорит Боди, раздражённо дёргая головой, — у Робби было серьёзное сотрясение, и мы не позволим ему выходить на лёд в решётке в одиночку. Это называется «командный дух». Почитай об этом.       — Ему не нужна решётка. Никто их не носит после сотрясения.       Новички в целом могут раздражать, но этот конкретный — на любителя. И не могу сказать, что я его полюбил.       — Ну, Джеффри, — говорит Боди, растягивая слова, — мама Робби — врач, понимаешь? Так что, думаю, ты согласишься, что она знает об опасности травм мозга немного больше, чем ты.       — Да, придурок, — говорю я новичку, надевая свой чёртов шлем с решёткой и демонстративно застёгивая его, — это вопрос здоровья и безопасности.       Пейджич и Ладди тоже берут шлемы с решётками. Оба выглядят не особо воодушевлёнными, и я их понимаю. Я чувствую себя полным идиотом в этой штуке, но Робби упёрся, и чем больше я думал, тем больше понимал, что его мама права. Это безумие — играть с открытым лицом.       Особенно людям с чертовски красивым лицом.       Лицом, рядом с которым я хочу просыпаться по утрам.       Лицом, которое я хочу видеть последними перед сном.       Лицом, которое я ни за что на свете не хочу видеть разбитыми.       — Это чертовски смешно, — ворчит Робби. Мы с Боди игнорируем его, бдительно следя за тем, как он надевает шлем.       Дело не в том, что мне не нравится Боди. Чёрт, за последнюю неделю я увидел в нём черты, которые чертовски стал уважать, так что, возможно, я ошибаюсь, но у меня есть подозрение, что между нами идёт соревнование. Не уверен на сто процентов и надеюсь, что ошибаюсь, но похоже, мы соревнуемся за позицию «любимого зятя» мистера и доктора Макгвайеров.       Не зятя, конечно. Это было бы безумием. Слишком рано. Боже. Нет. Я имею в виду, «любимого бойфренда ребёнка Макгвайеров». Вот так.       Робби на льду как рыба в воде. Ни колебаний, ни намёка на неуверенность, несмотря на то, что случилось в прошлый раз.       Его возвращение — это действительно приятное чувство. Удивительно приятное. Даже лучше, чем я думал. Как надеть перчатку в холодный день. Тёплую, идеально подходящую. Сшитую специально для тебя.       Мы продолжаем с того места, где остановились. Хорошо отлаженный механизм. Левая рука и правая. Скорость и сила. Свет и тьма. Две половинки одного целого.       Мы ведём один-ноль, и, должен сказать, я впечатлён тем, как хорошо играю. Возвращение Робби — это здорово, но оно чертовски отвлекает. И я не уверен, что это случайно. В конце концов, он Робби Макгвайер. Ему нравится заставлять моё давление скакать.       Скоро третий период, и я с тоской смотрю на табло. Осталось ещё целый период. Двадцать хоккейных минут. Другими словами, целая вечность.       Ты справишься, Декер. Давай. Держись.       Я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на игре, но это почти невероятно, насколько сексуален Робби Макгвайер на льду. Буквально. Как будто я не могу поверить, что такой горячий мужчина вообще существует.       Сегодня он играет как демон. Человек, созданный для скорости. Для победы. Человек, который несётся, как стрела, выпущенная из арбалета. Играет так же, как живёт, — легко и весело. Человек с красивым лицом и убийственной белозубой улыбкой.       Улыбкой, которую он сейчас изо всех сил пытается скрыть.       Улыбкой, которая, я знаю, предназначена только мне.       Мы обсудили это и согласовали правила игры. Мы будем праздновать голы, как всегда, потому что плевать на тех, кто пытается нам помешать. Мы играем, чтобы побеждать, и будем, чёрт возьми, праздновать, когда побеждаем. Мы постараемся свести шутки к минимуму и избегать камер. Если нужно поговорить на скамейке — прикрываем рты перчатками и стараемся не смотреть друг на друга, потому что всё это — лишь топливо для того шоу, которое нас ждёт.       По-моему, всё идёт хорошо. Я держу себя в руках, Робби тоже придерживается правил. Если мы продолжим в том же духе, у нас всё получится. Всё это может утихнуть. У нас всё будет хорошо…       О, чёрт.       Я сглазил.       Я не в порядке.       Что бы ни было противоположностью «хорошо» — это и есть я.       Робби стоит на льду на четвереньках. Решил сделать глубокую растяжку перед началом периода. Почему так поздно, я не понимаю. В руках у него клюшка, он использует её для равновесия. Колени широко разведены, коньки почти соприкасаются.       Он медленно вращает бёдрами. Снова. И снова. Вырисовывает большие круги. По часовой. Против часовой.       Он стоит прямо передо мной. Всё, что я вижу, — это белое море. Лёд, насколько хватает глаз. И Робби. Спина Робби. Затылок. Мускулистые ноги. И его задница. Боже милостивый. Его восхитительная задница.       Я не могу дышать.       Он стоит на четвереньках, слегка выгнув спину. Задница направлена прямо на меня. Он тянет пах. Потом ягодицы. Потом подколенные сухожилия.       Господи, как долго можно растягиваться?       Я начинаю потеть в своём чёртовом шлеме. Сильнее, чем обычно. Кожу головы покалывает от жара, по вискам текут солёные капли. Сердце бьётся чаще. Сильнее и быстрее.       Я чувствую, что плыву.       Это одна из тех вещей, которые происходят медленно, а потом — мгновенно.       — Макгвайер, — шиплю я, когда он наконец усаживается рядом. Я подношу перчатку ко рту. Он отворачивается, как мы и договаривались, и я говорю тихо. Так тихо, что никто вокруг не может нас услышать, но я всё равно говорю: — Когда доберёмся до отеля, я хочу, чтобы ты был вот так. — Я слегка двигаю указательным пальцем, показывая его растяжку.       Он не кивает, но прочищает горло, показывая, что услышал. Я продолжаю:       — Хочу, чтобы ты был на четвереньках. Задница торчит в воздухе, чтобы, когда я открою дверь, это было первым, что я увидел.       Я слегка пододвигаю ногу к нему. Не хочу, но не могу сдержаться.       — Хочу, чтобы ты встал на четвереньки, и я покажу тебе, что бывает с маленькими шлюшками, которые изображают трах на льду.       — Вот те на, Энт. Прости, если ты думал, что я вёл себя как шлюха. — Он фыркает в перчатку, но быстро берёт себя в руки. В его голосе сквозит насмешливая невинность, но это звучит как музыка для моих ушей.       — Я просто хотел дать своему парню знать, что я о нём думаю.       Моя грудь непроизвольно вздымается. Ничего не могу поделать. Каждый раз, когда Робби называет меня своим парнем, я чувствую… что-то.       Я знаю, что должен замолчать, но то, что овладевает моим разумом, когда я рядом с Робби, сейчас сильнее меня.       — Я хочу тебя таким, но голым. — Кровь стучит в ушах, ревёт в венах. — Хочу, чтобы ты подготовился, — говорю я, и он мычит в знак согласия.       Его реакция чуть медленнее, чем обычно, но ненамного. Тем не менее я вижу, что произвожу на него впечатление, и мне это нравится. Больше чем нравится. Я тащусь от этого.       — Не просто подготовься, ладно? Хочу, чтобы ты был открыт. Чтобы ты лёг на пол, широко раздвинув ноги. Хочу, чтобы твоя дырка была растянута и смазана… будь хорошей девочкой.       Его лицо по-прежнему отвёрнуто, но когда он говорит, в его голосе слышится широкая, дерзкая улыбка.       — Договорились, номер восемь.       Затем он перемахивает через борт и бросается в гущу игры. Мало того, что он завёл меня так, что я едва вижу шайбу, так у этого маленького засранца ещё и хватает наглости забить ослепительный гол, да так, будто ему это ничего не стоило.