Эпилог
10 ноября 2025 г., 19:54
Энт Декер
Это было долгое, ленивое лето. Сад разросся сильнее, чем раньше, и время от времени мы говорим о том, чтобы что-то с этим сделать, но пока не решаемся. По правде говоря, мне начинает нравиться, как он выглядит. Я привык к тихому постукиванию веток по окну нашей спальни, когда дует северный ветер. В окружении такой зелени есть что-то уютное. Не говорю, что мы не займёмся этим когда-нибудь, но пока мы с удовольствием выносим одеяло для пикника в сад тёплыми вечерами и лежим на солнце, пока не засыпаем.
Первые несколько дней после возвращения мы провели взаперти у меня дома. В ту ночь пришли Боди и Ладди и конфисковали все наши устройства с выходом в интернет. Мы провели два дня в полной изоляции. Стейси улетела, Макгвайеры привезли домашней еды, а мои мама и папа звонили каждый день в течение недели, чтобы спросить, как погода в Сиэтле. Боди распечатал длинный список комментариев в нашу поддержку и заставил нас с Робби прочитать их дважды, прежде чем вернул телефоны.
Нам обоим понравился этот жест, и отказ от соцсетей определённо был правильным решением, но знаете что? Теперь, когда всё закончилось и я вышел из дома, меня поражает, как мало мне дела до того, что кто-то думает.
У меня есть Робби. Что мне ещё нужно?
Сначала мы пытались делить время между его домом и моим, но постоянно возвращались к нему.
Что я могу сказать? У меня дома чертовски дизайнерская обстановка.
Я так часто бывал у Робби, что недавно понял — я здесь живу. Вы бы подумали, что это осознание выбило бы меня из колеи, но нет. Когда однажды субботним утром Робби сказал: «Я нанял грузчиков, чтобы перевезти сюда остальные твои вещи», я не запаниковал. Даже не вспотел.
Я просто сказал: «Хорошая идея, малыш».
«Хорошая идея, малыш?» Вы можете в это поверить?
Это было месяц назад. С тех пор у нас тут были рабочие, чинили крышу и крыльцо.
Мы общались с некоторыми парнями из команды и их семьями, регулярно видимся с Макгвайерами, и Стейси снова приезжала погостить. Бет и Боди так часто приходят, что заняли одну из гостевых комнат. Они привозят продукты и вместе готовят. Мы с Робби выступаем дегустаторами. Они ясно дали понять, что не считают нашу еду приемлемой.
Думаю, они считают, что горячий шоколад — это не еда, даже если это лучший горячий шоколад на планете.
Я уверен, происходили и другие события, ведь с конца сезона прошло несколько месяцев. Просто не могу их вспомнить.
Но я знаю, что мы с Робби часто бывали дома. Он часто был голым. Очень часто. А когда не был голым, то носил пошлые носки с пошлыми шортами и мешковатые футболки, из-под которых, когда он поднимал руки, виднелись его протёртые трусы.
У меня подскакивало давление.
Поражаюсь, что я ещё жив.
Я был в полном раздрае, думая только об одном: о Робби Макгвайере. Я почти так же измотан, как в сезон, и точно так же обезвожен. Я сомневаюсь, что смог бы отличить верх от низа, даже если бы меня пытали, но попросите меня нарисовать карту всех веснушек на теле Робби, и, клянусь, это была бы самая лёгкая пятёрка, которую я когда-либо получал.
Это не значит, что мы полностью игнорируем внешний мир. Мы осознаём, что вокруг идёт жизнь.
Например, на днях у нас появился новый сосед, и мы оба это заметили. По общему признанию, это заняло несколько дней, но всё же.
Это вызвало лёгкое волнение, потому что в нём было что-то знакомое. Мне потребовалась минута, чтобы понять, кто это, и я не мог поверить своим глазам, когда понял.
— Робби! — закричал я. — Спускайся сюда. Ты не поверишь, кто только что переехал через дорогу.
Робби взбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и прижался ко мне, пока мы, как любопытные соседи, смотрели сквозь жалюзи.
Он был в таком же восторге, как и я.
— Бен Стерлинг?! — воскликнул он. — Бен, мать его, Стерлинг переехал в дом через дорогу? О мой Бог. Не могу поверить. Мы должны испечь пирог и отнести ему.
— Я уверен, что люди так поступают только в кино, принцесса.
— Ты совершенно не прав, Энт. Мой папа печёт пирог всякий раз, когда на нашей улице появляется новый человек. Всегда так делает. Это обязательно. Было бы невежливо этого не сделать. Вопрос только в том, какой пирог предпочёл бы такой легендарный человек, как Бен Стерлинг. Яблочный или вишнёвый? Я не знаю… яблочный кажется универсальным, тебе не кажется?
— Но, Робби, мы не умеем печь пироги.
Он посмотрел на меня так, будто я сошёл с ума.
— Насколько это может быть сложным?
Оказалось, очень сложно. Мы не умеем печь. Выпечка — это наука. Мы едва можем приготовить макароны с сыром из коробки, так что, если подумать, нет ничего удивительного, что мы не умеем печь.
Мы попросили отца Робби прийти на следующей неделе и помочь нам, а пока я внимательно слежу за тем, что происходит на той стороне дороги.
— Наверное, нам не стоит за ним шпионить, — говорит Робби, когда застаёт меня за этим во второй раз за сегодня.
— Да, — соглашаюсь я. — Не стоит.
— Мы ненавидим, когда люди слишком интересуются нашей жизнью.
— Да, ненавидим.
Я молчу, но не могу заставить себя отвести взгляд. Бен сидит на крыльце, как и каждый день с тех пор, как переехал. Он похудел со времён «Блэкиз». Его бледные глаза ввалились, под ними залегли тёмные тени. Его сын играет у его ног. Время от времени мальчик что-то говорит, и взгляд Бена смягчается.
И хотя приятно видеть проблеск счастья на его лице, я наблюдаю не поэтому. Я даже не наблюдаю. Я жду. Жду, чтобы увидеть, случится ли сегодня то же, что и вчера.
— Робби! — кричу я, когда сцена начинает разворачиваться.
Робби высовывает голову из-за двери.
— Что я пропустил?
— Пока ничего.
Он присаживается рядом, и мы оба встаём на колени у окна и смотрим сквозь жалюзи, прижимаясь лицами как можно ближе.
Гордимся ли мы собой? Нет. Значит ли это, что мы остановимся? К сожалению, тоже нет.
Сосед, живущий слева от дома Бена, выходит из гостевого домика. У него копна тёмных кудрей, блестящие голубые глаза и беззаботная походка, будто он идёт, слушая музыку. Он останавливается у ворот и смотрит в свой телефон.
Но он не смотрит в телефон. Он делал то же самое вчера. И позавчера.
Он тянет время.
Он ждёт, пока мальчик на крыльце не скажет Бену что-то, что заставит того громко рассмеяться, а затем открывает калитку. Он довольно посредственно изображает удивление, увидев Бена на крыльце.
— Видишь, — победоносно говорю я Робби. — Что я тебе говорил? Соседский мальчик запал на Бена Стерлинга.
***
У нас сегодня важный день. По словам Робби, важный, но, по-моему, это слишком громко сказано. Последние два дня он хромал по дому с огромной повязкой на боку. — Ты можешь снять её сейчас, — говорю я ему снова. — Прошло достаточно времени. По правде говоря, он мог бы снять её ещё вчера, но и слышать об этом не хотел. — Я восстанавливаюсь после операции! — он разбивает слово на три слога. — Нельзя торопить выздоровление, Энт. Ты это знаешь. Организму требуется время. — Но у тебя не было операции, — мягко напоминаю я. — Конечно, была. Меня протыкали иглой десять тысяч раз, не так ли? Это определённо подпадает под определение операции. — У тебя татуировка, принцесса, — я смеюсь. — А теперь сними эту чёртову штуку и покажи мне. Неизвестность убивает меня. Мне не терпится увидеть, на каком дизайне он остановился. Он снимает футболку и подходит к синему дивану. Мой мозг на мгновение отключается при виде того, как он двигается, полуобнажённый. Он расправляет подушки и ложится на них. Он вытягивается, заложив руку за голову, и наблюдает, как я подцепляю края повязки и осторожно снимаю её. Я ожидаю, что он посмотрит вниз, но он этого не делает. Его взгляд не отрывается от моего лица. Признаюсь, я немного нервничаю. В его теле нет ни дюйма, которого бы я не любил, и, хотя я такой же фанат татуировок, как и любой другой, я с трудом представляю дизайн, который мог бы превзойти совершенство Робби Макгвайера. Мне требуется секунда, чтобы понять, на что я смотрю. Затем я издаю удивлённый смешок, и мои глаза наполняются слезами. Оказывается, повязка как минимум в три раза больше, чем нужно. Кожа вокруг рисунка немного покраснела, но заживает хорошо. Рисунок расположен идеально, над пахом, слева. Прямо там, где мышца опускается, образуя V-образную линию, ведущую к его члену. Мне есть что сказать. Много чего. Мне требуется всего секунда, чтобы сформулировать слова, потому что там, прямо над поясом его джинсов, на одной из моих любимых частей его тела, есть изображение, которое я знаю. Я сразу узнаю его. Я должен, потому что я сам его нарисовал. Это изображение я нацарапал на его запотевшем зеркале в ванной несколько месяцев назад. Крошечное кривое сердечко и плохо нарисованный муравей. Идеальное дополнение к тому, что и так было идеальным. Я обнимаю его за талию и растворяюсь в нём, целуя и шепча нежные слова ему на ухо. Что-то правильное есть в том, чтобы видеть этот рисунок на нём. Пугающе правильное. Странно знакомое и приятное. Я провожу пальцем по контуру сердца и муравья, а затем наклоняюсь и целую его. Его ладонь зарывается мне в волосы, ногти нежно гладят кожу головы, посылая по телу медленную дрожь возбуждения. — Я сделал это, Энт, — говорит он. — Я нашёл то, что буду любить вечно.
