Поэзия на льду/Poetry On Ice

      Энт Декер       Сезон подходит к концу. Осталась одна игра, и это немного грустно, потому что мы выложились на полную с тех пор, как Робби вернулся. Мы побили рекорды и попали в заголовки. Если бы мы раньше вытащили головы из задниц, и если бы Робби не пропустил две недели, нет сомнений, что в этом году у нас был бы реальный шанс на Кубок Стэнли. Но, как оказалось, мы едва прошли квалификацию.       Я притворяюсь, что сильно расстроен, но правда в том, что впервые за всю карьеру я рад, что мы не играем дальше.       Не говорите Робби, потому что его эго этого не выдержит, но в этом году, впервые, мне нравится идея долгого межсезонья.       Каждый раз, когда речь заходит о плей-офф, он бросает на меня стальной взгляд и говорит:       — В следующем году, малыш. В следующем году я добуду этот кубок для тебя.       Может, это потому, что я теперь так хорошо его знаю, или потому, что у него есть реальный опыт воплощения в жизнь того, чего он хочет, когда у него такой взгляд, но, в любом случае, когда он это говорит, я ему верю.       Мир всё ещё остаётся помойкой, конечно, и вокруг полно придурков, если их искать, но в целом дела пошли лучше с тех пор, как мы посвятили команду в нашу тайну. Очевидно, не все на сто процентов с этим согласны. Большинство — да, но я замечал взгляды.       Чувствовал настроение то тут, то там.       Как есть, так есть.       Это не беспокоит меня так сильно, как я думал. Робби говорит, что мнение других — не наше дело, и, не знаю, может, он прав. Он говорит, что нам стоит сосредоточиться на том, что куча парней снова и снова нас поддерживала, и это правда.       Ладди был как непробиваемая кирпичная стена. Непроницаемый, он охраняет нас, а Пейджич не упустил ни единой возможности озвучить официальный комментарий о наших отношениях. Он делает это с энтузиазмом, и его «Займись своей жизнью, придурок» обычно сопровождается двойным средним пальцем.       Моё любимое — это как Боди справляется с ситуацией. Хоть он и хотел бы быть крутым, как Пейджич, но он не такой. Это не в его природе. Каждый раз, когда его спрашивают о нас, он отвечает запинающимся:       — Займитесь своей жизнью, п-пожалуйста.       Это «п-пожалуйста» меня добивает. И Робби тоже. Мы ржём до упаду каждый раз. Это было дикое путешествие, и никто не удивлён тем, что произошло с моей жизнью в этом сезоне, больше, чем я сам.       Я стою на своём: я не думаю, что кто-то кому-то обязан объяснять свою ориентацию. Я искренне в это верю. До сих пор. И меня раздражает, что люди не перестали писать и строить догадки о наших отношениях. Просто сейчас я в доме Робби, на одном из новых диванов, и он спит у меня на груди. Прямо сейчас моё раздражение кажется скорее далёкой вымышленной конструкцией, чем чем-то реальным.       Он устал, так что спит крепко. Так крепко, что каждый раз, когда он выдыхает, раздаётся тихое «пфф». Его голова тяжёлая. Он перекрыл кровообращение в моей левой руке. Пальцы покалывает.       Я знаю, что должен его подвинуть, но не делаю этого, потому что через пару минут он зашевелится, и когда это произойдёт, я наклонюсь и поцелую его в щёку. Я знаю, что когда я это сделаю, он улыбнётся во сне.       Я знаю это, потому что он сделал так в прошлый раз.       И в позапрошлый.       Пока он не шевельнётся, я буду лежать здесь, погребённый под ним, и думать о том, что он сказал в тот день, когда признался, что мы любим друг друга. Я много об этом думаю. Всё время.       Я думаю о его прекрасном лице, таком красивом, дерзком и милом, и о том, как он выглядел, когда сказал, что всё, чего он хочет, — это держать меня за руку и не отпускать её только потому, что кто-то может нас увидеть.       Чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, как сильно тоже этого хочу. Очень сильно. Это не так уж много, и для меня непривычно желать таких вещей, но я хочу этого.       Я хочу его руку в своей.       Я хочу этого так сильно, что начал подозревать: хочу этого больше, чем своего права на приватность. Больше, чем стоять на своих принципах. Больше, чем хочу, чтобы люди помнили мои показатели.       Я хочу этого, потому что, каким бы ни был мир, я теперь другой.       Я знаю, что важнее общественного мнения, важнее фанатиков, важнее хоккея, важнее всего — это мягкое «пфф-пфф» воздуха, издающего мужчиной, которого я люблю. Того, что он здесь и он реален. Того, что он мой, а я его.

***

      Весь стадион на ногах. Вокруг нас — море лиц. Размытые оттенки кожи. Рты открыты, руки в воздухе. Люди кричат. Топают ногами. Аплодисменты гремят, как гром.       Нашу песню прокричали так много раз, что я почти потерял счёт.       Я раньше видел Робби Макгвайера в огне, это точно, но, чёрт побери, никогда так. Мы вышли сегодня, зная, что победа нам ничего не даст. Мы не попали в плей-офф, и с этим ничего нельзя поделать. Но сложно не чувствовать себя побеждённым. Многие из нас чувствовали это ещё до выхода. В раздевалке перед игрой царило тихое, скорбное настроение.       Но не у Робби.       И я знаю почему. К добру или нет, меня добавили в групповой чат семьи Макгвайер, и, скажем так, это многое прояснило.       Д-р Макгвайер: «Удачи, ребята! Помните, главное — получать удовольствие».       Мистер Макгвайер: «Играйте так, будто за вами никто не наблюдает».       Д-р Макгвайер: «Но, пожалуйста, пересмотрите вопрос с защитными шлемами».       Робби: «Нет, мам».       Д-р Макгвайер: «Почему нет, дорогой? Они начинали набирать популярность...»       Бет: «Мам, прекрати говорить о защитных шлемах».       Бет: «Удачи, Робби и Энт. Звоните, если кто-то будет плохо к вам относиться, я приду и заставлю его страдать».       Бет: «Кстати, если кто-то обидит Боди, я приду и надеру вам зад».       Мистер Макгвайер: «Бет, перестань упоминать задницу. Энт новичок в группе».       Они все здесь сегодня. Стейси тоже здесь. Она сидит с Макгвайерами, и я не могу дождаться, чтобы узнать её мнение о них после игры. Я уверен, к тому времени, как я её увижу, она будет в глубоком шоке.       Осталось всего несколько минут до конца сезона. Я на скамейке запасных, восстанавливаю дыхание, пью «Гаторейд» и думаю о том, как Робби издевается над обороной другой команды. Смотреть на него — заразительно. Я не могу отвести глаз. Я потратил столько времени, пытаясь не смотреть, что теперь это облегчение — позволить себе. Я не отвожу взгляд. Даже не пытаюсь не улыбаться. И не делаю никаких усилий, чтобы скрыть любовь в моих глазах.       Когда я перепрыгиваю через борт, он уже на льду. Он устал, но не замедляется, потому что он Робби Макгвайер, и он создан по-другому. Он смеётся от чистого сердца. Потому что он чертовски счастлив. Потому что он любит жизнь и хоккей.       У Боди шайба, и он отдаёт её мне. Бьёт так быстро и сильно, что раздаётся глухой стук. Часы тикают, и в каждом из нас есть чувство срочности. Азарт. Мы хотим одного и того же. Ещё одну шайбу.       Я пасую Ладди. Хорошая передача. Твёрдая и быстрая. Он обходит первого игрока, но следующий его блокирует. Робби тут как тут, чтобы подхватить. Его секунду назад не было, но, поскольку он волшебник, он теперь здесь. Он врезается в их крайнего нападающего и выигрывает шайбу. Контролирует её, летя к воротам. Я гонюсь за ним со всех ног.       На него движется защитник. Их центр тоже рядом. У меня скручивает живот, пока я жду неизбежного столкновения. Оно не происходит. Робби слепым пасом отдаёт шайбу мне и резко тормозит, разбрасывая лёд. Игрок, атаковавший его, по инерции влетает в борт.       Я пасую обратно Робби, и он отдаёт шайбу мне. Мы делаем это, потому что можем. Потому что это весело. Потому что в наши дни, когда один из нас забивает, второй — тоже. На этот раз случается так, что шайбу в сетку кладу я, зная, что в следующий раз это сделает Робби.       Это лёгкая победа, но это не значит, что она не сладка. Толпа в экстазе. Воет. Ревёт. И кто может их винить? Нечасто видишь, как твоя команда побеждает дома с разницей в шесть шайб.       Как всегда, как только звучит финальный свисток, лёд быстро заполняется игроками. Ко мне тянутся руки и кулаки. По шлему стучат, по спине хлопают. Я пробираюсь через команду, всё время осознавая присутствие Робби. Он слева от меня. На несколько шагов позади. Горячее присутствие, которое разогревает мою кожу.       Я поворачиваюсь к нему и улыбаюсь. Он тоже улыбается, но быстро опускает взгляд и отворачивается. Он придерживается нашего протокола. Не делает ни единой ошибки. Суть в том, что между тем, кто он для меня, и кем я являюсь для него, нет абсолютно ничего плохого, поэтому я крепко беру его за руку, притягиваю к себе и прислоняю свой шлем к его шлему.       Вспышки камер. Игроки рядом с нами замедляются.       Тысячи глаз смотрят на нас, когда я подношу руку ко рту, зубами стягиваю перчатку и бросаю её на лёд. Я беру руку Робби, медленно расстёгиваю его перчатку и снимаю её. Рука, теплая и сильная, которая управляет клюшкой так, будто она — часть его. Рука, созданная, чтобы лежать в моей.       Он стоит неподвижно, глаза широко раскрыты, полны надежды, пока мир вокруг нас замирает.       Я наклоняю голову к нему, близко, потому что, клянусь Богом, я не могу терпеть ни секунды расстояния между нами. Затем я беру его за руку и переплетаю наши пальцы. Его рот открывается.       — Ты уверен? Я подношу его ладонь к губам, целую её долго и нежно, прямо там, где встречаются большой и указательный пальцы, и говорю:       — Я никогда не был так уверен и горд.