Лучик солнца
13 августа 2025 г., 01:33
Примечания:
Бечено.
Исаги морщит нос, глядя на засохшую рвоту, испачкавшую левый рукав его халата, и с трудом сдерживает рвотный рефлекс.
— Не самая удачная смена, да?
Исаги поднимает голову. Его коллега-медбрат Чигири моет руки двумя раковинами ниже, глядя на выражение отвращения на его лице.
«О нет, моя смена была просто восхитительной». Медбрат, перепачканный чьим-то обедом, фыркает и закатывает глаза в ответ на сарказм друга. «Знаешь что? Я дам тебе пятьдесят фунтов, если у меня когда-нибудь будет «отличная» смена, Чигири».
— Я на это рассчитываю, — торжествующе ухмыляется рыжеволосый, протягивая ему несколько бумажных полотенец. — А если серьёзно, иди домой и отдохни. Ты это заслужил, — мягко говорит он, сочувственно похлопывая друга по плечу и махая ему на прощание.
Исаги желает ему спокойной ночи и следующие несколько минут тратит на то, чтобы оттереться от дурно пахнущей блевотины. В этот момент ему даже в голову не приходит переодеться во что-то более удобное. Он так измотан, что готов заснуть прямо на скользком, кишащем микробами полу в ванной, хотя от одной мысли об этом его бросает в дрожь.
Уже почти полночь, когда прохладный воздух обдувает его лицо, а тусклая луна и лёгкий ветерок почти убаюкивают его.
Немного прогуляемся и поедем домой на поезде. Вот и всё.
Он решил, что лучше сесть на ранний поезд, чем ждать последний ночной поезд. Чтобы успеть вовремя, ему придётся срезать путь через более… оживлённые районы Лондона, если можно так выразиться.
Поёживаясь от холода, Исаги пробирается по сырым мощеным улочкам, заполненным почти пьяными компаниями людей, которые только начинают свой вечер, шатаясь и выкрикивая всякую ерунду. Он думает, что должен завидовать им и той беззаботной жизни без стресса, которую они ведут, жизни, в которой им ничего не нужно делать или кем-то быть.
Но на самом деле, это было не в его духе.
Он лавирует в толпе, пробираясь под локтями и между влюблёнными, пока из-за одного неудачного движения не спотыкается и не падает в тёмном переулке. Придя в себя, он мельком видит виновницу происшествия: девушка раскачивается из стороны в сторону, таская за собой своего очень раздражённого парня и повторяя, что она «не пьяна, Чарли!»
Но она явно пьяна, и то, что Исаги лежит на земле, — явное тому подтверждение.
Он лежит на мокром, скользком полу в переулке, где царит полумрак, его медицинский халат испачкан рвотой, а голова раскалывается от боли. Он думает, что, должно быть, совершил что-то ужасное в прошлой жизни, раз получил такое кармическое наказание.
Но, несмотря на то, что в этот конкретный момент вселенная была против него, Исаги заставил себя встать и сначала успокаивающе похлопал себя по карманам, но вскоре запаниковал, осознав, что потерял кошелёк, телефон и батончик мюсли, который собирался съесть по дороге.
Стонет Исаги, обхватив голову руками, и в отчаянии задаётся вопросом, почему несчастья, кажется, преследуют его повсюду. Но прежде чем он успевает забыть о своём достоинстве и разрыдаться, рядом с ним раздаётся грохот.
У его ног лежали два предмета: телефон и кошелёк.
В замешательстве он поднимает голову и щурится, глядя в темноту.
Он должен просто уйти, особенно сейчас, когда самое важное само собой свалилось ему на голову, как по волшебству, но он всё ещё голоден и с нетерпением ждал возможности съесть свой последний батончик мюсли. По крайней мере, так он оправдывает себя, скрывая тот факт, что любопытство взяло верх над ним.
Итак, возможно, из-за того, что последние шесть часов он пил кофеин и у него путаются мысли, Исаги заходит дальше в жуткий переулок, где, вероятно, уже не раз нападали с ножом.
«Моя гранола...» — бормочет он, сгорбившись и осматривая каждый сантиметр земли. Он проходит совсем немного, как вдруг спотыкается обо что-то, издающее странный скрип, и резко вскрикивает.
— Что за?.. — хрипит он и опускается на колени, чтобы рассмотреть предмет.
Это футбольный мяч. Очень сдувшийся, грязный футбольный мяч, порванный по швам и почти приросший к полу. Видно, что к нему давно не прикасались. Несмотря на то, что он приходит в негодность , Исаги считает, что в своё время он был в хорошей форме, а потом, к сожалению, был брошен гнить. Он тянется, чтобы поднять его, но внезапно его прерывает голос позади. Исаги отпрыгивает и резко оборачивается. Он едва может разглядеть, но на земле, прислонившись к кирпичной стене рядом с ними, лежит какая-то фигура.
— Что? — выдыхает Исаги, широко раскрыв глаза и чувствуя, как от испуга колотится сердце.
— Не трогай его.
Темноволосый мальчик моргает, переводя взгляд с фигуры на футбольный мяч, который, как он предполагает, и есть то самое «оно», о котором говорит фигура. «Прости. Просто... блин, он совсем износился, да? В общем, ты не видел здесь батончик мюсли? Я его уронил».
Наступает тишина, нарушаемая лишь шуршанием обёртки, которая появляется в поле зрения и падает к ногам Исаги.
Исаги открывает рот, издавая беззвучный звук «О». — Ты съел мой батончик мюсли.
«Очень жаль», — коротко отвечает собеседник.
— Я собирался это съесть.
“Ни хрена себе!”.
Исаги не понимает, что происходит и что ему теперь говорить, но в одном он уверен: это самое нелепое общение с незнакомцем в его жизни. И почему-то это его бесит.
«Ты даже не собираешься извиниться?» Теперь он практически хнычет, как ребёнок, у которого брат или сестра отобрали конфету.
«Это батончик мюсли. Возьми себя в руки».
Исаги приоткрывает рот, поражённый высокомерным видом незнакомца. «Эм… нет. Я ничего не ел в течение долгих, изнурительных шести часов, и это был буквально единственный кусочек еды, который у меня был».
Фигура усмехается. «Да? Ну, я не ел два дня, так кому это было нужнее?»
Первым порывом Исаги было сказать незнакомцу, что «это не Олимпийские игры страданий», но он прикусывает язык, как только понимает, как неловко он ведёт этот разговор.
Исаги закатил истерику из-за батончика мюсли
С бездомным.
И теперь он чувствует себя ещё хуже , чем до того, как решил подраться с незнакомцем, который не ел 48 часов и, вероятно, спит на холодном мокром булыжнике, на котором сидит.
Исаги приходит к выводу, что единственный способ разрядить обстановку — это проявить великодушие и помириться.
«Э-э… прости. Это было… я не знаю, зачем я это сделал», — он ждёт ответа, но не получает его. «Могу я… принести тебе что-нибудь ещё поесть?»
Незнакомец демонстративно игнорирует его, что выводит Исаги из себя, поэтому он делает глубокий успокаивающий вдох и прочищает горло. Будь выше этого.
«Ладно, за углом есть круглосуточный магазин. Я сейчас вернусь», — говорит Исаги и выходит из переулка. Он надеется, что, предложив незнакомцу еду и воду, он заслужит его прощение и, возможно, разговор, пусть и короткий. Удивительно, насколько он увлекся и как сильно ему захотелось перекинуться парой слов с человеком, которого он только что встретил.
Он возвращается с двумя дымящимися хот-догами и пластиковой бутылкой воды, снова спотыкаясь о скрипучий футбольный мяч, за что, вероятно, получает сердитый взгляд от незнакомца, которого он так любезно спасает от голодной смерти.
Исаги осторожно присаживается в полуметре от незнакомца и протягивает руку, чтобы положить хот-дог и бутылку с водой ему на колени.
«Я не хотел на тебя наезжать. У меня просто была долгая смена и... не знаю... это было неуместно. Прости».
Он замолкает, ожидая, что незнакомец возьмёт хот-дог или хотя бы кивнёт в знак того, что услышал его.
«В любом случае, это знак примирения. Пожалуйста, поешьте, это меньшее, что я могу сделать».
Высказавшись и понимая, что он не может заставить незнакомца сделать что-то против его воли, Исаги молча уплетает свой хот-дог, в то время как хот-дог незнакомца остаётся нетронутым. В воздухе повисает напряжение, а незнакомец сидит совершенно неподвижно, сгорбившись и напряжённо расправив плечи, словно застыв на месте. Кажется, что тишина длится целую вечность. Исаги никогда не позволяет тишине затягиваться так надолго, обычно он заполняет её бесконечной болтовнёй с друзьями и пациентами. Но незнакомец рядом с ним, кажется, наслаждается тишиной и покоем уединения, и Исаги даже начинает думать, что тот задремал. Он прислушивается, не раздаётся ли тихое ритмичное дыхание, характерное для спящего человека, но не слышит его и не видит, как медленно поднимается и опускается грудь незнакомца.
Исаги сглатывает и поворачивается к незнакомцу, выпрямляясь, чтобы смотреть ему в глаза. «Твой хот-дог остынет», — бормочет он, пытаясь разрядить обстановку. Он оглядывается и замечает потрёпанный футбольный мяч — в этом виде спорта у них может быть что-то общее. «Так ты любишь футбол? Твой мяч в довольно плачевном состоянии, да? Но знаешь, как говорят: это значит, что его любили…»
— Почему ты не можешь оставить меня в покое?
Незнакомец не только снова заговаривает, но и поворачивает голову и пристально смотрит в ошеломлённые глаза Исаги, чей профиль отчётливо виден в лунном свете.
Тяжёлое бремя событий этого дня, казалось, исчезло, словно с плеч Исаги сняли груз, и осталось лишь что-то совершенно новое и незнакомое. Это не что-то тяжёлое и подавляющее, а скорее тихое, лёгкое прикосновение, похожее на свет звёзд. Крошечная звезда пролетает сквозь затихшую атмосферу, опускается на кончик вздёрнутого носа Исаги и на мгновение возносит его в небо, где он встречается с луной, прежде чем вернуться в настоящее.
Эта реальность раскрывает историю, скрывавшуюся за мягким сиянием луны: тоскующая полуночная синева встречается с одинокой, но опьяняющей электрической синевой и оказывается в плену, полностью заворожённая её красотой.
Глаза, нарисованные на лице перед ним, имеют цвет, который не принадлежит этому миру, цвет, который невозможно воссоздать в физическом мире, не говоря уже о мире разума. Этот цвет мучает художников, мучает богов, загоняя их в невыносимую ментальную тюрьму, потому что невозможно передать тот же ледяной синий цвет; ни два, ни три, ни четыре оттенка не могут сочетаться так, как глаза этого мальчика. Никогда не будет точности, никогда не будет идеала.
«Идеально» — единственное слово, которое Исаги успевает выдавить из себя, прежде чем у него окончательно перехватывает дыхание. Он не знает, услышал ли его незнакомец; он сам едва слышал свой голос из-за бешеного стука сердца. Голубые глаза цвета металла скользят по лицу незнакомца, и хотя он прекрасен, как луна, ничто не сияет так, как его глаза. Каждая частичка этого мальчика так идеально разбита вдребезги самым мучительным образом, за исключением его глаз, которые сияют так, словно его ни разу не унижали за всю его несчастную жизнь.
— Эй... придурок, я с тобой разговариваю.
Темноволосого парня так резко выдергивают из его мыслей, что он едва не пропускает их мимо ушей. «Прости, что?» — запинаясь, произносит он, удивляясь, что вообще может произнести хоть слово.
— Я сказал: «Почему ты не оставишь меня в покое, чёртов клоун?» Незнакомец рычит, и его голос звучит восхитительно мягко, как карамель, несмотря на резкий тон.
Исаги снова теряет дар речи. Клоун? Что, чёрт возьми, он сделал такого, что его сравнили с клоуном?
— Я просто... — он облизывает губы и с трудом сглатывает комок в горле. Не стоит испытывать судьбу. — Думаю... мне пора на поезд, — наконец решает он и, пошатываясь, встаёт, отряхивая грязь с халата.
Прежде чем уйти, он медлит, глядя на нетронутую еду и воду у ног незнакомца. «Только не трать впустую пять фунтов, которые я на это потратил», — нервно усмехается он и отворачивается от самого голубоглазого мальчика, которого он когда-либо видел.
┅┅┅┅
У Исаги был ещё один долгий день в больнице, и обычно после изнурительной смены он отправлялся прямиком в свою маленькую квартирку, которую называл домом, вытягивал ноги и смотрел футбольный матч. Теперь всё это пошло прахом, потому что он не может перестать думать о прекрасной незнакомке, которая прогнала его прошлой ночью. Он хочет вернуться и взглянуть в эти глаза ещё раз . Позволит ли ему это незнакомка? Поднимет ли он голову и будет ли сыпать оскорблениями, пока не убедится, что Исаги больше не вернётся? Или он наконец освободится от мук одиночества? Опустит ли он защиту и раскроет ли объятия, в которые Исаги сможет прыгнуть? На данном этапе это было бы не чем иным, как очевидной ловушкой, или, скорее, иллюзией, которой Исаги пренебрегает только потому, что он совершенно очарован перспективой стать смыслом чьей-то жизни, но этого мальчика никак нельзя свести к такому незначительному ярлыку, как " кто-то". Погружённый в свои мысли, Исаги заканчивает работу на сегодня и, пройдя мимо стойки регистрации к двойным дверям выхода, неожиданно слышит своё имя. — Эй, Исаги! Медбрат оборачивается и видит рыжую шевелюру, манящую его обратно. Он неохотно подходит к улыбающемуся коллеге. «Эй, я только что закончил работу. Мне пора уходить, но что случилось?» Чигири бросает на него скептический взгляд. «Что с тобой, ты ? Ты весь день был рассеянным, я удивлён, что тебя снова не стошнило». — Я не понимаю, о чём ты говоришь, Чи, со мной всё в порядке. Исаги натянуто улыбается и неопределённо машет рукой. — Ну, если это всё, то я пойду… — Ты с кем-то встречался прошлой ночью? Исаги замирает под пристальным взглядом. — У тебя весь день был такой странный взгляд. К тому же ты разговаривал сам с собой. Чаще, чем обычно. Конечно, таинственный незнакомец весь день не выходил у него из головы, но он не думал, что всё так очевидно. «Ну и что с того, что я это сделал?» — отвечает он, нервно посмеиваясь. «Не может быть! Прошлой ночью? Как всё прошло с ней… или с ним?!» — взволнованно шепчет Чигири, но требовательный взгляд его глаз ясно даёт понять, что ему просто хочется посплетничать с коллегами. — Э-э, всё прошло... — Исаги замолкает и отводит взгляд, чтобы не встречаться с коллегой глазами. Не мог же он сказать коллеге, что странным образом увлёкся бездомным. — Не очень? Подожди… только не говори мне… они, наверное, учуяли запах рвоты на твоей униформе! — выдыхает Чигири, сгибаясь от смеха, и кричит на стойку регистрации: — Рео, иди сюда! Возьми это! — Я ухожу! — Исаги всплескивает руками и фыркает, разворачивается на каблуках и направляется к выходу, не дожидаясь, пока Чигири перескажет ту нелепую историю, которую он только что сочинил. Когда он выходит на улицу, его встречает вечерний холод. Глубоко вдохнув, он принимает волевое решение снова встретиться со своим незнакомем— хотя в этом не было особых сомнений, — и если за это он получит удар в лицо или пинок под дых, то так тому и быть. Он направляется в переулок, тщательно повторяя маршрут прошлой ночи. Он избегает пьяных компаний, что непросто из-за их очевидной неспособности ориентироваться в пространстве, но его это почти не волнует. От волнения у него сводит желудок, а мысли скачут туда-сюда. В груди тесно, несмотря на бешеный стук сердца, которое вот-вот выпрыгнет из грудной клетки. На самом деле он взволнован, что опасно. Ему не стоит питать надежды: незнакомец вполне может его оттолкнуть. Или же он может наконец сорваться и попытаться его убить, что было бы не самым худшим исходом, размышляет Исаги. Эти сильные, мозолистые руки сжимают его шею, и Исаги в последний раз вдыхает прохладный лондонский воздух, а перед тем, как погрузиться в вечный сон, он видит эти ледяные, бесчувственные глаза… Он энергично трясёт головой, пытаясь избавиться от нечистой мысли. В конце концов он добирается до знакомой аллеи. Заходящее солнце освещает путь, но аллея по-прежнему неприветлива. Однако на этот раз он не боится того, что скрывается внутри. Дрожа, медбрат скрещивает руки на груди и бредёт вперёд, оглядываясь по сторонам. Где же он? — думает Исаги, когда слышит стук впереди. Он ускоряет шаг и натыкается на незнакомца, который преследовал его последние 24 часа. Хотя голова незнакомца скрыта под капюшоном, Исаги узнаёт его по футбольному мячу необычной формы, который тот бросает в стену, словно играет с бумерангом. При их первой встрече он не заметил, насколько измождённым выглядел мальчик. Его одежда, грязная и рваная, слишком мала для его долговязого тела, из-за чего видны костлявые лодыжки и выступающие ключицы. Его волосы жёсткие и спутанные, неровно подстриженные, как будто он стриг их сам, но всё равно ярко-светлые, как солнце в тот день, когда крыши города покрывал снег. Наконец, его кожа, хоть и светлая, как молоко, грязная и покрыта царапинами и синяками. Исаги считает это преступлением: столь божественная кожа не должна быть испачкана или повреждена. За ней нужно тщательно ухаживать, очищать и лечить, пока на ней не останется ни единого следа. И, наконец, баловать нежными ласками. “... Какого хрена?” К своему смущению, темноволосый мальчик понимает, что смотрит уже долго , гораздо дольше, чем можно было бы считать социально приемлемым. Исаги выдавливает слабую приветливую улыбку, молясь о том, чтобы выглядеть достаточно дружелюбно и завязать разговор. — Привет, незнакомец. Этот человек смотрит на него так, будто у него две головы, и угрожает помочиться на него, оскорбляя при этом его предков. «Я же сказал тебе отвалить, придурок?» — Ты не использовал именно эти слова, — пожимает плечами Исаги и подходит ближе, чтобы небрежно прислониться к стене. — Ты серьёзно? Незнакомец хмурится и говорит сквозь стиснутые зубы. — Какого чёрта тебе от меня нужно? «Меня зовут Йоичи Исаги», — говорит Исаги, сохраняя дружелюбный тон, несмотря на враждебность, с которой он сталкивается. — А что, похоже, что мне не всё равно? Исаги поджимает губы и указывает пальцем. «Я почти уверен, что, когда кто-то называет тебе своё имя, ты должен сделать то же самое. Или ты хочешь, чтобы я и дальше называл тебя «незнакомцем»?» «Я бы предпочёл, чтобы ты не называл меня придурком и оставил меня в покое», — выплёвывает парень, сжимая в кулаки свои грязные руки. У него грязный рот; где он научился так ругаться? Исаги чешет затылок и мычит. «Ну, о последнем не может быть и речи, но я могу придумать другое прозвище, если тебе не нравится предыдущее. Как насчёт…» “ Уходи .” «...Голый император? Как в сказке, понимаешь? Или...» “Кайзер”. Предложение Исаги резко прерывается возгласом мужчины — нет, Кайзера — восклицанием. — Доволен, клоун? Исаги хрипло смеётся. «Конечно, но я бы предпочёл, чтобы ты называл меня по имени, а не сыпал этими нелепыми оскорблениями, Кайзер». К своему удивлению, Исаги замечает, как Кайзер на мгновение вздрагивает при звуке своего имени, произнесённого вслух. Тем не менее, возможно, его разум играет с ним злую шутку; в конце концов, он слишком пристально наблюдает за каждым едва заметным движением Кайзера, чтобы это можно было считать нормальным. Кайзер отворачивается и смотрит в пол, его волосы падают на лицо, закрывая нижнюю часть, и он что-то бормочет себе под нос. Исаги придвигается ближе, чтобы поймать взгляд Кайзера. — Что ты сказал? “Ich will dich zermalmen wie ein Insekt Йоичи. ” Мысли Исаги сосредоточены на двух вещах, произошедших около секунды назад. Во-первых, Кайзер назвал его по имени. Возможно, он потерял остатки достоинства, прося милостыню, но для Исаги это не имело никакого значения, потому что его имя звучало богато из уст Кайзера. От того, как он практически промурлыкал «Йоичи» , у Исаги подкашиваются ноги, и ему хочется, чтобы этот момент повторился снова и снова. Во-вторых, Исаги понятия не имеет, что Кайзер сказал до этого. Он точно не говорил по-английски; Исаги достаточно хорошо владеет языком, чтобы быть в этом уверенным. Или, может быть, у него просто случился инсульт. Умереть на глазах у Кайзера — значит потерять не только остатки достоинства. Исаги не хочет забегать вперёд, поэтому он с нетерпением спрашивает, рискуя выставить себя дураком: «Это был другой язык? Что это значит?» Ты можешь научить меня?” “Halt die Klappe! ( Заткнись на хрен!) ” Кайзер рычит: “Это по-немецки." Исаги плюхается на стул, скрещивает ноги, упирается локтями в колени и наклоняется вперёд. «Ты из Германии? Я из Японии! Мы оба здесь иностранцы». Кайзер смотрит на него с недоумением, явно озадаченный тем, что Исаги сел, устроился поудобнее и продолжает говорить. Исаги с любопытством в глазах продолжает болтать. Он задаёт Кайзеру множество простых, но продуманных вопросов, чтобы лучше его узнать, а также делится информацией о себе (которую, как он знает, ворчун не спрашивал). Кайзер отвечает неохотно, по-прежнему с холодным взглядом и язвительным тоном, но к концу разговора он, кажется... расслабляется? Исаги обращает внимание на язык его тела: голова Кайзера лежит на стене, руки больше не дрожат от злости, а ноги слегка согнуты и направлены в сторону Исаги. Конечно, он по-прежнему смотрит на него с выражением я-тебя-уничтожу-и-ты-пожалеешь-что-вообще-со-мной-заговорил , но Исаги всё равно чувствует, что добивается прогресса. Добивается прогресса... Добиваться чего? Ради чего? Он никогда по-настоящему не задавался вопросом, чего он здесь пытается добиться. Он даже не смог ответить Кайзеру, почему продолжает возвращаться (хотя Кайзер выразился гораздо грубее), просто отмахнувшись от вопроса, потому что даже Исаги пока не знает ответа. Вскоре разговор затихает, и Исаги остаётся один, глядя на Кайзера и запечатлевая его черты в своём сознании. Раздражённый мальчик замечает это и прогоняет его. Исаги возвращается домой, погружённый в свои мысли. Делает успехи. Делает успехи. Делает успехи…┅┅┅┅
«Ты сегодня ел?» Исаги прислонился к стене и ковыряет картонку на полу. Он уже неделю навещает Кайзера после работы, приносит ему еду и воду, когда у него есть возможность, несмотря на протесты мужчины, который говорит, что «не голоден». — Да, — бормочет Кайзер, не сводя глаз со стены напротив. — Да? Исаги поднимает голову и смотрит на блондина — Что у тебя там? — Маффин. С черникой. Подходит. Черничный маффин для мальчика с голубыми акцентами, предполагает Исаги. — Где ты нашёл маффин? Повисает тишина. Затем Кайзер усмехается, и на его лице появляется пресыщенная ухмылка. «Я его украл». Исаги старается сохранять максимально нейтральное выражение лица, чтобы не выдать своих мыслей. «Так ты в последнее время питаешься?» Кайзер запрокидывает голову и закрывает глаза. Луна словно умоляет их открыться, как и Исаги. «В этом нет ничего нового. Лондон не менее подвержен воровству, чем Берлин». Верно. Кайзер упомянул, что он из Германии. Каким-то образом он оказался в Лондоне, но не рассказал, как и почему, а Исаги не стал его расспрашивать. Исаги тихо говорит: «Если ты проголодаешься, я могу тебе что-нибудь принести. Ты же знаешь». Блондин отвечает быстро, как будто предугадал, что скажет Исаги и как ему следует отреагировать. «Мне не нужны твои жалкие подачки». Исаги выпрямляется, и атмосфера меняется, становясь тяжёлой от беспокойства и нарастающего напряжения. «Ты думаешь, я тебя жалею?» — Разве нет? Кайзер горько усмехается. — Зачем ещё тебе здесь быть? Вот опять этот раздражающий, неразрешимый вопрос. Почему он здесь? — Я... — нерешительно начинает Исаги, но замолкает. Из-за внезапной паузы Кайзер лениво смотрит на него. «На самом деле…Я могу ответить тебе на этот вопрос, — бормочет он с угрюмым видом. — Это потому, что ты жалкий. Я неохотно позволяю тебе находиться рядом со мной, а ты воспринимаешь это как приглашение составить мне… Компанию. Скажи мне, Йоичи, ты всё своё время проводишь в поисках бездомных ублюдков, которых можно одарить своей добротой и милосердием?» Опешив, Исаги прищуривается, услышав неожиданно резкие слова мальчика. «Почему то, что я пытаюсь тебя утешить, делает меня жалким?» Резким движением Кайзер вскакивает на ноги и безудержно хохочет. «Я знаю таких, как ты, маленький Хэшен ( зайчик ). Ты думал, что с твоим гребаным комплексом спасителя ты сможешь утешить меня? Я что, показался тебе человеком, умоляющим о помощи?» Его голос сочиться сарказмом, а на лице играет злая улыбка. — Ты решил, что раз я один, грязный и голодный, то соглашусь на этот нелепый розыгрыш, не так ли? Испуганный Исаги смотрит, как Кайзер расхаживает перед ним, хватаясь руками за волосы. «Ч–» “ Йоичи, ” — голос Кайзера становится тихим, низким и тяжёлым. — «Ты не ангел-хранитель, а если бы был, то не был бы моим». От этих бессердечных слов у младшего мальчика по спине побежали мурашки, и он вздрогнул. Пощечина была бы терпимой, потому что, по крайней мере, его душу не стали бы выворачивать наизнанку. После этого он бы почувствовал острое жжение, а не открытую рану, из которой вытекает его душа. Но он не может сказать, что не понимает нежелания Кайзера. Его отказа принять добрую волю или признать, что Исаги руководствуется благими намерениями — никакого насилия или предательства, только тёплое, открытое сердце . В конце концов, Исаги — медбрат; он сотни тысяч раз слышал, как Кайзер его отчитывает, хотя и не так лично, и он знает , что всё это пустые слова. Кайзер использует свою речь как оружие, потому что боится довериться ему и положиться на него. Он боится почувствовать себя маленьким и беспомощным, взять его за руку и слепо последовать за ним. Исаги понимает: самое страшное, что может сделать одинокий человек вроде Кайзера, — это поддаться этой близости. Он делает глубокий вдох и тоже встаёт, высоко подняв голову, и начинает говорить с наигранной уверенностью, на какую только способен. «Ты прав. Я далеко не твой ангел-хранитель, и если ты хочешь, чтобы я ушёл, я уйду. Я оставлю тебя здесь гнить до конца твоих жалких дней, если ты этого на самом деле хочешь. Я отвернусь от тебя и больше никогда не пройду по этой аллее. Тебе нужно всего лишь сказать слово. Кайзер находится всего в волоске от него, и от того, насколько они близки, кружится голова. С этого ракурса Исаги видит его глубокие мешки под глазами, голубые глаза, в которых сверкают молнии, и снисходительную маску, которая вот-вот спадёт. — Ты доставишь мне удовольствие и просто уйдёшь, Кайзер? — шепчет Исаги, следуя за взглядом блондина, который опускает голову. Кайзер приоткрывает губы, затем снова их смыкает, явно колеблясь. Он вздрагивает, когда говорит, как будто следующий ответ убьет его. «Ты неумолим. Почему? Я… почти не человек. Что тебе может быть нужно от такого куска дерьма, как я?» Исаги цепляется за одно слово: человек. Что на самом деле значит быть человеком? Для Кайзера? Для него самого? С точки зрения Исаги, Кайзер в высшей степени человечен. Он искренен и реален, и в нём столько сильных эмоций, что они едва ли могут уместиться в его изуродованном теле. Однако Кайзер не признаёт этого в себе, так значит ли это, что понятие «человечность» субъективно? Исходя из этой логики, Исаги отчаянно задаётся вопросом, счёл бы Кайзер его человеком. Нельзя сказать, что Исаги неприкосновенен; он считает, что Кайзер мог бы в этот самый момент протянуть руку, положить ладонь ему на грудь и почувствовать как бешено колотится его сердце. Если это правда, то Исаги, возможно, мог бы сделать то же самое с Кайзером. Они похожи — если Кайзер будет настаивать, что он не человек, то Исаги последует его примеру. От осознания этого у него разламывается голова. От волнения и боли он едва может выдавить из себя ответ. «Я тоже не человек». Между ними повисает волнующая пауза. Тишина и спокойствие царят в воздухе, пока с губ Кайзера не срывается шёпот. «Даже так, ты не сможешь меня исправить». — Я и не пытаюсь. Я не... Хочу этого — Ложь. — Зачем ты так со мной поступаешь? Исаги чувствует, что вопрос адресован не ему, а скорее всего, является отчаянным призывом к богу или вселенной, и не ему на него отвечать. Не говоря ни слова, он делает шаг вперёд и поднимает руку, чтобы убрать спутанные золотистые волосы, закрывающие глаза высокого мальчика. Исаги хватает его за локоны и откидывает их назад. Он не церемонится. Вряд ли это можно назвать интимным жестом, но Кайзер никогда раньше не испытывал ничего подобного. Это один из многих жестов, которые может получить только тот, кого любят. Исаги смотрит в глаза, которые так сильно его заинтриговали. В них читаются растерянность, усталость и едва уловимый страх. Теперь Кайзер сдался и стал податливым в руках Исаги. — Ты... с тобой всё будет в порядке. Я позабочусь об этом. — Слова звучат странно. Он нечасто говорит такие вещи, особенно когда не уверен, что говорит правду. “ Йоичи …” — беспомощно отвечает Кайзер, и его голос срывается. Исаги аккуратно заправляет прядь светлых волос Кайзера за ухо, проводит пальцами по его щеке, а затем нежно касается его запястья. В ритме пульса мужчины пульсируют эмоции, и он отчаянно пытается их понять. Кайзер молча берёт Исаги за руку, отчего тот едва слышно вздыхает. Он соединяет их руки, и Исаги не может не признать, что они идеально подходят друг другу, как замок, к которому наконец-то подобрали ключ, или последний фрагмент пазла, встающий на своё место. Кайзеру не нужно ничего говорить — Исаги уже читает отчаянную, уязвимую мольбу в его мыслях. Забери меня отсюда.
Примечания:
https://t.me/funnycapybaras
Жду вас сахарки
