Наши старые раны

Эрвин уехал через два дня. Глядя, как отъезжает его машина, Леви подумал, что надо было с ним хотя бы переспать. Красивый он. И вообще… Но как-то не до того было. То, что Эрвин оказался журналистом, Леви не удивило и не расстроило. Просто неприятно царапнуло напоминание. Скоро годовщина. Десять лет. И все эти десять лет он никак не может поставить точку в этой истории. Каждый день он то и дело вспоминает о матери. Как она падает. Он не помнил ни выстрела, ни шума в зале, ни как приехала полиция. Ничего из того, что можно было бы помнить о такой сцене. Только как она падает. Если бы он мог тогда кричать, кричал бы каждую ночь. Но он онемел, как только понял, что она мертва. Леви был признателен Эрвину, что он не стал настаивать и просто уехал, пообещав прислать статью перед публикацией. Леви было все равно, но свой телефон Эрвину записать разрешил. — Он тебе понравился, — сказал как-то Эрен, когда они возились с мотором. — Кто? — спросил Леви, хотя прекрасно понял, о ком речь. — Эрвин Смит. Если скажешь, что нет, в жизни не поверю. Староват, конечно, но выглядит как Крис Эванс. — Тебя когда-нибудь били по зубам разводным ключом? — спросил Леви. — Ладно, не бухти! Раз тебе он не нужен, сам им займусь… Леви поморщился, но ничего не сказал. Эрен ко всем клеился. К парням, к девушкам. Он даже Кенни пытался глазки строить. Тот, конечно, не повелся и, кажется, даже не заметил. Леви это было до лампочки. Эрен однажды так нарвется, но это его проблемы. Однако показной интерес к Эрвину задел его. Все-таки Эрвин правда был хорош, хоть и оказался желтушником. Вечером, выйдя из душа, Леви обнаружил новое сообщение. Писал Эрвин. «Привет, — прочел Леви. — Это беловик, завтра отдам Шефу. Если есть замечания, пиши». Леви открыл ссылку на документ. Начало было обычным: краткий рассказ об оперной диве, ушедшей так рано и так страшно. Дальше Эрвин рассуждал о том, как такое может повлиять на ребенка. «Кого-то, наверное, — было написано в статье, — такая ужасная смерть матери сделала бы психопатом или маньяком. Или вогнала бы в вечную депрессию. Однако Леви оказался стойким молодым человеком. Закрыв для себя навсегда сцену, он выбрал неприглядную, но полезную профессию и добился в ней успеха. По этическим соображениям мы не можем раскрыть, где и чем живет сейчас этот славный юноша, однако можем смело утверждать: у этого парня все хорошо, несмотря на страшную трагедию, случившуюся с ним десять лет назад. Он сохранил память о матери…» Леви зевнул. Он закрыл документ и позвонил Эрвину. — Как тебе? — спросил Эрвин. — Отвратительно. Пафос можно грузить бочками. Ты всегда так пишешь? Эрвин рассмеялся. — Ну, так принято… Так что, по содержанию замечания есть? — Не знаю. Читать это невозможно. Давай я лучше сам напишу. А ты подпишешь. Подождет твой Шеф пару дней? Эрвин немного помолчал. — Ради истории из первых рук? Подождет. — Ну, тогда договорились. Гонорар можешь оставить себе. Кстати… — Что? — Эрен просил передать, что у тебя отличная задница, — сказал Леви и сбросил звонок.