Доживем до грозы

•Напряжение•

Знойный август замирает перед обещанной синоптиками грозой. Затихают птицы, листья перестают танцевать на деревьях, а волосы больше не треплет ветер. Природа замерла, но не замер рынок. Большой и шумный, он дарит своим посетителям все развлечения, на которые способен человек, от простых овощей, до наркотиков, что продают в переулках, и более изощренных покупок, которые совершают, закрывшись тяжелыми дверями контейнерных офисов. Джисон крутит карты в руках, делает водопад, перекидывая их из одной руки в другую. Он одет в коричневые брюки с подтяжками и белую, но грязную рубашку с закатанными рукавами. Он бы хотел дополнить образ ботинками, но на ногах старые рваные на носках ярко-синие кроссовки. Образ, конечно, портят, но и замены им пока нет. — Первый карту отгадаешь — сотню тысяч получаешь! — Зазывает он, игриво поглядывая на начавших собираться зевак. В воздухе пахнет уличной едой, воняющими на солнце мусорками, новой одеждой и китайским клеем. Джисон чешет татуировку на шее в виде знака, обозначающего в преступном мире его район города. Он уличный и меченный. Он может свободно плавать только в родном водоеме. К нему подходит мужчина средних лет и делает ставку. — Даму в колоде найдешь — большие деньги себе заберешь! — Подмигивает ему Джисон, раскладывая на перевернутой коробке карты. Он показывает толпе и мужчине три карты, одна из которых дама, а остальные две — шестерки. Переворачивает их, кладет рубашкой вниз и быстро перемешивает. — Судьбу испытываешь — денежки воспитываешь, — Джисон чувствует себя Дьяволом, когда ждёт, какое решение примет его оппонент. Толпа кричит наперебой, пытаясь подсказать, где именно лежит дама. И только Джисон знает — она у него в рукаве. Мужчина, ожидаемо для Джисона и совершенно неожиданно для себя самого, не угадывает. — Но тут… — он растерянно смотрит на шестерку перед собой и злится, — я уверен, что она была именно тут! Обманщик! Прежде чем он кидается с кулаками, Джисон быстрым движением поднимает карты с коробки, демонстрируя, что дама там все-таки была. — Второй раз играешь — шансы повышаешь! — улыбается он, приглашая мужчину на вторую игру. Тот играет и второй, и третий раз. На четвертый просит заменить даму на короля, потому что «с бабами ему никогда не везло». На шестой раз он пытается вручить свои часы в качестве ставки. Пока Джисон придирчиво крутит часы в руке, пытаясь их оценить, от толпы отделяется высокий молодой брюнет, одетый в форму одного из ближайших университетов, и протягивает деньги. — Дядь, отойди, дай другим поиграть, — говорит он, чуть отодвигая рукой мужчину. Протянутые купюры быстро прячутся в карман, а подошедший осматривается цепко и внимательно. Мозг Джисона на пару мгновений виснет. Потому что новый игрок, ну… Пиздец какой красивый. — Делаешь ставки, будешь… — обычно рот сам справляется с кричалками, но именно сейчас Джисон зависает на недоговоренной рифме. — Будешь… Парень садится на корточки и смотрит на Джисона снизу вверх. — Да-да, будешь богатым, счастливым, все дела. Давай уже играть. Джисон раздраженно фыркает и мешает карты. Тасовать там нечего — три карты на выбор все еще лежат на коробке рубашкой вверх. Больше для себя, чтобы дать себе паузу. Брюнет медленно закусывает пухлую нижнюю губу и разминает кисти рук, как будто бы это ему поможет отгадать, где прячется дама. Джисон повторяет что-то из привычных присказок, раскладывает карты, мешает их между собой и, не успевает больше ничего сделать, как парень резко переворачивает все три карты, демонстрируя всем собравшимся, что никакой дамы среди них нет. — Народ наебываешь — руки в ноги и уебываешь! — весело кричит он, засучив рукава своего пиджака. Толпа поднимается, как единый организм. Проклятия летят в Джисона, но не достигают: он уже давно несется мимо разноцветных прилавков. Он бросает коробку в того самого мужика, который чуть не заложил часы, переворачивает целую корзину грецкого ореха, заставляя погоню за собой поскальзываться и падать. Он чувствует себя по меньшей мере Алладином, убегающим по рынку Багдада, когда, цепляясь за фонарный столб, резко разворачивается и меняет траекторию, скрываясь в знакомых переулках. За спиной слышатся широкие шаги. Вряд ли бы так шел какой-то преследователь, ведь так? Джисон поворачивается, чтобы посмотреть, кто это. Его лицо встречает кулак. В глазах на секунду темнеет, но он успевает мобилизоваться, чтобы присесть и сделать подножку. На грязный асфальт, покрытый липкими арбузными лужами, падает чистенький, красивый парень, который и раскрыл обман Джисона. Пнуть его мыском кроссовка под ребра оказывается приятно. — Вот надо было тебе лезть, а? — злится Джисон. Он должен принести до конца дня боссу миллион вон. Сегодня на рынке уже не поработаешь «честно». Придется снова вспомнить искусство выуживания из чужих карманов кошельков. — Ненавижу таких ублюдков, как ты, — хрипит парень, поднимаясь. Он воняет мусорными лужами, но выглядит все еще хорошо. «Чистенький маменькин сынок», — думает Джисон и сплевывает себе под ноги. — Иди домой, — говорит он более спокойно, — кашу ешь, уроки учи. Не проебывай жизнь. Джисону интересно, каково это — есть мамину кашу по утрам, приходить домой, где нет попойки, и спокойно вечером читать учебники. Он фыркает, вспоминая, что возраст не позволяет о таком даже думать — какие ему учебники и мамина каша в двадцать два года? Тем вечером Джисон успевает собрать только восемьсот тысяч вон: на рынке его запомнили две аджумы, которые принялись всем рассказывать о мошеннике. Духота и тишина природы заставляли людей скучающе глазеть по сторонам, незаметно проникать в чужие карманы было непросто. Дважды его чуть не поймали, один раз пришлось убегать от полиции. Немногочисленные люди сторонились его, завидев кровоподтек на скуле. К которому к вечеру прибавилась еще парочка, уже от босса.

•Дождевые облака•

Джисон слышит сквозь сон, как распахивается дверь их общежития. Они живут втроем, на двух двухярусных кроватях в маленькой тесной комнате, которую предоставляет им босс. Чонин занимает верхнюю койку, Сынмин — соседнюю нижнюю, Джисон же по старшинству отвоевал себе вторую нижнюю, обустроив ее по своему вкусу: покрасил рейки на потолке в темно-синий цвет, налепил на него копеечные светящиеся звезды и приделал шторку из ворованной простыни. В комнате душно: кондиционера нет, а вентилятор еле ворочает лопастями, лениво вращаясь из одной стороны в другую. Дверь в комнату ударяется о стену, дребезжит и раскачивается на старых кряхтящих петлях. Входят два крепких парня и бросают тело в маленький пятачок в центре комнаты. — Завтра к боссу пойдете — этого захватите, — говорит главный, и они уходят, не удосужившись закрыть ни дверь комнаты, ни входную. Джисон стекает с кровати на пол, включает тусклую лампу, прикрепленную к своей кровати, чтобы посмотреть на то, что им принесли. Вернее, кого. Парень, который разоблачил его сегодня на рынке, валяется окровавленной кучей, схватившись за живот. Губы, покрытые коркой крови, еле шевелятся, а длинные волосы слиплись в грязных колтунах. — Во… — хрипит он. — Ды… Чонин спрыгивает со второго этажа и осматривает новенького. — Красивый, — говорит он ехидно. — Отмоют и в шлюхи пойдет, — Джисон хоть и наслаждается тем, что парень, помешавший ему работать, получил по заслугам, но не может не отметить, что с «заслугами» переборщили. Чонин хлопает лежачего ладонью по щеке, вызывая хриплый стон. Сынмин оценивает тело на полу, фыркает и протягивает Чонину бутылку воды. — Если не сдохнет к утру, — мрачно говорит он. — Целый? Чонин быстро осматривает лежачего: считает пульс, расстегивает рубашку и трогает живот, ребра, грудь. — Целый вроде, не сильно битый, — констатирует он и протягивает открытую бутылку. — Слыш, новенький, пей давай! Джисон садится на свою кровать, рассматривая оголенный торс в полумраке. — Еще обоссытся посреди ночи, — ворчит он. Чувства смешанные. Злорадство соединяется с легкой гадливостью и чем-то еще, тонким и давно забытым, спрятанным за ребрами. Чем-то, что чувствовать на улице нельзя ни к кому. С жалостью. Вентилятор делает последний вздох лопастями и останавливается. — Блять, — стонет Сынмин, — мы тут все к утру сдохнем! Чонин вздыхает: — Я не починю сейчас — у нас запчастей нет. Не сдохнем. Просто пропотеем и все. Комната погружается в жаркое марево, из открытого окна лают собаки. — О! — младший радостно восклицает. — Он пьет! Парень на полу припал к бутылке, жадно высасывая воду. Чонин останавливает его принудительно. — Чтоб не вырвало, — поясняет он. — Зовут-то тебя как? — Хе… — с трудом хрипит новенький. — Хен… джин. — Хенджин, — катает на языке вслух новое имя Джисон. — Назовут каким-нибудь Джинни и отправят в блядушник тебя завтра, Хенджин. Сынмин цокает языком: — Да ладно, скорее бегунком сделают. Нам нужны еще на сбыт люди. Парни слышат сдавленные рыдания с пола. Чонин отдает свое одеяло. — Не бойся, — говорит он ободряюще, — жить-то будешь! — Недолго, — добавляет мрачно Джисон. У него нет никаких иллюзий насчет новенького. Чистые мамины сыночки на улицах выдерживают недолго. Если Хенджин захочет выжить — ему придется принять то, что жестокость — его новая реальность. В голове прокручивается только одна мысль: «Почему он здесь?».

•Порывы ветра•

Они стоят в ряд в кабинете босса. Сынмин, как всегда, чистый и опрятный. Чонин — в максимально облегающей одежде. Джисон в привычных брюках с подтяжками и все в той же рубашке, в которой был вчера. Хенджин — последний в линии, в своей грязной и порванной местами университетской форме. Его губы разбиты, но в целом лицо не тронуто, наверняка люди босса быстро поняли, что хорошую мордашку портить не надо. Высокий лоб, небольшой нос и четкая линия челюсти даже в этой грязной одежде делают его слишком красивым для грязного кабинета недалеко от рынка. Их босс — жирный возрастной мужчина с маленькими сальными глазками и рябой кожей. Джисону иногда даже смотреть на него противно. Хотя его вид уже привычен. Босс берет Хенджина за подбородок и вертит его голову, рассматривая лицо. — Да, хорошенький, — говорит он. Хенджин зло выплевывает: — Я вам не просто красивая мордашка! Я не буду проституткой! Джисон морщится: Хенджину пизда. Но, вопреки ожиданиям, босс его не бьет. Смеется как-то издевательски и хватает Хенджина за длинные волосы, заставляя наклонится. — Проституткой? А ты очень хочешь? — шипит он. Кулаки у Джисона сжимаются как-то сами по себе. Несмотря на то, что именно Джисон напугал парня такой перспективой, их босс с проституцией связан не был. В мыслях прокручиваются варианты того, что могут сделать с Хенджином теперь, после его дерзости, и в сердце вновь заползает эта ядовитая жалость. — Отпустите… — хрипит Хенджин, когда его шея выворачивается совсем неестественно. — Что? — босс смеется и заставляет парня нагнуться еще ниже. — В туалет… — шепчет Хенджин умоляюще. В туалет отпускают с охраной, и Джисон отмечает в себе облегченный вздох. Может, босс отвлечется и забудет дерзость? Тот дает указания Сынмину. Курьерская служба развозит наркотики по всему району. Сынмин выглядит как самый хороший в мире мальчик. Его пускают без пропуска в университеты, общежития и офисы, стоит ему только нахмуриться, похлопав по пиджаку и пробормотать: «Как же я мог забыть?..». Джисон с завистью думает, что выглядеть, как приличный человек — в общем-то, большое благо, ведь Сынмин на хорошем счету, получает нормальную одежду и больше денег. Сам Джисон с подросткового возраста слышит о том, что выглядит мило, но как-то слишком пакостно. Чонин отчитывается о количестве ограбленных квартир: он в компании самый младший, самый ушлый и верткий. Без мыла в жопу, без скрипа в форточку — это про него. — А ты… — босс смотрит немного разочарованно. — С новеньким поедешь на вокзал скоро. Приезжает один человек, надо у него кое-что украсть. У Джисона заходится сердце: настоящее задание! Если он справится, возможно, сможет перейти на что-то серьезное и больше не придется мошенничать на улицах. Из туалета вдруг слышится грохот и крик, охрана барабанит по двери кулаками, скрежет и снова крики, звуки задушенной на корню борьбы. Парни напряженно и заинтересованно поворачивают голову к двери. Хенджина ведут под руки двое. По его лицу стекает кровь: от лба, по брови и до самой скулы алеет глубокий порез. Красная и правая рука, с ладони которой кровь капает и пропитывает ковер. — Чо за… — шепотом произносит Чонин ошеломленно. Сынмин только приподнимает брови и приоткрывает рот, но Джисон знает — это крайняя степень удивления. Босс хмурится: — Это кто сделал? Охрана вяло блеет: «Он сам», боясь гнева начальства. Хенджин ухмыляется, и теперь Джисон сомневается, так ли сладок этот маменькин сынок. Потому что он, совершенно демонически усмехаясь сквозь кровь на своем лице, говорит: — Я сам это сделал. Я теперь урод со шрамом и ни в каком борделе я не нужен! Маменькин сынок совершенно точно имеет тяжелые стальные яйца. И почти такие же стальные бесполезные мозги. Босс вздыхает качая головой: — Этого оставьте на беседу. Остальные свободны. Джисон… пятьсот тысяч тебе все равно сегодня принести нужно, имей в виду! Они выходят на улицу, Сынмин курит какие-то безумно дорогие сигареты (и где взял-то только?). Чонин просто ошивается рядом, по обыкновению подслушивая. Ветер бросает их волосы с одной стороны пробора на другой, взметает с лиц челки. Пыль летит со всех сторон, деревья тревожно шелестят листьями, но в этом нет долгожданной прохлады. — Доигрался, идиот? — ругает Сынмин равнодушно. — Теперь парень из-за твоих шуток со шрамом. А лицо-то красивое было… Джисону не жалко, он пожимает плечами и мыском кроссовка ковыряет гравийку под ногами: — Сам идиот, — отвечает он. — Он на улице теперь. Должен знать, что никому доверять нельзя. Чонин качает головой: — Не прав ты, хён, — говорит он твердо. — Мы помогать друг другу должны, а не топить сильнее. Не хотел бы я с тобой попасть в заварушку. Джисон чувствует на себе осуждающие взгляды и бесится. Хорошо, возможно (но это только возможно) он не прав. Возможно (с малой вероятностью, разумеется) шрам на лице Хенджина на его совести. Возможно (у Джисона есть большие сомнения на этот счет) если бы Джисон молчал, такую глупость парень бы с собой не сделал. — Да пошли вы, — он сплевывает под ноги Сынмину и уворачивается от тычка Чонина в плечо. — Он сдохнет через неделю, а вам его ебальник жалко. Может, и правильно сделал, теперь хоть в подворотне не выебут. Красивый же. Он не может даже уйти спокойно — убегает от друзей в сторону рынка.

•Первые раскаты грома•

Колода жжет карман: хочется чего-то нового, чем простые «карточные наперстки». Он выпрашивает у одной аджумы апельсин и ест его, забравшись на козырек маленького магазина. Даже с такой небольшой высоты весь рынок — как на ладони. Кишит под ним, мечется и движется, как невероятная муравьиная ферма. Джисон отмечает место сбора местных скучающих дяденек, над которыми горит печать лудомании. Джисон их видит: блестящие глаза, нервные жесты, потные рубашки. Они ничем не заняты посреди рабочей недели, но в руке у каждого сигарета, а на маленьких столиках — по бутылке пива на каждого. Джисон их чувствует: запах вины, нереализованных надежд, а главное — жадности и упрямства. Для него все они буквально светятся слабостью, которой можно воспользоваться. Джисон их и за людей-то не считает. Он спускается с козырька, оставив кожуру прямо там, и ленивой походкой подходит к мужикам. Потягивается и зевает, опирается на ближайший столик. — А время не подскажете? — просит он. Получив ответ, чешет подбородок и тягостно вздыхает. — Эх, еще столько ждать… никто в картишки скинуться не хочет? Он выуживает колоду из рукава и силой воли останавливает руки, чтобы те не совершили какой-то трюк на автомате: ни в коем случае нельзя выдать в себе опытного игрока. Он старается тасовать неумело, строит наивное лицо и неловко улыбается. — Маму жду с работы… скучно. Удобно в двадцать два года выглядеть на семнадцать и на двадцать пять одновременно. Немного правильной мимики и бритва с утра — и вот он уже сойдет за школьника. Один из мужиков подсаживается и машет рукой: — Ну давай разочек. А на что играем? Джисон собирает в себе все, что должно называться наивностью и хлопает глазами: — На щелбан? Мужики гогочут, он обиженно сопит: — У меня есть немного карманных… Он показывает совсем не «карманную» сумму, к его столику подтягивается еще пара человек. — Давайте пятьсот вон для разогрева? — предлагает он, а мужчина напротив охотно соглашается. Джисон проигрывает трижды разным мужчинам и делано злится: — Да как же так! Ненавижу проигрывать! Дяденьки, можно отыграюсь? Давайте поставлю… пять тысяч? — на него смотрят снисходительно и улыбаются ехидно. — Двадцать? Пятьдесят? Энтузиазма он не находит, и Джисон выкидывает на столик все свои деньги: — Все ставлю! — Плаксиво восклицает он. — Все! Дяденьки, ну дайте отыграться! На приличную сумму слетается сразу целая компания, до этого наблюдавшая с вялым интересом. Меньше чем через десять минут Джисон собирает выигрыш, рассовывая его по карманам. — Да как так… — растерянно переглядываются мужики, проиграв. — Не может быть такого, мне же везло… Джисон забывает амплуа маленького и слабенького и ехидно ухмыляется. — Ну что же вы, дяденьки, оно так и бывает. Сейчас везет, а мгновение — и хлоп! Волна нестройных возражений трогает мужиков, и Джисон жопой чует — пора бежать. Слышатся первые раскаты грома, ветер усиливается вместе с тревогой за свое лицо и ребра. Как только деньги находят убежище в карманах, Джисон слышит ехидное: — Дяденьки, так у него карты все крапленые! У ларька с хот-догами стоит ебучий Хенджин, его лицо пересекает линия криво налепленных пластырей, а рука забинтована. — Чего? — Как крапленые? — Мошенник, получается? — А ну сюда иди! Если до этого его было жалко, то теперь Джисон хочет добавить к его шраму пару выбитых зубов. Он приподнимает невидимую шляпу и отступает назад. — Ну, бывайте, дяденьки! — шутливый поклон в конце представления получается не самый глубокий: нужда убегать заставляет быстрее передвигать ноги. У Джисона дежавю: Хенджин снова преследует его, единственный из всей толпы в состоянии бежать достаточно долго, чтобы Джисон уже начал слышать фантомное дыхание у затылка. Ноги устают, в груди заходится сердце, и в какой-то момент Джисон психует: почему он должен убегать от какого-то лоха? Он резко останавливается и бьет Хенджина в живот с разворота. Тот падает на коробки с бананами, аджума-продавщица кричит на них и бросается спасать остальной товар. — Ненавижу тебя! Вас всех! — Хенджин кидается, отпихивая женщину от себя, обхватывает поперек тонкой талии Джисона и падает с ним на асфальт. Гром гремит громче, тучи висят на небе низко и предупреждающе. В затылке вспыхивает боль от столкновения с асфальтом. Джисон пихается, отбрасывая от себя Хенджина и орет: — Сука, да что я-то тебе сделал? Отъебись! Кто-то кричит «полиция!», кто-то подбадривает на более жестокую драку. Хенджин седлает Джисона и бьет несколько раз наотмашь больше пощечинами, чем кулаками. — Мошенники ебучие, если бы не вы, мама… Он вдруг начинает реветь, судорожно вздыхая, хватает Джисона за плечи и трясет его, пытаясь ударить головой об асфальт. — Да чтоб вы все тут сдохли! Джисон сквозь боль в затылке понимает, что произошло с Хенджином, ухмыляется и, оттолкнувшись ногами, меняет их местами. Он бьет Хенджина по лицу, там, где много пластырей (зубы, все же не трогает), из-под них брызжет кровь, и Хенджин визжит, погружаясь в истерику. Он пытается схватить Джисона, поцарапать, сжать, но руки не слушаются его. А Джисону это человеческое месиво под собой уже просто неловко продолжать бить. Не зверь он все-таки какой-то. Он удерживает рыдающего Хенджина на асфальте и спрашивает: — Она бабки въебала в игры? Тот закрывает руками лицо, мотает головой и пытается сбросить с себя Джисона. — Она проиграла бабки?! — Джисон отнимает руки от лица и спрашивает громче. В ответ слышатся сдавленные всхлипы: Хенджин под ним ломается, перестает сопротивляться. Его лицо перекашивает болезненное выражение, а шрам на лице и грязные пластыри делают его еще более жутким. — А тебя за долги забрали? Кивок. Их обоих поднимают с асфальта натруженные руки продавщиц. Им велят уйти и угрожают всем: от полиции до пенетрации рассыпанными бананами. Джисон хихикает: неизвестно, что страшнее. Хенджин легко поддается, когда Джисон тянет его за руку в сторону их общежития. — Долбоеба кусок, — ворчит Джисон, протирая избитое лицо напротив, когда они сидят на его кровати. — Ну влезла у тебя мамка в долги, я при чем? Как будто я прям мечтаю людей наебывать… Джисон лукавит — ему абсолютно плевать. — Да и женщины не так часто лудоманят, я за последнее время вообще ни с одной женщиной не играл, зуб даю! Женщин в жертвах у него действительно меньше, чем мужчин, но они есть. Но и зубов у Джисона много. Один не жалко. — Правда? — новенький смотрит с такой наивной надеждой, что в груди немного все же щемит. Вместо ответа Джисон угукает и стирает кровь антисептической салфеткой с лица Хенджина. — Все равно ненавижу тебя. Вас всех. Мошенники… Кожа у него нежная, губы все еще немного разбиты, от того такие пухлые, словно накачены чем-то. Пластыри давно отвалились, и через все лицо тянется глубокий еще свежий шрам. — Какой ты дебил, — вздыхает Джисон. — Если бы не я, то она все равно где-нибудь еще деньги въебала. Такая у них участь. Азарт — хуже наркотиков. Не дергайся! — Больно! Он возится, клея свежие пластыри. — А папаша твой чего? Хенджин фыркает: — Ушел за дальгоной к чаю и не вернулся. Джисон хохочет но, оглядывая лицо, покрытое свежими пластырями, поджимает губы: — Ты головой когда-нибудь думаешь вообще? Зачем лицо себе испортил? Красивый же. Хенджин сжимает зубы. Джисон достает мазь и, пока смотрит в недра аптечки, Хенджин шепчет: — Я гей, но не проститутка. Меня в универе так дразнили, когда узнали… даже пытались… Он делает длинную паузу, а Джисон делает вид, что ищет что-то в аптечке, чтобы не спугнуть внезапное откровение. Хотя… зачем ему оно? — Я одному ухо откусил, другого по яйцам отпинал. Лицо Хенджина трогает легкая улыбка, шрам на щеке сдвигается и сочится новой порцией крови. — Я уже понял, ты — боевой хорек, — смеется Джисон. Они смотрят друг на друга какое-то время, пока палец Джисона сам тянется погладить нетронутую кожу возле шрама. — Не дури больше, — говорит он мягче. — Карты — моя работа. Мне похуй, что у тебя там случилось, но если ты не дашь мне зарабатывать… Хенджин смотрит так, что внутри все горит. И спрашивает: — Ты правда с женщинами почти не играешь? Джисон прикладывает ладонь к груди и с выражением произносит: — Душой клянусь! А у него и души-то нет.

•Вспышки молний•

Ночь темная, но Джисон с детства хорошо видит в темноте. Схема отработана годами. Сначала необходимо острой веткой отковырять песок по контуру двух кирпичей. После: поддеть любыми подручными средствами сначала один, взявшись за небольшой скол в углу, а после — второй. Разумеется, каждое действие должно сопровождаться постоянным мониторингом пространства. Случайные прохожие — проблема не большая. Если увидят свои — много хуже. Стену перед ним освещает первая молния, заставив поежиться. Не то чтобы Джисон боится грозы. Он просто теряется, когда вокруг все грохочет, а он оказывается жертвой стихии. Гром похож на рык дикого животного. Молния — на угрозу удара. Это заставляет его вжимать голову в плечи. Джисон вынимает из получившейся ниши в небольшой крытом здании на рынке несколько пачек денег и быстро их пересчитывает: меньше не стало, но и не прибавилось. Вытаскивает из кармана и добавляет к ним еще одну, маленькую: из-за Хенджина работа на этой неделе совсем встала, больше боссу должен, чем заработал. Походный набор тоже в сохранности: совсем крохотная сумочка-аптечка, универсальный туристический нож и две пачки иностранных сухариков. Лезвие ножа мгновенно вспыхивает под очередной молнией. Джисон вздрагивает. Проверяет его остроту на ощупь: приятный звук стали о палец совсем тихий: вдалеке лают собаки, кто-то тащит телеги, разгружая товар к завтрашнему утру, по освободившимся улицам редко проползают автомобили. Он никогда всерьез не думал сбежать. Робко мечтал, надеялся, копил все, что зарабатывал сверху. Если бы он работал только на себя, то только на рынке он уже бы смог заработать на съем недурной квартиры. Он видел такую в объявлении: такое же маленькое, как и сейчас пространство. Только он бы в ней жил совсем один. И в туалет бы очереди не было. Что особенно восхищало: там был свой душ. Джисон вздыхает, представляя, что когда-нибудь ему не нужно будет выигрывать в камень-ножницы-бумага, чтобы первым сбегать посрать. Когда-нибудь он сможет прийти куда-то, что назовет «домом» и просто сходит в свой собственный душ. Он усмехается: какие-то нереальные и глупые мечты. Если он решит сбежать, его поймают в два счета: район хоть и большой, но босс держит его крепко. Бежать в другой: оказаться под подозрением у других банд: татуировка на шее для знающих практически светится: «Я раб и принадлежу своему району». Свести ее, оставшись незамеченным, невозможно. В город он выбирается, прикрыв тату большим пластырем, и обязательно в сопровождении Сынмина. Сынмин не меченный, Сынмин на хорошем счету у босса, его любимчик. Джисон слышит шорох справа от себя и не глядя хватает незнакомца. Джисона часто недооценивают: мелкий, хоть и широкоплечий. Но никто не знает, как он умеет драться, когда защищает свое. Незнакомец издает испуганный писк, когда к его горлу приближается нож. — Ты, блять, кто такой? — низко шипит Джисон, стараясь опознать, кто перед ним. Ему вдруг становится стыдно. Не потому что испугал, прижав к стене и приставив нож к горлу. А потому что узнал, что это — Хенджин, по одному только запаху. Он пахнет свободой и сытой жизнью, пахнет поднятой рукой в тишине класса и улыбкой, когда его хвалят. Он пахнет чертовой маминой кашей, сладкими подъемами без будильника по выходным. Он в целом пахнет выходными. Он пахнет соревнованиями, где все скандируют его имя, пахнет кожей на солнце после долгой прогулки по Сеулу, когда не нужно прятать татуировку от других банд. Пахнет подарками на праздники, походами в кино с попкорном, ужинами за семейным столом. Хенджин пахнет чем-то настолько чужим и желанным, что у Джисона сводит живот, а на глаза наворачиваются слезы, хотя он давно разучился плакать. Джисон вдруг ясно понимает, что Хенджин пахнет свободой так сильно, будто он не попал в банду за долги. Понимает и теснее прижимает нож к горлу. — Что ты тут делаешь? Хенджин не может ответить: если он хотя бы вдохнет, нож порежет кожу. Повинуясь порыву вобрать в себя свободу, которую несет в себе Хенджин, Джисон убирает нож и быстро прижимается к его губам своими. Тот отвечает всего секунду: приоткрывает свои губы и тянется, Джисону удается уловить вкус заварного рамена на языке, прежде чем сильные руки отталкивают его, а Хенджин вытирает рот пиджаком своей студенческой формы: — Пошел в жопу! — восклицает он пока быстро удаляется от тайника. — Расскажешь кому-то — убью! — угрожает вдогонку Джисон. Он ловит себя на мысли, что угрожает совсем не для того, чтобы Хенджин молчал о тайнике.

•Первые капли дождя•

Гордость переполняет его: Джисону выдали новую одежду и ботинки, о которых он давно мечтал. Он выглядит, как Ди Каприо из «Титаника» и невольно ассоциирует себя с ним. Отчасти, тот тоже жулик, раз смог пробраться в сердце Роуз. Он подгоняет подтяжки по размеру и любуется чистыми целыми туфлями. Рубашка сияет белизной и даже в кабинете босса он выглядит не рабом, а каким-нибудь пижоном. Но если Джисон в чистых новых шмотках ощущает себя непривычно и по-новому, то Хенджин смотрится абсолютно органично, когда стоит рядом в новом. Он мрачно смотрит куда-то в стену, пока слушает задание босса. Джисон видит ту сторону лица, что испорчена шрамом, и под сердцем колет что-то, что люди называют совесть. И надо было ему так дебильно шутить про проституцию? Задание новое, но простое, как дважды два: на вокзал прибудет мужчина с портфелем, который нужно украсть и доставить боссу. Дело плевое, нюанс лишь в том, что провернуть это нужно максимально незаметно и на чужой территории. С собой у Джисона стопка газет: он будет изображать мальчика-газетчика, у Хенджина — рюкзак, как у студента. По задумке, Джисон будет пытаться продать мужику газету, а Хенджин настойчиво выпрашивать дорогу или время, на что фантазии хватит. Новенький нарушает радостное свечение Джисона своими комментариями: — Ты первый раз на подобном задании? — спрашивает он и, получив в ответ радостное «ага», горестно вздыхает. Он как-то испуганно таращится на шею Джисона, где татуировку прикрывает платок. — Да я и раньше воровал! — уверенно шепчет Джисон в ухо, прижимаясь чуть ближе, чем нужно. Хенджин не отодвигается. — Все пройдет классно. — А я не воровал, — морщится Хенджин. — Мне это не нравится. — Нам даже выходные обещали потом! Ты чо! — А тебе раньше давали выходные? Джисон качает головой. — Теперь мне все это не нравится еще больше, — тихо произносит Хенджин. Всякие глупости от маменькиных сыночков Джисон слушать не собирается. Пусть и говорят эти глупости пухлые красивые губы. Пусть и во время разговора длинные черные волосы обрамляют лицо говорящего. Пусть и пахнет этот, говорящий глупости, чем-то невероятным, хотя парфюма в их общаге ни у кого не было. Загоняться — не для Джисона. На нем новые брюки, ботинки мечты и чистая рубашка. На его шее повязан элегантный платок и для полного образа не хватает только коричневой кепочки. Ну это ничего, может, Джисон теперь себе такую купит, даже красть не станет. — Ты же понимаешь, что если попытаешься сбежать, босс тебя поймает и притащит обратно? — предупреждает Джисон. — Даже не смей! Хенджин мрачнеет с каждой минутой, они заходят на вокзал с разных сторон, чтобы не вызвать подозрений. Все проходит на удивление гладко. Пока Джисон заговаривает зубы, расхваливая новый выпуск «Сеульских новостей», Хенджин в параллель долго и нудно пытается уточнить у мужчины дорогу. Когда тот выглядит совсем измотанным, Джисон выхватывает портфель и убегает зигзагами, стараясь как можно скорее добраться до места встречи. В районе за вокзалом между домами переулок особенно тесный и грязный. Джисон потрошит портфель, скидывая все в рюкзак Хенджина. Тот озирается, проверяя, нет ли за ними погони. — Как-то слишком легко… — задумчиво тянет он. — Завали ебало и радуйся, — смеется Джисон. Он находит позолоченную ручку и сует в нагрудный карман рубашки: босс приказывал привести только документы, а про канцелярию уговора не было. — Джисон, — Хенджин дергает за рукав и звучит тревожно, — Джисон… — Да все нормально, не ной, — одергивает его в ответ, но тут же замирает, когда слышит щелчок снятия пистолета с предохранителя над ухом. Он медленно поднимает руки открытыми ладонями вверх и аккуратно поворачивается. Напротив него стоит рослый парень, скалится неполным комплектом зубов и обманчиво-елейно спрашивает: — А что мы это тут такое де-елаем? — он тянется к шее Джисона и срывает платок, оголяя татуировку. — Оп-па! Теперь мне вдвойне интереснее. Джисон пытается придумать, как выйти из ситуации: сказать, что он обокрал Хенджина не вариант. Он не имеет право красть на чужой территории. «Просто зависаем с другом, перекидывая из портфеля пачку бумаг в рюкзак» — еще хуже. Он бегает глазами куда-то за спину парню и вдруг видит силуэт Сынмина, тихо направляющегося к ним. Сначала тело охватывает злость: все-таки, идеальный Сынмин предатель, играющий за другую команду. А после, когда он замечает знаки друга, стыд за себя и восхищение другом. Главное, чтобы Хенджин их сейчас не спалил. — А мы… — Джисон теряется, возможно, впервые в жизни, настолько сильно. — Сбежали сюда сосаться! — Чего? — пистолет перестает быть прямой угрозой: парень чешет дулом за ухом, растерянно приоткрыв рот. — Ага, — подхватывает Хенджин, — у нас босс гомофоб ужасный, а мы хотим любви! — Фу, — кривится. — Педики! Он сплевывает на землю и едва успевает снова вскинуть пистолет, как Сынмин пинает какое-то дырявое железное ведро, брошенное в переулке. Грохот оглушительный, бандит поворачивается, все также тупо приоткрыв рот, и охает, когда с забора рядом на него прыгает черная тень. Чонин валит его на землю, чешет кулаки об остатки его зубов и прибивает камнем по голове для верности, чтобы не встал слишком быстро. Джисон охает: он в принципе не уверен, что после такого тот встанет. — Сосаться? — Чонин кривится. — Ну выбрал ты конечно… — Что вы здесь?.. — Джисон перебивает и опасливо пожимает руку Чонину, кивает Сынмину, стоящему поодаль. — Вас на мясо пустили, — говорит младший, отряхиваясь, — босс хочет потягаться за территорию, и ему нужен скандал. Он хотел, чтоб вас убили, а потом он бы типа за вас впрягся. Сынмин подхватывает: — Новенький даже не меченный, сошел бы за мирного жителя, мол, эта группировка никого не щадит. А ты… — Сынмин отводит взгляд, — вроде как в целом не особо боссу нужен оказался. — Как… — Джисон теряется, ошеломленный новой информацией. — Подслушали, — пожимает плечами Чонин, — как еще? Он отвечает совершенно не на тот вопрос, который вырвался из Джисона. «Я не нужен?», — крутится в голове безумной каруселью. Он не может поверить в то, что босс, взявший его в банду, когда тому было всего десять, так легко от него избавился. Хенджин подает слабый, но злой голос: — А долг моей мамы? Сынмин вздыхает, неопределенно пожав плечами. Чонин забирается на забор, хитро подмигнув напоследок: — Бывайте, мужики. Может, еще свидимся! — и спрыгивает по ту сторону, не дождавшись ответа. — Лучше вам не возвращаться обратно, — Сынмин выразительно косится на парня из другой группировки. Тот лежит, раскинув руки в стороны, а под его головой земля стремительно пропитывается красным. — Отсидитесь где-нибудь пару дней и бегите. Он кивает так грустно и серьезно, что Джисон вмиг понимает: это все. Его привычная жизнь кончилась, его мечты разбились, не успев сформироваться. Он остался на улице второй раз, только теперь улица не стала ему домом. Он смотрит в небо, затянутое темными облаками, и тяжелая первая капля ударяется о его щеку. — Бежим! — Хенджин почему-то ориентируется быстрее. Он застегивает рюкзак, закидывает его себе на плечи, хватает за руку Джисона и тянет куда-то вглубь переулка. Он шустро меняет траекторию, петляет и ориентируется так хорошо, что Джисону начинает казаться, что ребенок улиц не он, а Хенджин. Дождь разражается редкими тяжелыми каплями. Крупные, они падают на лицо, на макушку, попадают за шиворот. Некогда остановиться и поежиться: легкие сжимаются, в боку колет, в горле пульсирует. Нестерпимо хочется пить. Хенджин тащит его в очередной переулок, за которым скрываются стройные ряды гаражей. Они протискиваются между ними, чтобы не идти у всех на виду и, наконец, останавливаются у ржавой дыры одного из гаражей. Хенджин почти силой запихивает туда Джисона, забираясь следом. В гараже стоит старая заржавевшая машина, одна ее дверца погнута и приоткрыта. По стенам развешаны старые дорожные знаки, висят шины, по периметру стоят коробки, контейнеры и пестреют самые разные предметы, которые только можно увидеть в человеческом хламовнике. Хенджин безошибочно находит светильник на батарейках и включает его. Поднимает большую фанеру, приставленную к стене, и прислоняет ее к той дыре, в которую они пролезли, снимает со стены шину и, кряхтя, подпирает ею фанеру. — Чтобы мы знали, если за нами придут, — поясняет он негромко Джисону. Джисон в ужасе: место незнакомое, главный вход гаража закрыт на замок снаружи, выход один. Они натурально в ловушке. Что еще страшнее — Хенджин хорошо ориентируется здесь, а Джисон совершенно не понимает, что ему делать. Вопросов все больше. Гремит гром и, кажется, стены гаража дрожат от этого звука. Через пару секунд ливень набирает силу и барабанит по крыше. Та местами не выдерживает этого потопа и протекает. Джисон обнимает себя руками, стоя посреди тускло освещенного пространства. Хенджин выглядит собранным и сосредоточенным: находит где-то таз и ведро, подставляет под течь с крыши. — Вода будет, — поясняет он толково и спокойно. Отчего-то это только больше пугает. На улице знойный август, но Джисон вдруг мерзнет. По мокрой от бега и дождя спине то и дело бегут мурашки. Хенджин открывает дверь автомобиля и приглашает сесть внутрь. Салон старый, но чистый, сиденье сплошное, что спереди, что сзади, похоже на обычный короткий диван. — Разденься, — просит Хенджин, скидывая с себя пиджак и передавая Джисону. — Ч-чего? — тупо отзывается он, принимаясь стучать зубами от озноба. Узловатые длинные пальцы расстегивают его рубашку после недолгой борьбы. Хенджин обжигает прикосновениями. Как ему удалось сохранить тепло после того, что произошло? Хочется отодвинуться и сбежать, почему-то сидеть перед Хенджином с голым торсом ужасно неловко. — Что это за место? — тихо спрашивает Джисон, боясь потревожить собственный страх. Хенджин одевает его, как маленького: заталкивает руки в рукава пиджака. Он запахивает полы и растирает плечи Джисона через ткань, чтобы согреть его. — Гараж моего друга, — отвечает он. — Вернее, это гараж его отца, а потом уже его. Мы тут половину детства проторчали. А потом они всей семьей уехали в Австралию. — Почему не продали? — история дебильная, и Джисон в нее верить не собирается. — Тут и тачка осталась. Хенджин качает головой: — Тачка старая и не на ходу, гараж, сам видишь — ржавый, еле стоит. Все это можно было продать за копейки. Чан не захотел, сказал… что может быть вернется еще. — Вернулся? Хенджин в ответ поджимает губы и отворачивается. Они сидят так некоторое время, соприкасаясь бедрами и думая о своем. — Мне нужно на рынок, — говорит Джисон, — там заначка. Деньги, нож, аптечка… Хенджин тяжело вздыхает, принимаясь грызть заусенец. — Много там? Джисон кивает: — На пару месяцев жизни. — Какой жизни? — Хенджин звучит так, будто издевается, и Джисон очень хочет его ударить. В полумраке шрам на лице смотрит на него обвиняюще, и Джисон очень хочет его погладить. — Ну не как у тебя! — восклицает Джисон и добавляет тише. — Но и не как у меня… просто… жизни. Хенджин вдруг садится совсем близко, обнимает Джисона и тому кажется, что он какой-то слишком крошечный по сравнению с этим высоким парнем. — Не говори глупости, — устало бормочет он, положив свою голову на макушку Джисона. — Какая теперь жизнь… Джисон не спорит. Раздается еще один раскат грома, дождь усиливается. Хенджин мерно сопит, соскальзывая по Джисону до самых бедер. Джисон пару раз гладит его по голове, невесомо и так нежно, что сам удивляется, что способен на такую. Аккуратно вылезает из-под него и открывает дверь. Уже через десять минут он пробирается сквозь переулки, подняв воротник пиджака, чтобы прикрыть татуировку. Если у Хенджина больше не будет жизни, то уж Джисон-то не при чем. Ему его жизнь нужна. У него и нет ничего кроме нее.

***

Расчеты не подвели: стена дождя скрыла его в опустевшем городе, а серый пиджак Хенджина позволил выделяться еще меньше, чем если бы он был в своей рубашке. Иронично, что невероятно опасное путешествие, из которого Джисон боялся не вернуться, прошло для него совсем безобидно. Его встретил только Сынмин, которому Джисон без тени жадности отдал одну из пачек с деньгами, поблагодарив за помощь. Тот пообещал поделиться с Чонином и обнял его напоследок, так крепко, что Джисону стало горько: все же, этот рынок стал ему домом, а эти парни — братьями. Хенджин встречает его с ломом наперевес, готовый превратить его в отбивную. — Твою мать! — восклицает он, узнав в вошедшем Джисона. — я чуть не обосрался! Где ты был?! — Я на заправке, кстати, посрал, — улыбается Джисон протягивая пакет с едой, водой и соджу. Еще он закупился новыми носками, взял две пары боксеров в круглосуточном, пару дождевиков, карманные грелки и аптечку, набор банных принадлежностей и даже пару полотенец. — Сынмин всегда говорил, — гордо демонстрирует он Хенджину улов, — что в доме должна быть аптечка. — Но это же не наш дом, — грустно морщится Хенджин, оглядываясь. — Мы тут временно. От фразы «наш дом» у Джисона внутри что-то переворачивается. Узнает ли Джисон когда нибудь, что вообще такое «дом»? Они устраиваются в углу гаража, подстелив на пол какой-то старый плед. Хенджин шутит, что в этом гараже всегда было все, «от гвоздя до радуги». Самозаваривающаяся лапша парит, ароматами побуждая сглотнуть слюну. Пока они едят, Джисон пересказывает весь свой путь до рынка и обратно, немного приукрашивая действительность для того, чтобы произвести впечатление. — Нужно помыться, — Джисона развезло тепло гаража, горячая еда и монотонный стук ливня по крыше. Хенджин приподнимает брови: — Где мы помоемся, ты чего? Джисон брезгливо принюхивается к себе: — Я с грязной жопой не ложусь. Ненавижу это… — он видит недоверчивую реакцию Хенджина и повышает голос, наставляя на него пластиковую вилку. — Эй! — Кричит он. — Если я вырос на улице и носил дырявые кроссы, это не значит, что я грязнуля! Я моюсь дважды в день. — Он подползает к Хенджину вплотную и повторяет по слогам, выставив два пальца перед его лицом. — Дваж-ды. — Хорошо-хорошо, мистер чистая попка, — смеется Хенджин, поднимая кверху руки. Он оглядывается на полные дождевой воды ведро с тазом. — Но электричества нет. Придется холодной мыться. Джисон осматривает тачку: — А она хотя бы заводится? — уточняет он. Хенджин чешет затылок. — Надо попробовать… но мы тут угарим, нельзя просто так ее заводить и держать. Настает очередь Джисона чесать затылок, а Хенджина — объяснять, почему нельзя в закрытом гараже сидеть с включенным двигателем. Решено попытки завести машину отложить до завтра, когда пройдет гроза, и можно будет попробовать найти ключи и открыть двери гаража. Они раздеваются, не смотря друг на друга, вылезают голые через дырку в стене, неловко прикрывая пах. Таз едва удается вытащить, ведро же вынести намного легче. В узком пространстве между гаражами камень-ножницы-бумага решают, кто первый будет мыться, а кто лить воду. Ливень помогает — воды хватает с головой и, если бы не нужда смыть шампунь, можно было бы обойтись и без ведер. — Ты взял кондиционер? — смеется Хенджин, пока поливает Джисона из погнутого ковша. Тот плюется водой в сторону и хлопает себя по груди и животу, смывая пену. — Ну у тебя волосы длинные, — поясняет он, — нехорошо, если превратятся в мочалку. Хенджин хихикает и напоминает, что их всегда можно подстричь или сбрить. — Не надо, — Джисон вкладывает в голос умоляющие нотки. — Оставь. Сквозь пелену дождя не видно, краснеет Хенджин от смущения или от холода. Когда они мокрые, но чистые, залезают в машину, держась за карманные грелки, они уже без стеснения жмутся друг к другу ближе, стараясь согреться. — К матери тебе нельзя возвращаться, — говорит Джисон угрюмо. — Там найдут. Забудь о своей кашке по утрам. Хенджин пихает его локтем в бок. — О какой каше ты все время талдычишь? — он тянется за бутылкой соджу и делает пару глотков. — Каша у меня по утрам была лет до десяти, пока отец не ушел, а она мозгами не поехала и играть не начала. — О, — издает Джисон и зло язвит. — Значит, ты не помнишь, как каша дома пахнет? Хенджин смотрит укоризненно, и хочется под этим взглядом сжаться. Джисон делает еще пару глотков и переводит тему. — Можно уехать на юг. Я всегда хотел жить где-нибудь в Пусане. — Почему там? Соджу уничтожается быстрее. Глаза Хенджина смотрят все пристальнее и глубже, а Джисон не понимает: жарко от этого взгляда или от грелок и алкоголя? — Море всегда хотел увидеть. Знаешь, говорят, море пахнет свободой. — Да, — говорит Хенджин. — Я ездил с классом туда, мне понравилось, только туристов много летом. Джисон оглядывает стройное тело Хенджина рядом уже без стеснения: он почти не смотрел на него, пока тот мылся, но сейчас, под соджу, это кажется совершенно естественным — немного попялиться. — Чем бы ты у босса занимался… — шепчет он, трогая бицепс. — Выглядишь, как модель, какая тебе улица? Хенджин хмыкает, напрягая бицепс: — Да какая модель! Я автомеханником хотел всегда быть, — он неопределенно кивает. — Мы с Чаном и его отцом половину детства у этой малышки провели, перебирали, ковырялись. Мне так нравилось! Джисон весело мотнул влажными волосами, придвигаясь еще ближе. — А поступил на кого? Форма-то университетская на тебе была! Хенджин вздыхает и долго молчит, прежде чем покачать головой и начать говорить высоко и неестественно, явно кого-то пародируя: — Ты должен выучиться на бухга-а-алтера. Автомехаником работают только те, у кого мозгов не хватило в универе учиться! — А ты чего? — на автомате спрашивает Джисон. Хенджин разводит руками: — Этот год — выпускной. Был бы… Пока он пьет из бутылки, рука возвращается не на свое бедро, а на плечо Джисона, поглаживая кончиками пальцев. — Зато считать научился? — отвлечься от пальцев — непросто, Джисон не знает, куда себя деть и кладет руку на бедро Хенджину, прямо на влажное полотенце. Чуть сжимает его. Как будто хочет выразить сочувствие. Тот хихикает, бормочет что-то вроде «типа того» и вдруг зависает, уставившись в одну точку. — Знаешь, — говорит он мрачно, допивая остатки соджу и открывая еще одну бутылку. — А ведь Чонин, похоже, человека убил… Его начинает потряхивать и Джисон, убрав руку с бедра, переносит ее на талию. Кладет голову на грудь Хенджину и говорит тихо: — Это… не первый раз, на самом деле. Поэтому с ним никто не связывается. Он добрый, просто… только для своих. — Почему все так?.. — Хенджин вдруг отстраняется и прячет лицо в руках. Он плачет тихо и стыдливо, сжимает в пальцах свои волосы и горбится, чтобы спрятаться. Джисон вообще никогда никого не утешал. Он неловко гладит его по спине, наслаждаясь тем, какая мягкая у Хенджина кожа и горячее тело. Слегка нажимает на мышцы, удивляясь, как мог думать, что Хенджин — «мамина нюня», ведь он такой крепкий. Рука сама движется выше, до затылка, пальцы зарываются во влажные и немного скользкие после кондиционера густые волосы. — Это не твоя вина, — говорит Джисон. — Жизнь дерьмовая просто… Хенджин резко поворачивается к нему и смотрит в глаза. Джисон слышит в ушах удары своего сердца. Раз. Хенджин приближается почти вплотную и запах виноградной соджу врывается в ноздри. Два. Хенджин медленно протягивает руку и обхватывает подбородок Джисона. Три. Хенджин обрисовывает большим пальцем его губы и вопросительно смотрит в глаза. Джисон больше не слышит ударов сердца, возможно, оно и вовсе отказало, когда он аккуратно прижимается своими губами к губам Хенджина. Все невыносимо нежно, Хенджин весь — невыносимо нежный. Горечь от соджу и прожитого дня оседает на языке Джисона, когда он раскрывает губы и впускает Хенджина. В его поцелуе — тысяча невысказанных вопросов. В его аккуратных прикосновениях — страх прошедшего дня. В его коротких и тихих выдохах — ужас перед завтрашним. Джисон тянется к нему ближе и теснее, забирается на колени и чуть отстраняется, упираясь в его лоб своим. — Ты уверен? — Заткнись, пожалуйста, — шепчет Хенджин. Он мягко отводит голову Джисона в сторону и целует его татуировку, чертит на ней языком что-то свое, только ему известное, ставит свою метку, медленно и небольно всасывая в себя кожу. Полотенце раскрывается на Джисоне, скомканное, отбрасывается куда-то на сиденье. Хенджин обхватывает своей рукой его член и осторожно сжимает. Джисона выкручивает от ощущений, он пододвигается ближе и раскрывает полотенце на Хенджине тоже, чтобы посмотреть и потрогать. — Нужно было смазку купить, — хихикает он нервно, — я бы тебя трахнул. Часть его боится, что Хенджин его снова оттолкнет. Тот же несколько секунд растерянно смотрит на губы Джисона и резко прижимает его к себе, сталкиваясь грудью. — Нужно было, — шепчет он в ухо, сжимая задницу Джисона большими руками. — Нужно было. Джисон сплевывает на член Хенджина, густо и много, и просит: — Помоги мне. Хенджину ничего не стоит обхватить их мокрые от общей слюны члены вместе и начать надрачивать. Джисон сам любит быстро и грубо, но Хенджин двигает рукой разбивающе нежно, вдыхает запах Джисона, проводя носом где-то за ухом, дышит мягко и воздушно. От одного только этого хрупкого дыхания Джисону хочется расплакаться. Он гладит грудь Хенджина, нащупывает под пальцами вставшие соски и аккуратно проходится по ним подушечками пальцев. Хенджин чувствительный, как оголенный провод. Шрам на лице, все еще свежий и красный, но уже затянувшийся, пробуждает чувство вины, и Джисон облизывает его, от скулы до лба. Он двигает бедрами и шепчет: — Прости, прости меня… — и чувствует, как Хенджин напрягается всем телом. — За шрам, прости меня за этот шрам. Хенджин под ним мгновенно расслабляется, улыбается, ловя Джисона в поцелуй. Джисон кончает на пару секунд раньше, под тихое, но веселое Хенджиновское: — Зато теперь я не похож ни на какую «мамину нюню». Они тяжело дышат, обнимаясь, окна вспотели и Джисон, вспоминая кадр из титаника, ловит ладонь Хенджина и прикладывает к окну, оставляя отпечаток его руки. — Ты только не утони, — серьезно просит он Хенджина.

•После грозы•

Джисон просыпается от негромких ругательств. Хенджин сидит у дыры, через которую они попали в гараж, и под солнечным светом, падающим из нее, рассматривает документы, которые они достали. Спать в машине не очень-то удобно. Как бы им не хотелось уснуть в обнимку, Хенджин — каланча, а Джисон слишком уж привык спать, свернувшись калачиком. У него болит все тело, и Джисон выползает из машины с кряхтением и стонами. — Что? — хрипит он низким после сна голосом. — Что случилось? Он припадает к пятилитровой бутылке с водой и жадно выпивает добрые пол литра. Хенджин сидит против света, когда поворачивается к Джисону, но его улыбка какая-то новая: мягкая и солнечная. Можно ли почувствовать запах свободы даже в душном запертом гараже? — Это закладные, — Хенджин трясет бумагами. — На долги. А это, — он трясет другой стопкой, которая лежит чуть поодаль, — отчеты о нелегальных доходах. Джисон оживляется и прокашливается: — И чо, этот мужик просто так носил с собой такие документы? Хенджин хихикает: — Ну я не зря все же на бухгалтера учился, тут все спрятано. Правда, не очень хорошо, раз даже я понял. Джисон всматривается в документы: цифры, счета, понятного мало. Он с восхищением смотрит на Хенджина. — А ты ахуеть какой умный! — Восклицает он, но тут же сникает. — А… ну и чо? Что с этим делать? — Это же район, против которого ваш босс хотел пойти? — Хенджин тычет на название в углу бумаги. Получив в ответ кивок, он какое-то время жует губу и говорит: — Ты можешь как-нибудь притащить сюда Сынмина? Джисон трет подбородок и уверенно кивает, чувствуя мурашки на руках от страха. — Могу, — говорит он твердо, внутри сжимаясь от ужаса. Все, что у него есть — это его жизнь. И если нужно, он поделится ею с Хенджином. Джисон умывается водой из ведра на улице, трет шею со стороны татуировки и, перед тем, как вернуться, несколько минут собирается с силами. Хенджин смотрит огромными глазами, когда Джисон протягивает ему зажигалку и нож и указывает на свою шею. — Надо свести, — говорит он. — Выжги ее нахуй. Хенджин качает головой: — У тебя совсем никакого курса по ОБЖ не было? — вздыхает он. — Почему ты все норовишь сдохнуть… Хенджин отрывает от своей рубашки рукав и вяжет Джисону на шею на манер платка, пряча манжету внутрь. — Ну вот, — улыбается он. — Даже как-то элегантно… Джисон благодарит, но все же берет с собой нож. Чонин жалеть его не станет.

***

Несколькими днями позже, перед поездом, Джисон ждет на вокзале Хенджина. — Человек с самым маленьким в мире мочевым пузырем, — ворчит он, поглядывая на табло. Сынмин придумал какую-то невообразимую трехступенчатую схему по продаже найденных документов. Вопреки всем законам подлости, по которым их должны были убить после первого же попадания на чужую территорию, им удалось поговорить с заместителем главного вражеской группировки и со своим боссом напрямую. Сынмин уладил конфликт и продал документы взамен небольшой суммы, выкупа их четверых и обещания, что они никогда не вернутся в Сеул. Джисон нервно топает по перрону: то, что их не убили в первые дни — совсем не значит, что не убьют прямо сейчас. Джисон знает, как делаются дела на улице. Любое слово авторитета может быть отобрано в ту же секунду, хотя Сынмин уверял, что парочка бумаг у него припрятана для гарантии их безопасности. Все это походит на приключенческий боевик, а в таких плохие парни никогда не побеждают. — Ты! — Джисон вздрагивает и отшатывается: женщина с сумасшедшим взглядом и торчащими во все стороны волосами, цепляется за его рукав. У нее дрожит челюсть, дергается глаз и, Джисон подумал бы, что он в зомби-аппокалипсисе, если бы не видел нормальных людей вокруг. — Ты! — кряхтит она, вновь пытаясь ухватить его за руку. — Я проиграла тебе все! Я проиграла! — она кричит, сжимая руки в кулаки, и Джисон морщится: привычная картина зависимых, которые порой узнают своего дьявола. — Дай мне отыграться, дай! Она показывает ему какую-то мелочь и пытается упасть на колени, кусает губы. Джисон брезгливо помогает ей подняться и вдруг замечает невероятное сходство с Хенджином. Это не что-то банальное типа разреза глаз или похожего носа. Они абсолютно разные, но при этом одинаковые в своей мимике. — Вашего сына забрали за долги? — спрашивает он осторожно. Она часто-часто кивает: — Да, да, да… — бормочет. — Сына, сына… отняли! Забрали сына за долги, дай мне отыграться, дай. Пожалуйста, я тебя умоляю! — Она видит, как Джисон делает шаг назад и принимается визжать, размахивая руками. — Черт! Поганый черт, дай мне отыграться! Мне повезет! Я молилась сегодня в храме, я отыграюсь! Лицо, как две капли воды сливается теперь с лицом Хенджина, и Джисону становится тяжело дышать. Он качает головой и пятится, бежит от нее по перрону и скрывается в мужском туалете. — Что такое? — Хенджин выглядит совершенно адекватно, глаза его ясные и осознанные, он улыбается мягко и рассеянно водит руками под сенсорной сушкой, которая отказывается работать. — А я говорил, что лучше заранее поссать. Джисон выдыхает облегченно и берет его лицо в свои руки. Звонко целует его в пухлые смеющиеся губы и бежит к умывальникам. После ледяной воды становится легче. Он смотрит в зеркало на Хенджина и напускает на себя безмятежный вид, чтобы тот не волновался. На перроне он то и дело нервно осматривается, но женскую фигуру, похожую на Хенджина, больше не видит.

•Запах свободы•

Как оказалось, ни море, ни, в целом, Пусан свободой не пахнут. Пусан пахнет двенадцати часовыми сменами в баре, где Джисон проворачивает трюки с шейкером и коктейлями. Пахнет холодным ветром зимой и жарой, плавящей кожу, летом. Пахнет счетами за жилье и мобильную связь. А еще Пусан пахнет аплодисментами, когда он выполняет особенно зрелищный трюк. Пахнет пятничными пивными вечерами с Чонином, Сынмином и Хенджином. Пахнет песком и солью, когда он сидит рядом с Хенджином, который рисует море на берегу. Пахнет собственной квартирой со своей душевой.

***

— Еще я бы вам диски поменял, — уверенно говорит Чонин, обтирая руки о тряпку. — Да не то чтобы я хотел… — клиент хмурится, но, стоит ему увидеть жутковатую широкую улыбку Чонина, он тушуется. — Это был не вопрос, — Чонин не прекращает улыбаться и делает кивок вверх, показывая на калькуляторе стоимость услуги. Клиент вытаскивает из кошелька наличку и нервно выдыхает. — Да, — говорит он, — вы правы, диски… старые уже были… почему бы и не поменять. Чонин кладет деньги в кассу, предварительно пересчитав, и строит добродушное лицо. — Ну и замечательно. Раз вы так сильно хотите… Клиент уходит, а Джисон, ждущий Хенджина с работы, прыскает в кулак: — Йена, это дичь! Ты же напугал беднягу до усрачки… Чонин обиженно дуется: — Да я даже улыбался! Как пишут в брошюрах на обучение персонала, — он достает откуда-то из-за кассы маленькую цветастую книжку и зачитывает. — Во! «Будьте уверены и все время улыбайтесь, чтобы расположить к себе клиента»! Он снова пугающе и неестественно широко растягивает губы. — Могу поклясться, — смеется Джисон, — ты умеешь нормально улыбаться, я видел. Ты просто издеваешься. Чонин тут же становится серьезным, открывает кассу и вытаскивает пачку наличных. — Это видел? — он трясет ею в воздухе. — Если у нас вот так, то улыбаюсь я как надо! Сынмин, подбивающий цифры в бухгалтерской книге, поправляет сползающие с носа очки: — Не могу не согласиться с Джисоном, — говорит он и тут же смеется, — но у Чонина доводы весомее. Чонин показывает язык и уходит в мастерскую.

***

Пусан не пахнет свободой. Свободой не пахнет море. Не пахнет его новое расписание, не пахнет ничего из того, что когда-либо знал Джисон. Кроме Хенджина. Тихий вздох срывается с его губ, когда Джисон плавно входит в него, горячего и узкого, и закидывает его длинные ноги себе на плечи. Хенджин бормочет какие-то милые нежные глупости, которые стыдится говорить вне постели, но которые так тайно любит Джисон, храня в сердце каждую такую глупость. Хенджин пахнет свободой, когда прогибается, он хватается за изголовье кровати над собой, цепляясь пальцами до бела. Джисон хочет ее и себе немного: пытается собрать ее губами, проходясь по телу Хенджина. Облизывает сосок, проезжается губами по груди и сцеловывает пот на его виске. Место на шее, где кожа сжалась от страха перед раскаленной сталью, Хенджин зацеловывает практически каждый день, вызывая у Джисона щекотное умиление. Хенджин называет его дураком и грустно качает головой на мессиво из запекшейся кожи и расплывшихся в ней чернил. Джисон считает, что Хенджин выглядит более мужественно, когда при улыбке щека как будто делится на две из-за рубца. Он хочет сделать так, чтобы Хенджину было хорошо в каждый миг его жизни, но иногда Джисон устает, иногда дурацкая каша по утрам пригорает, иногда его носки лежат не в корзине для белья, а прямо рядом с кроватью. Тогда они немного ссорятся, Джисон матерится и говорит гадости, а Хенджин орет и обвиняет во всех смертных грехах. Но после они всегда мирятся в темноте спальни, когда вперемешку со стонами раздается тихое «Я тебя люблю» и отзывается: «И я тебя». Джисон знает, что души у него нет, он ее давно продал. Но теперь он хотя бы знает, за что.