Дети войны

Я помню туман. Коноха всегда была укутана им по утрам — густым, молочным, пропитанным запахом мокрой листвы и земли. Отец будил меня до рассвета, и мы шли тренироваться. Его руки, шершавые от бесконечных схваток, поправляли мой хват куная. "Не так, Какаши. Ты должен чувствовать оружие, как часть себя." В пять лет я окончил Академию. Я не понимал, зачем мне это. Просто знал — должен. Отец говорил, что слабость недостойна ниндзя. А я не хотел быть недостойным. Зазубрил теорию, научился складывать печати быстрее всех, даже если пальцы болели от напряжения. Отец молча кивнул, когда мне вручили повязку. Его глаза были пустыми. Уже тогда. Первый убийство стёрлось из памяти. Миссия ранга C. Не охрана, не разведка — устранение. Ниндзя из Камня, пробравшийся слишком близко к нашим границам. Я не видел его лица — только тень в ночи. Один резкий удар, тёплая кровь на руках, и всё. Ни страха, ни сомнений. Только пустота. Когда вернулся, командир хлопнул меня по плечу: «Молодец, Хатаке. Справился, как настоящий шиноби». А я просто кивнул, потому что не знал, что ещё сказать. Так и шло: миссия за миссией, убийство за убийством. Я не думал — я выполнял. Как будто внутри что-то сломалось, но я этого даже не заметил. А потом он умер. Не в бою. Не от меча врага. Он перерезал себе горло тем же самым клинком, что когда-то прославил его как "Белого Клыка Конохи", оставив лужу крови на татами. Я нашёл его. Рука ещё была тёплой. Его лицо было спокойным. Впервые за долгое время. Деревня отвернулась. Шёпот за спиной бы повсюду, как будто он был предателем: "Синоби, который предпочёл смерть долгу." Мне было десять. Я сжёг все его вещи, кроме меча — он пригодится. И тогда я понял, что ненавижу его. Ненавижу за то, что сдался. Ненавижу за то, что оставил меня одного. Но даже эта ненависть была... тихой. Глухой. Как будто сквозь толстое стекло. Я стал быстрее. Сильнее. Холоднее. Я думал, что стал лезвием — без колебаний, без слабостей. Я ошибался. Война началась внезапно. В двенадцать лет я уже был на фронте. Первые настоящие миссия, где враги не просто манекены для тренировок или тени. Они кричали. Они умирали медленно. Они смотрели мне в глаза. Я начала чувствовать что-то не так внутри. Потом появились они. Обито, вечно спотыкался о собственные ноги. Глупый, неуклюжий, вечно отстающий. «Тот, кто бросает друзей — хуже отброса». Его слова обожгли, но я сделал вид, что не услышал. Рин пыталась лечить всех подряд, даже врагов. А я... я просто выполнял приказы. А потом — пещера, валун, его окровавленная рука, сжимающая мой запястье. "Позаботься о Рин…" Я взял его глаз. И впервые за долгое время что-то резануло внутри, как будто мне оторвали кусок сердца. А потом... Рин. Её кровь на моих руках. Мой "Райкири", пронзивший её грудь. Её улыбка в последний момент. Она пришла не сразу. Сначала — просто пустота. Потом — кошмары. Потом — моменты, когда я ловил себя на том, что жду их голосов за спиной. "Какаши-кун, не торопись!" "Мы команда, да?" Но за спиной никого не было. И тогда сломанное внутри закричало. Боль вернулась. Всё сразу. Отец. Обито. Рин. Я понял, что всё это время просто закрывал глаза. Зачем я это сделал?! Почему так?! Но теперь — было уже поздно. После Рин я начал носить маску её чаще. Сначала — просто на заданиях. Потом — всегда. Не из-за тактики. Не из-за скрытности. Я просто не хотел, чтобы кто-то видел моё лицо. Под ней не было видно, как дрожит подбородок. Как сжимаются зубы, когда в голове всплывают её последние слова. Как лицо искажается в моменты, когда боль становится невыносимой. Я ненавидел своё отражение. Каждый раз, глядя в зеркало, я видел его — того, кто не смог их защитить. Того, кто позволил им умереть. Маска стирала это. Она превращала меня в тень. В инструмент. В «Копирующего-ниндзя», а не в сломанного парня, который до сих пор кричит во сне. Но главное — она скрывала улыбку. Потому что после всего... я больше не мог улыбаться по-настоящему, а фальшь убивала ещё сильнее ножа. Тринадцать. Потом был ANBU. Меня вызвали в Хокаге. Даже не спросили, хочу ли я. Просто сказали: - "Ты достаточно силён. Деревня нуждается в тебе". Глаза Третьего смотрели сквозь клубы табачного дыма — усталые, тяжёлые. Я стоял по стойке смирно. Руки в бинтах — ещё не зажили после последней миссии. В углу рта — привкус крови: на тренировке случайно прокусил губу. — Принято. Мне вручили повязку. Выдали маску. Это была не та маска, что скрывала дрожь. Это была другая — безликая, холодная, как доспехи. В ANBU не было "Какаши". Только кодовое имя. Только миссия. Тогда мне казалось, что это честь. Что я должен это сделать — ради Конохи, ради памяти отца, ради... чего-то, во что я ещё верил. Сначала всё казалось... правильным. Чёткие приказы. Ясные цели. Никаких лишних вопросов. В ANBU не требовали думать — только выполнять. И я выполнял. Первые месяцы даже приносили странное успокоение. Когда ты часть чего-то великого, не нужно решать, не нужно выбирать. Ты просто лезвие в руках деревни — а разве может лезвие сомневаться? Но потом начались мелочи. Та миссия в Стране Волн, где мы сожгли дотла целую деревню — просто потому, что там мог скрываться вражеский шпион. Помню, как девочка лет пяти смотрела на меня, обгоревшими руками сжимая труп матери. Я повернулся и сделал вид, что не заметил. Я тогда впервые за два года ANBU почувствовал тошноту после убийства. После каждой такой миссии я на час дольше задерживался под холодным душем, будто мог смыть с рук то, что уже въелось в кожу. Сны стали приходить чаще. Иногда мне снился отец — он стоял спиной, его белый клинок был красным от основания до острия. Иногда Обито кричал что-то из-под валуна, но я не мог разобрать слов. Чаще всего — Рин. Она просто смотрела на меня, не упрекая, и от этого было в тысячу раз хуже. После особенно «грязных» миссий нам приказывали пить травяной чай — густой, горький, после которого не снились кошмары. Только чёрная пустота на 6 часов. Я пил его всё чаще. Потом я начал замечать их — таких же, как я. ANBU с пустыми глазами, которые на заданиях превращались в идеальных убийц, а в базе пили до потери сознания, лишь бы не видеть снов. Капитана, который каждое утро тщательно чистил перчатки, будто оттирал невидимую кровь. Того парня из отряда "Ворон", который однажды не вернулся с задания — просто шагнул в пропасть без единого слова. Мы никогда не говорили об этом вслух. Но иногда, в редкие секунды между миссиями, когда маски были сняты, наши взгляды встречались — и в них читалось одно и то же: "Что мы делаем?" "Почему это правильно?" "Когда это закончится?" И самое страшное — "Кто мы?" Ответов не было. Поэтому мы молча отворачивались и готовились к следующему заданию. Потому что деревня нуждалась в нас. А больше нам не для чего было жить. Но однажды Дзирайя — это ущербный извращенец, который тратит время на подглядывание за женщинами в горячих источниках, дал мне свою книжку. "Ичи Ичи" — это идиотское чтиво. Там была похабщина, глупые шутки, нелепые сюжеты — всё то, за что любой нормальный шиноби назвал бы автора позором Конохи. И впервые в жизни... мне понравилось читать. Не тактические сводки. Не досье на цели. Не сухие отчёты после миссий. А чистый, бесполезный, беззастенчивый бред. Я прятал книгу под матрас и каждый раз клялся, что это в последний раз... но через час снова листал засаленные страницы. Смеялся, как малолетний придурок. И — чёрт возьми — даже ловил себя на том, что представляю себя на месте героя. Краснел от пошлых сцен, хотя мои руки уже были в крови по локоть. Это было нелепо. Глупо. Недостойно ниндзя. Но когда я читал — я мог дышать. Я чувствовал не пустоту. Не тяжесть прошлого. А глупый, лёгкий восторг, будто мне снова двенадцать, и я тайком краду журналы из лавки старого Йоичи. Дзирайя, конечно, кретин. Но его книги... Всего на пару страниц... я переставал быть "Какаши Копирующим Ниндзя". Я был просто парнем, который хихикает над тупыми шутками. Если бы кто-то увидел меня в этот момент... Думаю, даже Минато-сенсей не одобрил бы. Однажды я забыл книгу на тумбе. Когда вернулся и увидел её лежащей там, где её мог заметить кто угодно — моё сердце остановилось. Я схватил её так, будто это был секретный свиток с S-ранговым дзюцу. Потом неделю проверял, не следит ли за мной ANBU. Никто не должен был знать. Потому что "Какаши из ANBU", перечитывающий порнографию и хихикающий в подушку — если бы кто-то узнал, моя репутация разлетелась бы в пыль. Но в темноте, под одеялом, когда в комнате никого не было... Я смеялся. Я сбегал. Ненадолго. Немного. Просто чтобы на секунду забыть, кто я. Майто Гай — моя вечная головная боль. Я никогда не понимал, откуда у него столько энергии. Как будто если не орешь каждые пять минут «Сила юности!», то она, видимо, испарится. Я игнорировал его. Отворачивался. Иногда даже притворялся, что не слышу, когда он орал мне в спину:«Какаши, мой вечный соперник! Давай сразимся в двадцатый раз!» Но он никогда не сдавался. Этот идиот раздражал меня с первой встречи — слишком громкий, слишком навязчивый, слишком… всё слишком. В ANBU мы были тенями. Нас учили: чем тише, чем незаметнее — тем лучше. А Гай? Гай не мог заткнуться ни на минуту. Он был как вспышка солнечного света в тёмной комнате — ослеплял, раздражал, заставлял щуриться. И всё же… Именно из-за него я ушёл из ANBU. Нет, он не уговорил меня. Не читал мотивационных речей. Он даже не догадывался, какое влияние оказал. Просто однажды, после особенно грязной миссии, я вернулся в деревню — и увидел его. Он стоял посреди улицы, в своём дурацком зелёном обтягивающем трико, и отжимался на одной руке пока какой-то малыш с восхищением считал. — Тысяча триста сорок два! Тысяча триста сорок три! Гай улыбался, как будто это было самое важное дело в мире. И я вдруг осознал: Я завидую. Не его силе, я мог убить его десятью способами, не вспотев. Не его глупости, боже упаси. А тому, что он не боится быть дураком. Что он может кричать «Сила юности!» на весь мир — и ему не стыдно. Что он не прячется за маской, не тонет в саморазрушении, не пьёт травяной чай, чтобы не видеть кошмаров. И в тот момент я понял, что устал. Устал быть тенью. Устал от грязи под ногтями, которая не отмывается. Устал от пустых глаз товарищей по ANBU, которые уже ни очем не спрашивают. Я не стал уходить сразу. Но зерно было посеяно. А потом… Потом я начал замечать, что иногда, после чтения идиотских книжек Дзирайи, я улыбаюсь. Не фальшиво. Не из вежливости. А по-настоящему. И Гай, со своим дурацким трико и вечными вызовами на спарринги, стал… меньше раздражать. Как-то он принёс мне это зелёное трико. Говорил, что это «дар юности». Я швырнул его в огонь. Он рассмеялся и сказал: «Завтра принесу новое!» И принёс этот идиот. Нет, я всё ещё считаю его кретином. И да, я скорее умру, чем надену это зелёное что-то, если он ещё раз предложит — я убью его Райкири. Но… Если бы не он — я бы так и остался в ANBU. Но я всё ещё читаю похабные книжки. Проигрываю Гаю в руки-ножницы-бумага, и это единственное в чём он меня побеждает. И иногда, очень редко, кричу «Сила юности!» — но только если рядом точно никого нет. Но даже после всего, моё тело помнит всё. Моя комната всегда в полутьме. Шторы плотно задернуты, даже днём. Я не люблю солнце — оно слишком яркое, слишком раздражающее. Я просыпаюсь. Не от будильника. Не от криков за окном. От кошмара. Опять тот же сон: пещера, валун, её кровь на моих руках. Я открываю глаза — и первое, что вижу: повязка ANBU на стуле. Она всё ещё та же, но уже выцветшая от времени. Я не ношу её уже годы. Но и выбросить не могу. Моё тело тяжелое. Как будто кто-то привязал к нему свинцовые гири. Я мог бы встать. Мог бы пойти на тренировку. Проверить миссии. Сделать что-то полезное. Но я лежу. Смотрю в потолок. Жду, пока пальцы наконец согнутся, пока спина не подчинится. Иногда это занимает минуты. Иногда — часы. Потому что если я встану — мне придётся действовать. А если я действую — я снова становлюсь им. Тем, кто режет. Тем, кто убивает. Тем, кто не смог спасти. Мои мышцы помнят каждое движение. Каждый удар. Каждый раз, когда мои пальцы сжимались вокруг куная, а потом — вокруг чьего-то горла. Я мог бы быть быстрее всех. Но чем быстрее я двигаюсь — тем ближе подбираюсь к тому, кем был. Поэтому я медленный нарочно. Я задерживаю каждый шаг. Каждый взмах руки. Каждый удар. Потому что если я буду двигаться как тогда — я снова стану мертвым. А мертвые не чувствуют, не помнят, просто выполняют приказы. Я не хочу быть им. Но и другим быть тоже не получается. Поэтому я застреваю. Между действием и бездействием. Между жизнью и смертью. Между "Какаши-сенсеем" и "Копирующим Ниндзя". Иногда Гай тащит меня на "состязания". Я проигрываю нарочно. Потому что если я выиграю — значит, я всё ещё он. Тот, кто должен был умереть вместо них. Но я живу. Медленно. Тяжело. Сквозь туман, который теперь не только по утрам — он всегда, внутри, как ядовитый газ, заполняющий лёгкие. Я дышу. Я двигаюсь. Но иногда мне кажется, что я уже там — в пещере, под валуном, с её кровью на руках. И тогда я снова закрываю глаза. И жду, пока кошмар не закончится. Но он не заканчивается. Он и есть моя жизнь. Я просто научился в нём существовать.