Дети войны

Я был героем деревни. Жёлтая молния Конохи. Идеальный, нет не солдат - герой. Герой с детсва. Кто если ни я? Улыбчивый, послушный, безотказный. Я научился скрывать чувствства раньше, чем научился складывать печати. Меня хвалили за это. "Минато ты такой целеустремлённый!" "Настоящий пример для подражания!" "Идеальный шиноби!" А я просто... забыл, как кричать. Я научился отделять личное от миссии раньше, чем успел закончить Академию. Первый раз — когда мой друг провалил экзамен. Я видел, как он сжал кулаки, как глаза наполнились слезами. "Настоящий шиноби должен быть выше этого." Я улыбнулся, похлопал его по плечу и сказал: "В следующий раз получится." Но деревня не нуждается в слабых. Я мог улыбаться на похоронах. Смеяться после проваленной миссии. Шутить, когда товарищи истекали кровью. Потому что если показать хотя бы каплю того, что творится внутри... Я перестану быть героем, я буду испуганым мальчишкой. А герои, он не ломаются. Моё детство пришлось на те редкие годы, когда деревни жили в мире. Но даже тогда нас учили защищать. Мы играли в войну. Рисовали на картах стратегии. Разбирали тактики легендарных сражений. А потом учитель сказал: "Когда-нибудь вам придётся делать это по-настоящему." И я испугался. Но тут же загнал страх куда подальше. Потому что настоящие шиноби не боятся. Настоящие шиноби, настоящие герои всегда идут вперёд. Я выделялся. Слишком быстро. Слишком рано. И быстро понял — это опасно. Поэтому молчал. И улыбался. Мне было страшно, но я не говорил ни слова. Не хотел разочаровывать: Родителей, гордящихся своим вундеркиндом. Друзей, смотревших на меня с восхищением. Учителей, видевших во мне будущее Конохи. Я был примером. А значит — не имел права на страх. Мне было шестнадцать, когда началась война. Не та, о которой мы читали в учебниках — с героическими битвами и ясными фронтами. А грязная, мясорубка, где враги нападали из теней, а шиноби гибли раньше, чем понимали, кто сражается. Но я улыбался, я горел, я вёл вперед Когда я впервые увидел, как мой друг — тот самый, что когда-то плакал из-за проваленного экзамена — упал с перерезанным горлом, я не дрогнул, а вдохновенно сказал отряду: "Держите строй. Он не хотел бы, чтобы мы сбились из-за него." Глаза товарищей были полны ужаса. Но я? Я уже давно научился не моргать, когда внутри всё кричит. Первый раз я убил человека в семнадцать. Это был ниндзя из Камня — молодой, мой ровесник. Он дрожал, но всё равно бросился на меня с кунаем. Я мог бы обезвредить его. Мог бы просто ранить. Но война — не место для милосердия. "Хираишин!" — и моя рука уже пробила его грудь. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, губы шевелились, но вместо слов вытекала только кровь. Я аккуратно опустил его на землю, будто боялся разбудить. А потом развернулся и пошёл дальше — скрывая внутрений ужас, спокойный, как будто шёл на тренировку. Потому что герои не сомневаются. Я хотел всё исправить. Не для себя. Никогда для себя. Для них. Для тех, кто верил в «Жёлтую Молнию Конохи». Для тех, кто смотрел на меня, как на последнюю надежду. Я был быстрее всех. Умнее всех. Лучше всех. Потому что иначе — люди умирали бы. А герои не допускают смертей. Я хотел быть героем до конца. Даже когда впервые увидел, последсвия наших сражений (разведка в Стране Дождя, миссия S-ранга). Даже когда Джирайя однажды сказал: "Ты слишком идеальный, мальчик. Это ненормально." Даже когда Кушина впервые увидела меня без улыбки, она испугалась. "Ты выглядишь... усталым", — сказала она. Я тут же рассмеялся. Потому что усталость — это единственное, чего нельзя показывать. Я улыбнулся. "Героям некогда бояться." Я думал, это делает меня сильным. Я хотел быть лучше, чтобы другие не умирали. Но они умирали. Товарищ, который не успел увернуться — потому что я не рассчитал маршрут «Хираишин» на полсекунды быстрее. Деревенские, которых не эвакуировали вовремя — потому что я не настоял на приоритете гражданских. Обито, который умер — потому что я не увидел, как он поступит как я. Но герои не оглядываются назад. Герои никогда не сомневаются, герои никогда не проигрывают, герои это не люди, это символ. Символ света, символ что всё будет хорошо. Так меня научили. "Всё под контролем", — повторял я. А в голове крутилось: "Если бы я был быстрее..." Но герои не ноют. И я верил, что если бежать достаточно быстро — можно успеть спасти всех. "Жёлтая молния" — прозвище, которое мне неожиданно дали. Меня боялись враги. Мной восхищались союзники. А я просто... считал секунды. 3 секунды — чтобы убить пятерых. 5 секунд — чтобы пересечь поле боя. 0.5 секунды — чтобы понять, что человек перед тобой уже мёртв, просто ещё не упал. Я стал легендой. Но легенды — это просто истрии людей, где вырезали всё лишнее. Самое страшное на войне — не смерть. А то что ты ко всему привыкаешь. Привыкаешь к тому, что люди исчезают. К хрусту костей под твоим ударом. К тому, что слёзы — это роскошь, а страх — слабость. Они называли это "героизмом". Когда я стал джоунином, мне дали команду. Трое детей. Глаза полные надежды. Как у меня когда-то. Я учил их выживать. А деревня ждала, что я научу их убивать. Обито — неуклюжий, но с сердцем, слишком большим для этого мира. Рин — добрая, даже когда доброта здесь приговор. Какаши — мальчишка который перестал улыбаться. Но он ещё не понял, что это защита, а не сила. Но каждый раз когда я пытался что-то поменять, реформировать, улучшить... Всё разбивалось. Обито "погиб". Рин умерла от руки Какаши. А сам Какаши... Он надел ещё одну маску. Я пытался жить по правилам. Я захотел стать Хокаге, не потому что я герой, а потому что не хотел больше повторять той войны. Не хотел чтобы такие как мои ученики и товарищи по команде умирали. Я верил в это. Я верил в это до конца... Но всё же я полюбил. Я полюбил Кушину не за мягкость, не за покорность, а за то, как она взрывалась там, где я молчал. Я был "Жёлтой Молнией" — быстрым, точным, холодным. Я светил, но не горел. А она? Она кричала, когда я улыбался. Бросалась в драку, когда я рассчитывал тактику. Ругала старейшин в лицо, когда я вежливо кивал. Я научился скрывать. Она — выставлять напоказ. И в этом была её сила. И потому что она увидела меня. Просто парня, а не героя. Она тратила целые минуты на то, чтобы наорать на командира за несправедливость. Часы — на то, чтобы эвакуировать гражданских, хотя это было невыгодно тактически. Дни — чтобы заставить меня признать: «Да, мне страшно. Да, я устал. Нет, я не справляюсь». Я думал, что всё будет хорошо. Мы выиграли войну. Коноха была в безопасности. Я стал Четвёртым Хокаге — тем, кто наконец-то поведёт деревню к миру, где не будет больше бессмысленных смертей. Я верил в это. Я был быстрее всех. Умнее всех. Сильнее кланов, сильнее большинства шиноби в мире. Казалось, теперь-то уж я смогу защитить тех, кто мне дорог. Я верил, что на этот раз сделаю всё правильно. Но мир не играет по правилам. Но в тот день, когда девятихвостый растерзал мою деревню, я понял: Я проиграл. Когда я увидел Кушину — израненную, едва живую, но всё ещё цепляющуюся за нашего сына — во мне что-то сломалось. Я не чувствовал себя героем, я чувствовал себя ничтожеством. Я действовал как меня учили — расчётливо, хладнокровно, без эмоций. Хотя внутри всё кричало. Я боролся как того требовал долг — до последнего вздоха, до последней капли чакры. Хотя хотелось упасть на колени и зарыдать. Я улыбался, когда внутри хотелось рвать волосы от бессилия. Я выбрал тактику. Даже если решение — предать собственного сына. Запечатал демона в сына. В своего новорождённого сына. Я ждал, что Кушина выбьет печати из моих рук, накричит, обвинит… Но она слишком устала. Она тоже сломалась. Она боролась за жизнь сына, но уже не видела, что мы творим. А я должен был улыбаться. Должен был терпеть. Должен был не дрогнуть. Потому что герои не ломаются, особенно в конце. Но в тот момент… Я не хотел быть героем. Мне просто хотелось быть отцом и мужем. И когда печать замкнулась, а моя жизнь начала гаснуть, я в последний раз улыбнулся. Не потому что всё было хорошо. А потому что иначе — я бы закричал от бессилия.