Дети войны

Меня называли "вечным неудачником". Я родился неправильным для шиноби— эмоциональным, болтливым, слишком громким для мира, где ценятся тихие убийцы. В Академии меня дразнили: «Плакса», потому что я не смог сдержать слёз, когда впервые увидел мёртвого ниндзя. Учителя качали головой: «Шиноби не должны спрашивать "почему?", а выполнять приказ», а я спрашивал. Даже Харузен, учитель, вздыхал: «Ты тратишь время на глупости», когда заставал меня за писаниной вместо тренировок. Но я не мог молчать. Потому что я видел, что война это не только кровь и подвиги. Это грязь, которую никто не хочет замечать. В шесть лет я понял, что война — это ложь. Не та ложь, о которой шепчутся взрослые — про «тактику», «стратегию», «волю Огня». А та, что прячется в их глазах, когда они возвращаются с фронта. Пустые глаза. Как у отца, который больше не смеялся. Как у матери, которая стирала окровавленные бинты и плакала без звука. Как у сэнсэя, который говорил: «Ты должен стать сильным», но сам сжимал кулаки, когда мимо проносили носилки. «Ты слишком мягкий, Джирайя» — говорил Хирузен. «Настоящие шиноби не задают глупых вопросом» — добавлял Орочимару. «Ты вообще бываешь серьёзным, Джирайя?!» — Цунаде швыряла в меня чем нибудь увесистым. Меня били за неподчинение. Высмеивали за "глупые" идеи. Игнорировали, когда я говорил, что война — это не решение. Я задавал вопросы, на которые никто не отвечал. Я спрашивал: — Почему мы воюем? Мне отвечали: — Чтобы защитить деревню. Но деревня — это не стены. Это люди. А люди умирали. — Тогда зачем? — Потому что так надо. Я ненавидел эти слова. — Почему нельзя просто перестать? — Потому что они нападут первыми. — А если они тоже перестанут? — Они не перестанут. — Но как мы узнаем? В ответ всегда тишина. Так я понял: они не знают, или не хотят знать. Они просто повторяют то, что слышали от других. В двенадцать лет я убил человека. Ниндзя из Песка. Мальчик, мой ровесник. Он дрожал. Я тоже. Его последний взгляд был не страхом, а... пониманием. Как будто он тоже знал, что это бессмысленно. После боя меня похвалили. — Молодец, Джирайя. Ты сделал это, как настоящий шиноби. Я не улыбнулся. И меня не поняли. А потом меня вырвало за казармой. На фронте я видел не героев, а дезертиров, сходивших с ума от кошмаров. Детей, которые не понимали, за что убивают. Стариков, молящих о пощаде, пока Коноха сжигала их деревни «ради стратегии». Я как бы не хотел, не стал циником. И я быстро понял серьёзных ниндзя боятся, подозревают в заговорах. Умных — ненавидят слишком неудобные. Дураков — терпят. Я шутил про смерть на похоронах. Пародировал старейшин в кабаках. Писал похабные стишки на стенах Академии. Все думали, что я просто идиот. Но когда ты «просто идиот» — тебе можно: Назвать совет старейшин старой шайкой трусливых мясников. Ха-ха-ха, ну разве не смешно?!. Описать бойню в Стране Дождя как «фестиваль, где вместо конфетти — кишки». Ой, ну что вы, это же просто чёрный юмор! Сказать Хирузену в лицо: «Вы растите детей для бойни, а потом удивляетесь, почему они вырастают мясниками». Ну конечно, это же просто шутка про вашу лысину, сенсей! Я смеялся. Они смеялись. «Если ненависть нельзя убить мечом — может, её можно перехитрить?» Во время войны я начал писать. Не про «доблесть», а про то что все игнорировали. Потому что это единственное, что читают все — от генинов до стажёров. «Ичираку» — не просто про похождения развратника. Это про парня, который не смог спасти девушку на войне и теперь топит вину в разврате и вине. «Секреты Свингеров» — сатира на клановую систему, где браки договорные, а любовь — слабость. «Ичи Ичи» — была не просто похабщина, она высмеивала все. Герои — не неуязвимые, а трусы и неудачники. Война — не «подвиг», а грязный бизнес людей. Любовь — не «награда», а побег от реальности. Совет старейшин ржал: — Ну и мусор ты пишешь, Джирайя! А потом их дети цитировали мои книги — включая те самые строки, где я высмеивал их отцов. Но под всём этим юмором скрывался вопрос: «Если мы все так ненавидим войну — почему продолжаем убивать?» «Ты тратишь время на чушь», — сказал мне как-то Орочимару. «Мир не меняется от книжек», — усмехнулся Хирузен. Но я видел, как усталый джоунин смеялся, читая мои рассказы. Раненый шиноби держался за жизнь, потому что хотел узнать конец истории. Дети, которые ещё не научились ненавидеть, мечтали о мире из моих книг. А ночью я давился рвотой, вспоминая, как сегодня трое моих учеников впервые убили людей. Их глаза были пустые.. А другой джонин сказал: «Они становятся настоящими шиноби». На войне я встретил Нагато, Яхико, Конан. Трое детей. Глаза, полные той же боли, что и у меня. Я хотел научить их не убивать, а думать, мечтать, жить. — Вы можете изменить мир, — сказал я. — Как? — Говоря правду. Даже если её не хотят слышать. Но война забрала Яхико. Нагато выбрал боль. Конан выбрала молчание. А я проиграл. Я сбежал, потому что было слишком больно. Я не смог остаться. Не смог быть ниндзя в деревне. Не потому что боялся, а потому что знал что не выдержу. Ведь за «Извращённым идиотом» всё ещё прятался мальчишка который продолжал справшивать: «А почему мы убиваем?» Я стал отшельником - добровольно. Я не мог иначе... Когда я встретил Наруто — взбалмошного, неудобного, кричащего — я увидел себя. Я учил его не просто дзюцу, а сомневаться. «Сила — не в том, чтобы подчиняться, а в том, чтобы менять правила». Перед смертью Пейн спросил: — Ты всё ещё веришь, что твои книжонки что-то изменят? Я хрипел, захлёбываясь кровью: — Нет. Но я верю, что однажды какой-нибудь дурак прочитает их… и решит не кидать тебе кунаем в спину. И засмеялся. Потому что последняя шутка всегда за мной. Мой пустой гроб засыпали цветами. На могиле написали: «Великий сеннин». Перед смертью я написал в последней книги, которую хотел выпустить: «Мир не станет лучше завтра. Но если хотя бы один человек прочитает это и задумается — я победил». Я не герой. Я просто мальчик, который не захотел забыть, что значит быть человеком. Я не верил в силу. Я верил в слова. Знаешь, почему я пишу про голых женщин и дурацкие приключения? Потому что если завернуть правду в дерьмо — её проглотят, даже не заметив. А потом — бац! — и осознают, что съели нечто важное. Может, не сегодня. Может, не через 10 лет. Но когда-нибудь… кто-то дочитает до последней страницы и скажет: "Чёрт, да он же был прав". И тогда мои шутки станут оружием. А я, ха-ха, наконец-то стану серьёзным! Кто-то должен это начать. Пусть это буду я.