Дети войны

"Сын Хокаге" — не титул, а проклятие Я родился с фамилией, которая весила больше, чем я сам. Мои первые воспоминания — не детские шалости, а взгляды. "Это сын Сарутоби..." "На него возлагают большие надежды..." "Интересно, достоин ли он?" В Академии мои посредственные сюрикены летели криво, но учителя ставили "отлично". "С такими данными ты далеко пойдёшь, Асума!" Я видел, как их глаза скользили к окну кабинета, где иногда появлялась тень в красно-белом. В Академии учителя ставили мне "отлично" за посредственные навыки — чтобы угодить Третьему. На миссиях товарищи шли за мной не из уважения, а из страха перед его отцом. Даже мои кунаи были подарком Хокаге , а не заработанными кровью. Мои победы были не моими. Когда я впервые прошёл тест на чакру, инструктор похлопал меня по плечу: "Настоящий Сарутоби!" Но я видел, как он тут же прошептал коллеге: "Слабоват для его крови... Наверное, мать подкачала." Мои поражения становились скандалами. Провалил тактический экзамен? "Как ты посмел опозорить имя отца?!" Упал на спарринге? "Ты позоришь фамилию Сарутоби!" Я начал замечать мелочи: Как некторые ниндзя улыбались мне неестественно широко. Как девушки смеялись моим шуткам громче, чем они того заслуживали Как товарищи по команде намеренно проигрывали мне в тренировочных боях. Это произошло на мисси в Стране Дождя. Мы попали в засаду. Капитан приказал отступать. "Асума, ты первый! Если с тобой что-то случится..." Я впервые ослушался приказа. Развернулся. Бросился в бой. Трое против двенадцати. Мой кунай пробил горло вражескому джоунину. Мои руки были в крови по-настоящему впервые в жизни. Когда вернулись, капитан доложил: "Сын Хокаге проявил исключительную храбрость!" Но я видел, как его пальцы сжали рапорт —белые от злости. Он не хотел этого. Он хотел, чтобы я остался живым трофеем. Хирузен даже не замечал перемен. Он обычно ставил передо мной чай, слишком крепкий, как он любит и говорил: "Асума ты должен быть лучшим. Не для себя. Для деревни." Его кабинет пахнет старыми свитками и чужими ожиданиями. Они никогда не увидят меня. Только тень Сарутоби. Первую пачку сигарет я украл в двенадцать — специально при отце. Не из-под полы, не тайком, а демонстративно, на глазах у советников. Хирузен вздохнуг, даже не отрываясь от бумаг:"Ты что, пытаешься меня разозлить?" Я тогда сказал ему на глазах у всех: "Нет. Просто теперь, когда люди говорят "Асума Сарутоби", они будут думать не о тебе, а о том, какой я кусок дерьма." Но реальность была другой. Я начал курить не из-за бунта — чтобы запах табака перебивал запах отцовской трубки в моих воспоминаниях. Я не ненавидел отца. Ненавидеть — значит хотя бы замечать. Я не мог простить ему "любовь через долг". Подарок на день рождения, переданный через помощника. Похвалу в отчете за миссии. Объятия, только когда кто-то умирал например моя мама. Я хотел, чтобы меня презирали — так хотя бы это было за что-то настоящее. В Академии я стал специально проваливать тесты. Не все — только те, где требовалось особое отношение. Я мог сложить печати быстрее всех в отряде, но мой Катон так и не пробивал стены, как у отца. Я знал теорию сражений лучше инструкторов, но в реальном бою терял секунды на выбор тактики. Я мог подражать стилю любого клана — но всегда оставался почти, а не идеально. "Сарутоби должен быть универсалом! Он знал тысячи техник! — говорили мне с детства. А я знал, но не понимал как их использовать все. Какая разница что ты знаешь их? Слишком подвижный для тяжелых техник, но недостаточно лёгкий для стиля Хьюги. Достаточно сильный, чтобы драться в ближнем бою, но без ярости Акимичи. Умный для стратегий, но без холодного расчёта Нары. Я был идеальным вторым номером — тем, кто закрывает слабые места команды, но никогда не ведёт за собой. Первая команда в 10 лет. Капитан ценил меня за гибкость: "Асума, прикрой правый фланг!" "Асума, смени стиль — они раскусили нас!" "Асума, отвлекай, пока мы готовим засаду!" Я выполнял. Безупречно. Но когда капитан погиб от сюрикена в спину, а команда распалась — никто не сказал: "Теперь твоя очередь вести". Меня перебросили в другую группу. Снова на подхвате. Моя попытка специализации в 16 лет была нелепой. Я решил стать мастером фуума-сюрикенов — фамильная гордость Сарутоби. Но мои руки помнили десятки хватов, от клана Учиха до Амегакуре. Мои глаза видели слишком много траекторий. Как слиять стиль броска Хьюги с вращением Акимичи? Моё создание разрывалось от неопределености. Даже мой "чистый" бросок выглядел как гибрид — технически безупречный, но без фирменной смертоносности. В конце концов мой личный учитель назначеный отцом сказал: "Ты знаешь всё... кроме того, как быть собой". Мои техники были техники были точны согласно инструкции — и поэтому предсказуемы. Сначала — отряд разведки. Слишком медленный для погонь, слишком заметный для скрытности. Потом — медицинский корпус. Слишком жесткий для утешений, слишком импульсивный для хирургии. Затем — ANBU... ANBU — моя самая жалкая попытка доказать, что я не "папенькин сынок". Я надел маску не для скрытности, а чтобы наконец быть "никем". Но имено там при убийствах я перестал чувствовать почувствовал ничего. И это испугало меня больше всего. Я ушёл из от туда через год. Не потому что не справился — потому что слишком справился. И эта работа раздражала своей безликостью. Как будто всё кого они убили были не более чем манекенами на тренировочной площадке. Я начал намеренно ухудшать второстепенные навыки, чтобы хоть что-то стало "моей фишкой". Перестал использовать гендзюцу — пусть думают, что я заточен под ближний бой. Игнорировал сложные печати — пусть считают меня грубым рубакой. Я запутался и потерялся. Ничего не помогло. Теперь меня называли: "Ну... он хорош, но странно, что сын Хокаге так ограничен". Зато мне предложили место среди защитников Даймё. Непыльная работка, если не считать идиотов, которые раз в месяц лезли через стены — то пьяные ниндзя, то фанатики из сект. Но после ANBU тут хоть дышать можно было. А как развалилась эта "элитная охрана"? Медленно и по-идиотски. Сначала бюджет "оптимизировали" — новые доспехи заменили латанными старыми. Потом кто-то из чиновников продал карту постов "коллегам" из Страны Ветра. Когда двое наших погибли в засаде — вину свалили на нас: "Недостаточно бдительны!" К концу нас осталось двенадцать. Двенадцать джоунинов, которые таскали ночные смены за троих, чинили мечи за свои же деньги и делали вид, что ещё верят в "великую миссию". А потом пришёл приказ: "В связи с реструктуризацией..." Даже бонусов не дали — только жалкую кроху рё "за преданность". Самый старый из нас, Джин, тогда рассмеялся: "Вот и всё? Никакого последнего боя, никакой благодарности? Просто — свободны?" Я думал, хоть один останется — из принципа. Но даже фанатик Кайто, вечно оравший про "честь", в тот же день ушёл в наёмники. Потому что "воля огня" — это для Хокаге. А мы — просто люди. Когда мне впервые дали команду, я попытался бросить курить. Трое паршивых генинов: Кирин — сирота, ненавидевший жалость сильнее, чем врагов. Юми — девчонка, верившая в "честь шиноби" так истово, что это уже походило на безумие. Шибико — молчаливый, как могила отца, на которой он ни разу не был. Они смотрели на меня, ожидая "мудрости Сарутоби", легендарных техник, отцовских наставлений. Я закурил, выпустил дым кольцами и сказал: "Забудьте про учебники. Я научу вас только одному — как не сдохнуть в этом дерьме. Не как "герои", а как те, кто хочет дожить до завтра". Впервые за долгие годы что-то по-настоящему зажглось внутри. Не было в них той надменной уверенности, что гноила других шиноби. Они ещё не научились врать — ни другим, ни себе. Я учил их прятать слабые места. Они учили меня снова хоть немного чувствовать. Я не был гениальным учителем. Но я знал, как работать с теми кого списали как меня. Моя проклятая "универсальность" — это знание всех техник без истинного мастерства в любой — вдруг стала преимуществом. Като, который рубил мечом как мясник, я показывал не изящные стили, а грязные приёмы — те, что спасают в подворотне. Юми, слепо верившая в кодекс, я ломал иллюзии намеренными провалами — подстроенными засадами, где "честь" означала смерть. Шибико, закованному в молчание, я просто давал тишину и советы — пока он сам не начал говорить. Я не делал из них "идеальных шиноби". Я делал так чтобы они выжили не не сломались как я. И когда через год Като сломал нос сыну советника, защищая девчонку из чайной... Когда Юми осмелилась сказать командиру в лицо, что его приказ — глупость... Когда Шибико впервые засмеялся над моей сигаретой под дождем... Я подумал, может моя "бездарность" не такая уж безполезная. Куренай — моя вечная заноза в заднице. Вечно смотрит на меня этими своими красными глазами — то с осуждением, то с какой-то непонятной грустью. Говорит, что я «прожигаю талант», что «мог бы добиться большего». Будто я просил её мнения. Мы часто работали вместе — миссии, патрули, вся эта рутина. И да, она была единственной, кто не капал мне на мозги насчёт «сына Хокаге». Не лезла с вопросами, не тыкала в мои провалы. Просто молча подставляла плечо, когда я напивался в баре, или незаметно исправляла мои отчёты, если я их слишком халтурил. И вот однажды, после особенно мерзкого задания. Разборки с контрабандистами, где пришлось вытаскивать полумёртвых детей из подземки), мы сидели на крыше её дома, потягивая дешёвое саке. "Ты знаешь, что я в тебя влюблена?" — вдруг сказала она так же спокойно, как если бы сообщала прогноз погоды. Я тогда чуть от дыма сигарет не сдох когда подавился. Я тогда всерьёз подумал что она под гендзюцу. И во вот из кустов выскочит какой нибудь Итаче и злобно захохочет. До меня не сразу допёрло. Она и правда любила. Не образ, не потенциал — а вот этого вот: вечно невыспавшегося, воняющего табаком, циничного ублюдка, который уже давно перестал верить в себя. Куренай — заноза. Но, чёрт возьми, без неё я бы окончательно потерялся. Иногда после некоторых неудачных миссии я приходил на кладбище не к павшим героям, а к безымянным могилам. Те что в дальнеи уголу кладбища, где земля бугрилась безымянными холмиками. Здесь лежали настоящие солдаты войны — те, чьи смерти не удостоились свитков с биографиями. Вот этот — паренёк с перерезанным горлом, истекавший в грязном переулке, пока его команда гналась за "главной целью". Та — девчонка, не успевшая сложить печать, когда огненный шар испепелил её грудную клетку. А вон тот — седой генин, который просто рухнул замертво после боя, сердце не выдержало. Никакого подвига. Просто кончился срок. Я закуривал и говорил им: "Зато вы свободны. А мне ещё терпеть эту хрень." Команда номер 10 была моей последней. Знаменитые ИноШикоЧо. Когда Хирузен назначил меня их капитаном, я сначала подумал — старик окончательно рехнулся. Шикамару — слишком умный, чтобы тратить жизнь на убийства. Гений, который считал войну "глупой тратой IQ". Смотрел на тренировки, как на назойливую муху, и мог за пять минут разложить любую тактику — только чтобы доказать её бесполезность. Ино — слишком живая, чтобы стать инструментом. Орала про "великий клан Яманака", но по ночам плакала в подушку, потому что её техники превращали людей в марионеток — а она хотела дружить, а не управлять. Чоджи — слишком добрый для этого мира. Единственный, кто носил сандалии на два размера больше, чтобы не травмировать насекомых. Тот ещё воин. Три человека, которых система шиноби должна была перемолоть в стандартный "отряд убийц". Которых я успешно испортил. Шикамару научился проигрывать — специально, чтобы дать другим шанс. Ино начала использовать ментальные техники не для контроля — а чтобы понимать, не причиняя боли. Чоджи... так и не научился давить пауков. Зато мог одним ударом развалить стену — и тут же извиниться перед муравьями. Три дисгармоничные ноты. Никакой "командной химии". На первом же занятии я понял: мне предстоит не учить их быть ниндзя — а защищать их от того, чтобы жизнь ниндзя не сломала их. Отец хмурился на отчётах: "Ты делаешь из них слабаков". А я впервые за долгие годы не гасил сигарету в его кабинете, потому как не знал что ему ответить. Я всегда думал, что умру с сигаретой в зубах — но не настолько буквально. Я не думал о Куренай. Не о ребёнке, которого мы так и не успеем растить. Не о том, какую назовут улицу в мою честь. Я думал о том, как Шикамару увидит этот окурок — аккуратно притоптанный, без драмы. Как он сморщится. И только потом поймёт. Я затянулся в последний раз — не для храбрости, а по привычке. Дым смешался с кровью на губах. Как же смешно. Всю жизнь меня сравнивали с отцом. А умру я как мать — тихо, без фанфар, от случайного лезвия. Где-то там ИноШикоЧо ещё дерутся. Где-то Хирузен подписывает очередной указ. Где-то Куренай гладит живот и ещё не знает. А я... Я просто устал. Не от жизни. От этой вечной игры в "сына Хокаге". От необходимости быть то сильнее, то мудрее, то благороднее. Серп Хидана — ирония судьбы. Я, столько лет учивший их выживать, погибаю от первого же удара. Последнее, что я успел — не "передайте, что я любил", а "чёрт, сигарета не докурилась". Какая глупая смерть. Какая... наконец-то... моя.