Ты всё равно мой сын

Ветер сегодня был куда игривее, чем обычно. Он колыхал ветки, играл над ухом мимо проходящего через тёмную чащу, стараясь быть доброжелательным, но сама атмосфера вокруг лишь пугала и заставляла тело трястись от страха. Небо укуталось в тёмное покрывало туч, вокруг не пели птицы, а громко, словно стараясь перекричать ветреную скрипку, каркали вороны. Вороны… они олицетворяли мудрость, пророчество, одиночество, защиту, а самое главное — смерть. Неуверенные шаги по засохшим веткам привлекали птиц с чёрными, как ночь, перьями. Казалось, это были вовсе не ветки, а мёртвые кости, которые с хрустом разламываются под ногами у Алфёдова. Он не знал, как оказался здесь, в этом лесу, один… и, наверное, слава богу, что один — лучше так, чем быть с ними. Руки прижались к плечам, теребя между пальцев ткань пиджака. Он шёл уже сколько? Минуту? Две? Может, час? У Снеговика не было времени подумать о том, сколько он идёт, — ему главное выбраться. Но дорога, как будто, не кончалась. Он уже долгое время плёлся вперёд по листьям, веткам, вытоптывая тропинку своими шагами для будущих путников. Хотя кто в здравом уме сунется в эту чащу? Но ведь Алфёдов считал себя полностью здоровым… тогда что он делает здесь один, в тайге? Спустя какое-то время Снежный почувствовал смрад чего-то гнилого, слишком резкий, чтобы скрыться за запахом леса. Снеговика охватил лёгкий тремор — он насторожился, ведь когда-то уже ощущал подобную вонь, которая пробирала своим присутствием от кончиков пальцев ног до самой макушки. Шаги стали чуть медленнее, и Алфёдов успевал уловить каждый шум ломающейся ветки. Хруст. Хруст. ХРУСТ-СКРИП… Парень оторопел, зрачки сузились, и взгляд нехотя упал вниз. Он был прав — это проскрипела его подошва чистых туфель, коснувшаяся краем носка белой комковатой субстанции. Снеговик отшатнулся назад, испуганным взглядом уставившись на самый настоящий снег… Губы затряслись, дыхание стало беспокойным, неровным. Он уже подумал, что страх отступил и надо бы себя успокоить, но, как только попробовал вдохнуть холодный воздух, в лёгкие ворвалось что-то большое, перекрывшее доступ кислорода, и он в миг начал задыхаться. Ветер, воспользовавшись его уязвимым положением, толкнул Алфёдова вперёд, и он, не сумев удержаться на ногах, упал всем телом на белоснежное зимнее покрывало. Ощутив под щекой мороз, Снежный тут же подскочил и, будучи в сидячем положении, попытался отползти назад к мокрой от дождя земле, но не ощутил там ничего, кроме снега. Чёрные угольки глаз забегали по округе… и он понял: это уже не лес. Вокруг — буря, вокруг — снег… а под снегом что? Ничего? Нет… Под снегом — их трупы, которые только и делают, что шепчут: — Ты нас оставил?.. — Но мы же твои друзья… — Ты бросил нас… тут… одних… — Ты… это всё ты… ты должен быть рядом с нами… Алфёдов прижимает к себе колени и, захлёбываясь слезами, что-то невнятно бормочет. Он чувствует, как снег поглощает его, утягивая в свои тиски… он должен быть там… с ними… со своими друзьями… ****** Тело, покрытое потом и слезами, вскакивает из лежачего положения. Испуганные глаза долго смотрят вокруг, осматривая стены тёмной симуляции. Лампы, хоть и были повсюду, работали плохо и давали едва заметное освещение. Но Алфёдову нравился такой свет — он всегда позволял ему успокоить душу. Снеговик оглядел свои владения. Он лежал на полу, на мягкой траве — самой настоящей траве, не то что там, снаружи. Парень встал, пошатываясь, но всё же поднялся, и, ещё не окончательно проснувшись, попытался определить, куда держать путь. * В этом домике не было ламп — огнями здесь служили мониторы, которые 24/7 крутили яркие, цветастые кадры настоящего мира Алфёдова, его симуляции. Чёрные глаза долго пялились на один из экранов, а потом перевели взгляд в сторону. На тёмной шерстяной стене висел календарь с красивой, ярко-красной цифрой «409». Снежный медленно подошёл к нему и, словно со злостью, вырвал лист. "410" — именно столько дней Алфёдов, по собственным подсчётам, провёл в окружении ненастоящих друзей, пока его настоящие друзья были закопаны там, глубоко, под холодной бурей, которая унесла жизни всех, кто был дорог Снеговику. На пол упали две солёные капельки слёз, а потом ещё и ещё… Снежный опустился на пол и, прижимая руки к плечам, тихо всхлипывал. Он скучал по ним… особенно по дровосекам. По Сантосу, который всегда был рад Снеговику; по Секби, которого Алф считал своим старшим братом, ведь по первому зову любого из них бежал на помощь; по Джасту, что хоть и был ужасно надоедливым, но всегда приходил в трудную минуту, находясь рядом. Особенно по телу шла дрожь из-за дяди Альцеста. Тот был не просто другом, а самым настоящим отцом для ребят, особенно для Алфёдова, который был готов называть его "папой". А ведь, говоря честно, из всех жалких фальшивок именно копия Альцеста казалась самой реалистичной. Всё остальное их "сообщество" плохо изображало друзей Снеговика. Один раз он даже хотел вмазать одному из них и прямо в лицо высказать всё про их паршивую актёрскую игру. Сантос теперь редко выходил на улицу, не то что помочь кому-то. Секби теперь заботил только он сам и его собственное эго. Джаст, который переигрывал со злостью, казался Алфёдову самым отвратным. Но клон Альцеста… это другое. Снежный не знает, где он научился так хорошо выдавать себя за другого, но от него не было ни противных фраз, ни неприятных прикосновений, как от остальных. И даже на секунду парень мог поверить в его спектакль. Ладонью с лица он смахнул маленькие капельки и обернулся к стенду, где висели элитры. В голове бродила лишь одна разумная мысль. *** Снаружи накрапывал дождь, и Алфёдову повезло, что территория Альцеста находилась ближе всех. Звуки фейерверков и росинок заставляли мысли притихнуть, но сердце будоражило от собственных действий, которые Снеговику казались безумными. На лесной дороге слышался стук подошв элегантных туфель и шум схлопывающихся элитр. Снежный шёл вглубь леса, направляясь к зданию с камерами — туда, где обычно, поздно, попивая что-то из своей любимой кружки "Батя года", сидел его любимый бородатый дровосек. Хотя это и не он, а лишь очередной мимик, который как-то сумел вызвать у Алфа симпатию. Камеры, что находились рядом с местом прибытия Снеговика, сразу засекли незваного гостя. Альцест сначала улыбнулся, а потом удивился. Он, конечно, был рад, что гостем оказался Алфёдов, а не очередная грибная крыса, но приходить в столь поздний час, да ещё и в самый разгар дождя, — идея так себе. Вид у парня был напуганный, и Альцест сразу заподозрил неладное. Бородач забеспокоился, подскочил с места и рванул на улицу. Снежный, прикрывая себя ладонями сверху, забежал под своеобразную крышу и осмотрелся, не забыв посмотреть прямо в одну из камер и приветливо помахать, думая, что владелец этой территории сейчас сидит там. Бородач выбежал на улицу и вопросительно поднял брови. — Привет… Ты чего это тут так поздно? Узнал что?.. — хотел было начать свои расспросы Альцест, но в ответ — лишь дрожащий взгляд. Алфёдова снова охватил тремор, он не знал, что делать, как быть. Буквально вчера он кричал, что все они ненастоящие, а сегодня прибежал к одной из фальшивок в поисках поддержки. Беспокойный взгляд мужчины добил Снеговика. Он и так с горечью на губах вспоминал, как бывший дровосек с искренней заботой относился ко всем в конторе, а тут ещё так похоже мимикрировали его заботу, что захотелось свалиться на колени и заплакать, как малое дитя. Ноги не слушались Снежного. Он медленными шагами подходил к Альцесту, а тот, со всем своим недоверием ко всем вокруг, даже не шелохнулся — просто ждал. Мужчина всё ещё хотел ответов, как тут его притянули в холодные объятия. Он хлопал глазами и не сразу догадался положить руки на плечи Алфёдова. Альцест уже и забыл, каким тактильным на 3 сезоне был его морозный друг, который почти всегда просил ласки — по головке погладить, обнять, по плечу похлопать. Он сильно обиделся, когда тот, без задней мысли, отгородил себя от всех, кто был рядом, даже от Альцеста… А ведь брюнет считал себя почти что отцом. Но разве он хороший отец? Один ребёнок — хрен знает где, двое других хихикают над ним, пока он беспокоится за этих оболтусов… и есть Снеговичок. Добрый, безобидный — как сам думает Альцест. И он ведь даже не отвернулся от него… Грубые руки по привычке нашли своё место на спине и прижали родного "сынишку" к себе. "Я возьму его под свою ответственность." Пролетели в голове пару слов. Не хотелось признавать, что тогда он и правда сказал это не для того, чтобы не терять союзников, а потому что боялся, что может сделать с ним Модди в дурке. Тогда в груди всё сжалось. Ведь как же так — забирать у Альцеста такого беззащитного Снеговика, который, наверняка из-за дурного влияния Санчеза, стал бредить и слышать голоса. В голове была лишь одна мысль — спасти его из лап злых участников, которые точно хотят навредить бедняге. Всё заныло воем в мыслях. Но жалел ли он, что сказал это тогда? Ни капли. Даже рад был — в каком-то смысле. Алфёдов всё сильнее прижался к Альцесту, зарываясь носом в "отцовское" плечо. Его "папы" давно нет, он умер… но объятия этого клона казались такими реальными, что и разрывать их не хотелось. Почему он не может воспользоваться этими "куклами" по их назначению и просто насладиться их театром? Эмоции в голове настолько переполнили чашу, что парень просто взял и зарыдал. Тот уже хотел отстраниться — не хотелось навлечь на себя гнев, — но Альцест, кажется, не был против, а наоборот, стал гладить по спине и тихо приговаривать: — Ты чего? Всё хорошо. Ты в безопасности. И правда — сейчас он в безопасности. Дома. Где после истерики его отведут наверх, напоят чаем, заставят выговориться, погладят по головке, а потом ещё и предложат остаться на ночь. Если Алфёдов хотел почувствовать родительское тепло — Альцест был готов дать ему это. Всё-таки он его кровиночка, настоящая, единственная и родная. Ведь как бы там ни было — он всё ещё его сын.