Положи конец мне в рот

Down and lonely, your eyes are broken

Another day depends on your hate

What a low, hate to know

Angel in disguise

Tell me lies

Tell Me Lies

And One

***

Есенин уже точно не помнит, как до такого докатился, спустился, опустился. А Маяковский не думал, что будет затыкать именно так уж больно болтливый рот имажиниста. Пьяный вечер. Такие же и поэты. Гул голосов, звон бокалов, дым папирос, липкий от водки воздух. Впрочем, еще одна очередная попойка культурных деятелей в калейдоскопе жизни, которые вели себя после выпитого далеко не так культурно, как, например, на сцене при свете софитов. Есенин будто пробуждается ото сна только тогда, когда вбирает в свой рот Маяковского, тот крепко держит, не дает отстраниться. Горячая идея заткнуть рот незамолкаемой птицы имажинизма заполнила всю нетрезвую голову Маяковского. Водка взяла голову Маяковского, Маяковский взял рот Есенина. — «Вот же стыд», — вдруг осознает Есенин, когда начинает остро чувствовать грубую хватку за его светлые волосы. Маяковский глубже толкается в разгорячённый рот Есенина, у того скапливаются слёзы в уголках небесных глаз. Но, понимая, что ничего сделать не может, хватается за штаны Маяковского и держится за них, цепляется, соскальзывая. Уже начинает ненавидеть, что находится в таком состоянии, ведь даже не помнит, как встал на колени перед футурякой. Кажется, губы потрескались от давящего напора, Есенин ещё диву дается, как его горло вообще принимает нехилый размер Маяковского. Есенин стонет, мычит, пока Маяковский смотрит на Сергея сверху вниз, зажимает себе рот правой рукой, левой удерживая имажиниста на месте. Наконец хватка становится слабее, Владимир заканчивает, горло Сергея заполняется горьким теплом, брюнет отстраняется. Есенин с горем пополам сглатывает, не понимая, почему его не тошнит от случившегося. Тяжело дышит, готов рухнуть прям на пол лицом вперед. Колени в брюках натерлись, досаждая неприятным жжением. Маяковский помогает Есенину перебраться на диван, усаживая того, понимая только сейчас, что произошло. Есенин мертвенно молчит, глаза стеклянные. — Есенин.. Я.. — Помолчите.. — хрипит нещадно Есенин, сглатывая боль. Маяковский замолкает, притихая, и все же притягивает к себе, хватаясь за хрупкие плечи Сергея, прижимая к груди, а тот, как кукла, не сопротивляется, кажется, то водка или слабость отразилась на нём, а может, это желание и вовсе отстраниться от случившегося. Его член пульсировал, и Есенин чувствовал своё собственное напряжение, которое он никак не мог понять, ещё хуже — снять. Есенин слегка поворачивает голову в сторону Володи. — Маяковский, — тихо начинает Сережа, — помогите.. И тянется к своим брюкам, потому что ощущать скопившееся неудовлетворение уже было просто невыносимо и больно. Маяковский спохватывается, помогая Сергею приспустить ненужную давящую ткань, тянет резинку трусов вниз, открывая вид на сочащийся предэякулятом твёрдый член Есенина, волоски, тянущиеся от пупка и ниже, такие же светлые, как его кукольные ресницы. Есенин хнычет: — Помогите.. — Сергей.. — Маяковский прижимает его ближе, перехватывая Есенина своей правой мощной дланью, придерживая корпус мужчины левой, откидывая безвольного Есенина на себя, шепчет что-то нежное, успокаивающее, извинения, целует невпопад в загривок, в плечо, за ухом. Горячо дышит сзади на него, тем самым вызывая мурашки по миниатюрной спине Сергея. Проходится по всей длине члена, размазывая смазку, массируя, начиная задавать неспешный темп. Рука нежна, делая движения вверх и вниз, на что получает еле слышимые охрипшие стоны Сергея, обнимает крепче, держит Есенина в руке, помогая унять боль, позволяя подвести мучения к концу. Сергей тяжелее дышит, откидываясь назад полностью на Володю, свою голову кладёт ему на плечо, не смотрит, как Маяковский двигает рукой. Он стонет на ухо Володе, тот водит рукой по нему так, будто для этого рука Володи и была создана и предназначена. Есенин надеется, что его осипшее теперь горло не было предназначено всё-таки для того, что он сделал пять минут назад, и всё же выгибается под чуткими движениями сжимающей его всего руки. — Володя.. я.. — Не сдерживайся, — Маяковский от переполняющихся чувств внутри целует Серёжу прямо в пухлые кровавые губы, невинно, слегка, в те самые, которые обхватывали его. Он мысленно благодарит Сергея за то, что не откусил ему его достоинство. Блондин раскрывает рот пошире, позволяя почувствовать вкус и простонать в Маяковского, дойдя до пика. Он вновь тяжело дышит, чувствуя упирающийся в спину немалых размеров член Маяковского, который тот успел спрятать обратно в исподнее и штаны. Есенин самодовольно ухмыляется, толкаясь назад, чуть ли не садясь на Маяковского. — Есенин.. — Маяковский резко выдыхает. — Кажется, вам опять нужен чужой рот для утехи? — язвительно спрашивает Есенин. — Если вы так продолжите, может действительно вновь понадобится, только, думается мне, ваш для этого сгодится в самый раз. Есенин снова делает неловкое движение назад. Маяковский хватается за бедра Есенина, пригвождая к дивану, чтобы тот смирно сидел и не разводил дальше и так ситуацию, которая попала в немыслимо как закрутившуюся. — Маяковский.. я же только помочь, вы чего, — кривит в усмешке губы Сергей. — Есенин.. Правильно ли вообще обращаться к друг другу официально по фамилиям, раз уж стали так близки за короткий пьяный вечер? Есенин притягивает Маяковского за шею, заставляя вновь ощутить себя же на его раскрасневшихся от бесстыдства губах.