Сквозь прозу безвозвратно

Закройте глаза, заткните уши и замолчите. А теперь прислушайтесь. Слышите? Ваши мысли. Какие они? Проклинаете меня за то, что заставил ещё раз внимать моему нытью? Может, думаете над своей жизнью или не думаете ни о чём. Мои мысли пытаются меня убить. ... "Не спеша" – сказано в нотах. Торжественно, с неким предвкушением. Иначе и не подобрать. Всё-таки Рахманинов – гений, которых ещё и подыскать надо. – Опять прохлаждаешься, Дазай? Голос Мори вырвал меня из пленительного звучания. За окном ходили старики, шли с уроков по домам детишки, а мне было не до этого. – Перерыв уже закончился. За работу. В этот раз его голос приобрел нотки железа. Что же, пора снимать наушники и садиться за фортепиано. Главное, чтобы Бах и Черни свыше заметили мои старания. ... Один пассаж. Второй. Третий. Ломит кисти. Больно. Я потерял возможность плакать, но от такого даже мои глаза намокают. Пытаюсь перейти на другой фрагмент. Щемит левую кисть. Чего жалуешься? Не знаю. Да, ты прав, у меня нет на это права. Пойду дальше ломать руки. ... Вязкая осень, однако. И опять пустота. Нескончаемое одиночество проявляется в жёлто-красных красках листьев деревьев и кустарников. Идти домой среди такой красоты – вот самое настоящее одиночество. Наверное, если бы я шел с кем-то, или же торопился куда-нибудь, то не смог бы так созерцать природу. Я умираю? Холодно. Просто холодно. Поднажми и домой. ... Вибрация телефона в кармане. Чуя: "Прости, сегодня не могу. Ужай в одиночестве, скумбрия." Как и ожидалось. ... – Давненько так не собирались, Дазай. На столе стояли две чашки кофе. Куча сахара в каждой. Одасаку взял чашку и сделал глоток. – В самый раз, – отметил он и допил все залпом. – А теперь... Что насчёт предыдущей попытки самоубийства? Смотрит прямо в душу. Мое лицо исказила гримаса улыбки. Я начал истерически смеяться, и смех этот был похож не то на карканье вороны, не то на всхлипы, не то на кашель умирающего от туберкулёза. – Я серьезно, – он сложил руки на столе и продвинулся чуть поближе. Одасаку был все так же настойчив в своем вопросе. Его будто не волновала моя реакция не на йоту. Мое тело продолжало содрогаться. До боли в голове от интенсивной перекачки затхлого воздуха. Затем я позарился у себя в кармане и положил на стол бумажку. – Предсмертное письмо? – его взгляд упал на мои корявые буквы. – Щедро. ... Что, содержание этого послания захотелось увидеть? Я не хочу его перечитывать, Одасаку сам прочтёт. ... Отрубите мне голову, Две руки, две ноги очередно. Может, не оживу. Может, пробью наконец-то дно. ... Позже этим же днём мы ужинали. Вместо чашек кофе перед нами стояло две тарелки: одна с его любимым карри, другая с привычной лапшой быстрого питания. – У тебя и так дефицит всего, а ты дошиками питаешься... – Ода все мешал рис с мясом. – ...Почему я не ем? Не голоден. А ты чего, Дазай? Знаю же, что ничего не ел сегодня. Молчание. Я смотрел на него и гадал, о чем он думает. Вместе с тем, мысль о собственном ничтожестве все пульсировала где-то внутри меня. Насколько же самоотверженным можно быть, чтобы находить силы пройти через свои проблемы и при том заботиться о депрессивных детях? Не говоря уже обо мне-суициднике. – Ну? Вопрос повис в воздухе. Я опустил голову на лапшу в моей тарелке. Голода я физически не могу испытать. Убеждаюсь в этом в который раз. Затем, в что-то ущипнуло меня. Наверное, где-то глубоко в душе. – ...Как я могу позволить тебе присматривать за мной, если ты тоже не совсем в порядке? Два чахоточника пытаются друг друга вылечить, отвергая заботу о себе. Оба умрут, не считаешь? И все из-за того, что они были слишком эгоистичны, чтобы признать тяжесть собственного состояния. Ответа я так и не получил. Но ужин мы одолели. ... Руки так и не перестали болеть. В голове туман. Не хочу знать, что нового обо мне подцепил Одасаку после того письма. Надеюсь, что завтра меня собьёт машина. Или ударит ядерная бомба. Может, наконец-то повезёт. В последнее время ничего не чувствую. Даже плакать не могу. Что же, хватит думать. Пора за работу. Учитель Мори похвалит меня. Чуя навестит меня. Одасаку...