букеты мёртвой меланхолии

— Я ненавижу туман. Я боюсь тумана.

— Значит — любишь. Боишься — потому, что это сильнее тебя, ненавидишь — потому что боишься, любишь — потому что не можешь покорить это себе. Ведь только и можно любить непокорное.

Да, это так. И именно потому — именно потому я…

(Е. Замятин, «Мы»)

===

Душный, золотистый вечер августа шумит листвой, переливаясь звуками неразборчивого шёпота деревьев. Теперь они разговаривают с кем-то другим — не с Арсением, — и этот лепет трепетных ожиданий и тёплого вдохновения, вселяющий отныне неясную тревогу, предназначен не ему — кому-то другому; тому, кто пока не разучился слышать сердцем, кто полон надежд и мечтаний. Тому, кто не он. В Арсении пусто. В его мыслях — тоже, несмотря на то что нескончаемое жужжание в голове, длящееся непрерывным фоном, создаёт ощущение усталости от попыток подумать хоть о чём-то. Потому он и здесь — не в тесной комнате с застывшим, тяжёлым воздухом под потолком, а на неудобно низкой лавке районного парка, где нестройным потоком прогуливаются люди с незапоминающимися лицами и приглушёнными разговорами. Арсений ходит сюда каждый вечер, сидит на этих старых скамейках, вслушивается в голос природы — то всхлипывающей мутными лужами, то хрустящей сухими ветками, то воющей порывами ветра, — приводит мысли в мнимый порядок: многолетняя привычка, ставшая необходимостью. Он едва замечает, как оказывается не один: рослый, щуплый юноша мог пройти мимо, как и все, мог остановиться у другой скамейки с облупившейся пыльно-белой краской, но опускается рядом — со звоном браслетов и неловким шмыганьем. Поспешного, поверхностного взгляда, скользнувшего вбок, становится достаточно, чтобы зацепиться: глаза — не потускневшие и не остекленевшие от времени, не заслонённые сталью. Такими глазами смотрят на мир беспечные дети-почемучки, амбициозные подростки и счастливо влюблённые люди; когда-то такой же светлый взгляд был и у Арсения. Он не поворачивает головы, не вздрагивает непроизвольно — продолжает делать вид, будто вокруг один только шум августа и высокие липы. Парень шмыгает снова, и в этом звуке слышится ощутимое умиротворение, которое вдруг обрывается простым, но неуместным: — А я в вуз поступил, представляете? Надо же, у этого парня не только взгляд — но и душа нараспашку. — И ты рад? — глухо, ровно. Снова звенят браслеты. — Конечно! На душе так спокойно теперь. Арсений усмехается, застывая в улыбке по инерции: в ней нет искренней радости; и если и можно такой улыбке дать художественное, околочувственное определение, от чего Арсений отвык, то она… пожалуй, снисходительная. Он видит таких окрылённых абитуриентов каждое лето, видит в их неверящих, но счастливых лицах ещё свежие и не омрачённые ожидания лучшей, только-только начавшейся жизни. — Поздравляю тебя, — обычно он говорит своим ученикам — и так же говорит этому парню: спокойно и с подобием улыбки на губах. — Спасибо!.. — живо. — Я Антон, кстати. Кстати, да, очень кстати. Порой Арсений невыносимо жаждет почувствовать хоть что-то отдалённо похожее на то чистое и искреннее, что сквозит во всём теле Антона, до назойливого покалывания в кончиках пальцев жаждет прикоснуться к этому свету, но его удел — наблюдать со стороны с жадностью изнурённого усталостью путника в пустыне за тем, как бежит желанными реками в венах людей жизнь. Снова — других людей; тех, кто не он. В Антоне кипит эта жизнь, кипит любовь к ней — в Арсении любви нет вообще. В Арсении — снова — пусто. Когда-то кажущееся единственно верным спасением проклятие сейчас снова отзывается фантомной болью в груди, хотя болеть там нечему: сколько ни бей в окаменелое сердце — оно не забьётся в ответ. Ему всего двадцать два года — проходят лучшие, как принято думать, золотые времена его жизни, которые отчего-то пропитаны не незабываемыми эмоциями и опытом, а вымученными попытками найти себя в жизни, где нет места пресловутому счастью. Незабываемый опыт Арсений получил отточенным ударом под дых на первом курсе; тогда-то и рассыпались все те мечты о ярком будущем и о ярком счастье, сияющие сейчас в лице этого Антона. — Приятно. Арсений. Он не тянет ладонь в рукопожатии: Антон делает это сам. В неровном молчании пальцы касаются чужих, чуть влажных, впитывая тепло металла колец. — Успеха, Антон, — зачем-то говорит Арсений и глупо замолкает, отворачиваясь к парковой дорожке и устремляясь взглядом к липе над ней. Листва, трогательно трепеща на ветру, продолжает шептать — и, пробегает неуместная мысль, Антон её наверняка слышит и понимает. У него прозрачно-зелёные глаза, и в них плещется юность.

===

Сентябрь возвращается прохладной свежестью, парящей в воздухе, и новым потоком одиннадцатиклассников, начинающих готовиться к экзаменам, — и отнимает время на безрезультатные самокопания, что Арсению только облегчает жизнь, протекающую однообразными буднями, и он упрямо занимает мысли затёртыми формулировками литературных анализов и — пока — неумелых сочинений. Странное, навязчивое чувство волнения, словно этой осенью, как и любой предыдущей, Арсений должен был быть готов к школе — а он внезапно оказался не готов, иногда накрывает по утрам тянущим ощущением в солнечном сплетении, но он заваривает крепкий чай и монотонно себе напоминает: учёба для него кончилась. И набирает больше учеников, чем в прежние годы: теперь не нужно совмещать работу с парами в институте. Репетиторство снова становится неотъемлемой частью каждого дня. Ребята разные приходят: и незаинтересованные халтурщики, и тревожные достигаторы, и талантливые олимпиадники, и старательные хорошисты, — но всех их, попеременно сидящих на кухонном стуле у плиты напротив, объединяет подростковая бойкость, пусть даже спрятанная за ленью или страхами. И Арсений, кажется, не сдаётся исключительно ради этих часто сонных, но острых глаз, перед которыми несёт ответственность. Когда пришлось выбирать между жизнью и смертью, он убедил себя, что любовь — не главное, да только не мог знать, что, лишившись душевных сил, чтобы заботиться, радоваться и сопереживать, вскоре взвоет, потому что любовь оказалась более многогранной, чем он предполагал, и более необходимой, чем ровное существование в безэмоциональном вакууме. Островком надежды для него мог бы стать простой факт: в мире есть много людей, обжёгшихся однажды, но справившихся с зияющей пустотой в сердце, оставленной операционным ножом, только Арсений не видит себя одним из них: разве может расцвести то, что было вытравлено ядом? Цветение для него оказалось опасно. Арсений старается об этом не думать, предпочитая считать, что та жуткая влюблённость, душащая крепкими стеблями и царапающая глотку колкими лепестками, осталась в прошлой жизни — не в его. Считая, что всегда был таким — чуть менее чувствительным и чуть более флегматичным, живущим на вечном автопилоте. Считая, что с ним всё почти нормально. Всё почти нормально, почти в порядке, почти под контролем. И недвижимое «почти», неотвязно гудящее над ухом, быстро перестало замечаться. Такой жизни трудно находить смыслы — и единственной целью Арсений себе ставит одно: не влюбляться. Это едва ли возможно — но врачи говорят, что не исключено. Он не надеется на это, не верит людям, которым судьба дала второй шанс, но — боится пораниться снова: тело по-прежнему помнит ужасающую боль цветения внутри, заставляющую медленно увядать. Арсений каждое утро благодарит жизнь за то, что дышит и мыслит, видит этот мир и способен его ощущать, но никогда не простит себе, что сердце больше не отзывается эмоциями, превратившись в бездушную мышцу, гоняющую кровь по телу. Вспоминается тот парень из парка — то ли Артём, то ли Антон: его открытой искренности Арсению часто недостаёт, его предел — вежливые улыбки продавщицам в магазине, вопрос «как дела?» ученикам в начале занятия и редкие разговоры с Серёжей по телефону. Его эмоциональное самочувствие износилось до состояния тонкой, хлипкой тряпки, из которой лезут ниточки, из-за чего на простое «а ты как?» трудно выдавить «нормально», но Арсений не любит быть слабым, потому из раза в раз твёрдо произносит: «Хорошо!» — и растягивает губы в призрачной улыбке. А после — выходит в парк. Каждый вечер — дышать октябрём, незаметно сменившим сентябрь, слушать ветер и думать о чём-то незначительном. Сегодняшний день так и был бы обычным вторником, если бы не смутно знакомое шмыганье носом и тонкий звон браслетов. Арсений поднимает голову: то ли Артём, то ли Антон. Наверное, всё же Антон… — О, здравствуйте?.. — неуверенное приветствие не заставляет себя ждать, и парень достаёт ладонь из кармана тонкой куртки, нелепо машет. — Я, кажется, Вас помню. Механическая усмешка — ему в ответ. — Неужели я так плохо выгляжу? На подвижном лице напротив тут же отражается растерянное недоумение: — В смысле… Нет, почему! Вы не плохо… Вы хорошо выглядите, — его голос к концу фразы затихает, и прилипшая усмешка не слезает с губ. Как это неловко. И как забавно. — Тогда зачем выкать? — Антон несмело улыбается. — Как дела у тебя? Арсений не замечает, как переключается внутренний тумблер и он начинает разговаривать с Антоном, как со своими одиннадцатиклассниками: чуть снисходительнее, чем обычно. Антон падает рядом. Арсению бы удивиться случайной встрече — как бы он подумал несколько лет назад, судьбоносной: ведь Вселенная не просто так сталкивает двух незнакомых людей в одном и том же месте во второй раз? — но не видит в этом совпадении ничего значимого. Всё-таки и ему уже не семнадцать, и живут они в обычном мире, а не в роковом гоголевском Петербурге. — Да я, честно говоря, первую неделю в ахуе проходил. То есть в шоке. Короче! Непривычно это всё. Антон дёргает плечом, в его взгляде пробегает несколько эмоций сразу: от неловкого замешательства до искреннего недовольства. Арсений понимающе кивает. — Это только поначалу так, не пугайся. Где учишься? Рука в кольцах тянется поправить кудрявую чёлку, но та спустя мгновение снова спадает на лоб. Сгущаются прохладные сумерки, черты улыбчивого лица оттеняются и становятся острее. — На социолога в МГЛУ. — Во мгле? Антон коротко смеётся, дурашливо кивает несколько раз, мол, именно там. Серьёзно? Такая примитивная шутка — и такой громкий смешок? Арсений, кажется, совсем отвык от ярких человеческих эмоций. — Ага. Ищу свой маяк в темноте. Поэтично. Арсений не успевает ни задуматься, ни ответить: Антон быстро заполняет возникшую паузу, словно смутившись. — А ты? — Что я? — «Где ты учишься?» или… «Ищешь ли ты свой маяк?..» Неудобная формулировка вопроса. Дурацкая. — Ну… учишься, может, где-то? Арсений тоже ищет. То есть — искал, но всё равно не сдаётся этой чёртовой мгле — пытается не сдаваться. — А я уже всё. С дипломом. Репетиторствую сейчас. — О… ого! А по какому? — Литература. Антон ещё что-то спрашивает — Арсений так же что-то отвечает, рассматривая отблески фонаря в его волосах. Вслушивается в мягкий тембр. Вглядывается в короткие жесты. Антон поднимается с лавки, когда синева сумерек перетекает в густоту темноты. Арсений понимает только сейчас, что почти не запомнил, о чём они разговаривали всё это время, но внутри поселилось странное, забытое ощущение спокойствия, и ему вдруг хочется улыбнуться Антону в ответ — от сердца. — До встречи, Арсений, — мягко. У Антона прозрачно-зелёные глаза, в жёлто-ржавом свете фонаря похожие на карие, и в них Арсению чудится теплота солнца.

===

— Ты следишь за мной? — Нет, я просто человек, проходящий мимо.

===

— Кажется, дождь собирается… — Я на всякий случай зонтик взял.

===

— Я в шоке. — А где твоё одеяло?

===

Уловив краем уха знакомое шмыганье, Арсений почти не удивляется — с Серёгой действительно не общается только ленивый, — но всё равно первой мыслью вспыхивает сомнение: а не мерещится ли ему? Не мерещится: Антон, в какой-то цветастой рубашке, с липнущей ко лбу чёлкой — видимо, попал под ливень, — с его неизменно широченной улыбкой, тоже тут. Серёга радостно что-то тараторит, говорит: «Это Тоха! Тоха со мной на Пореза ходил в Воронеже, помнишь?» Понятно. Мир, как всегда, оказывается огромной деревней, где все друг друга откуда-то знают, — все, кроме Арсения, естественно. Он в этой деревне тот сумасшедший дед, живущий на окраине у самого леса и почти не появляющийся за пределами собственной обители. Ходят слухи, что он иногда общается со своим старым другом. Старый друг сегодня празднует день рождения, и Арсений не мог не прийти, только усталая тревога, закручивающаяся в груди, мешает выдохнуть и провести этот вечер… по-человечески. Арсений тут, в окружении веселья и лёгкости, лишний — как и в собственной квартире, как и в очереди у кассы, как и на улице среди случайных прохожих. Лишний по определению. Серёга, тем не менее, почему-то рад его видеть. Они дружили ещё во времена школьных дискотек и посиделок на детских площадках после уроков с химозным и сухим, купленным за семь рублей в «Продуктах» дошираком в замёрзших руках. Вместе пережили жаркий июль волнительного поступления в институт — и холодный март внезапной влюблённости в одногруппника, разделившей жизнь на далёкое «до» и ненавистное «после». Арсений гонит все лишние мысли прочь из головы, выбирая проверенный метод: наблюдать за происходящим как бы издалека, словно находясь где-то за пределами тёплой квартиры, в стенах которой воздух, пропитанный запахом сладких духов и пряных приправ, искрится шампанским и подрагивает разноголосым смехом и заглушённой разговорами музыкой. Людей много. Эмоций много. Серёжа очевидно счастлив. Арсений — очевидно — потерян. В момент, когда девушка, чьё имя он забыл в первую же минуту знакомства, с осыпавшейся под озорными глазами тушью и стёршейся, «съеденной» помадой на контуре тонких губ, громко предлагает крутить бутылочку — вау, так нетривиально, — Арсений резко поднимается с дивана и бросает Серёге тихое: «Я проветриться», — бездумно направляясь к балкону. — Ты же не… Серёга вмиг напрягается — Арсений может его понять, но скребущее раздражение от собственной неуместности и от гудящей в висках шумности першит в горле, поэтому он закатывает глаза. — Я просто проветриться. Ничего такого не думай. — Как знаешь… — видно: ещё сомневается. — Всё норм? Переживает. Если бы не Серёжа, Арсений бы здесь не стоял, глаза бы не закатывал — просто потому что трупы не умеют закатывать глаза. Без него Арсений бы не осмелился обратиться за помощью — медленно догнивал бы в горьком запахе собственной влюблённости, бутонами выедающей внутренности. Страшно было проснуться — и не почувствовать ничего. Ни удовольствия от прослушивания любимой музыки, ни радости от встречи с близким человеком, ни восторга от разливающегося по небу заката. Спустя несколько месяцев просыпаться с зияющим «ничего» в сердце стало пугающе-привычно. Вместе со способностью любить людей в Арсении угасла способность любить жизнь. И неясно, был ли особый смысл от такой жизни. От такого Арсения. И по-прежнему неясно, как всё же правильнее тогда было поступить. — Да. Арсению не норм. Он сам не в силах себе объяснить это состояние, когда события и эмоции не помещаются в загруженной хламом прошлого голове, когда всё, чего хочется, — лежать бездушной грудой мяса и костей где-нибудь посреди нигде и втыкать в абсолютное никуда. Арсений ценит Серёгу, но ему — много. И потому желание спрятаться, чтобы не трогали, выигрывает. Хотя бы ненадолго. Ноябрь обдаёт дождливой прохладой, и становится чуть легче дышать. Вдох-выдох. Арсений больше не играет в любимых. Пару лет назад он бы непременно закурил — фантомное ощущение сигареты в руке заставляет вцепиться ладонью в мокрое железо балконных перил. Отрезвляет. После операции курить ему противопоказано, и как бы ни жглось порой воспоминание о ранней привычке, приходится терпеть. — Ты чё тут? — рядом внезапно оказывается сначала лязг браслетов, вслед за ним — Антон. Ну конечно. — Ничего. Дышу. Антон почему-то больше ничего не говорит. Подходит ближе, смотрит на неспящий город. И — молчит. В этой тишине Арсений его не узнаёт — а на лавке парка у дома они видятся почти ежедневно: вечно громкий и вечно неспокойный Антон сейчас выглядит необъяснимо тише. Он мог бы как обычно… что-то пошутить. Подивиться, мол, как это они так забавно встретились сегодня на дне рождения Серёги. Рассказать новую историю, о которой невозможно молчать — но Антон молчит. О чём его мысли — известно только ему, и этот момент взгляда в пустоту кажется чем-то странно успокаивающим. Странно нужным — им обоим. Нет необходимости отвечать и спрашивать. Москва перед ними шумит сотнями голосов и автомобильных дорог, квартира за ними — неразборчивыми разговорами и смехом. Все всё говорят за них. А они — тут. Вне суеты и вне веселья. Квартира за спиной погружается в звуки знакомой песни. В Арсении смешиваются городской гул и ностальгическая тоска, покалывающая едва заметно в груди: когда-то ни один медляк не обходился без неловких покачиваний из стороны в сторону в ритм ровного голоса Скриптонита. В семнадцать казалось, будто музыки романтичнее написать невозможно. Сейчас едва различимые рассеянным слухом строки поселяют внутри неприятное чувство. Рот открывается непроизвольно: — Такая песня жуткая. Кричит: «Это любовь», — а на деле от любви там только название. Один бухает, другая терпит и кормится пьяными обещаниями. Созависимость — не любовь. По зависшему рядом Антону сложно понять, услышал он это задумчивое бормотание или пропустил мимо себя. Снова расползается тишина — словесная. Мир вокруг продолжает играть смазанными звуками. Антон вдруг шуршит чем-то в кармане — в сумеречном полумраке загорается только что подожжённая сигарета. Первая затяжка. Вторая. Арсений невольно вдыхает тающий в воздухе дым и думает краем отключённого сознания: Антону неожиданно и парадоксально «идёт» курение. Песня позади взрывается бьющим по сердцу проигрышем — финальным, почти безумным. Арсений давно не замечал в себе подобный отклик на кипящую вне его тела жизнь — и теперь присматривается к затаённой, скорее всего рефлекторной эмоции, как к чему-то инородному и совсем незнакомому. — А ты много знаешь о любви? Антон, даже если не считал это своей целью, задевает тонкую душевную организацию острыми углами этого вопроса — ставит им завершающий аккорд, рывком возвращая Арсения обратно, в глубь старого шкафа, хранящего пыльные, окаменелые скелеты — и он впечатывается кожей в холодные кости с треском сломанных надежд и чувств. Снова — отрезвляет. Много ли знает Арсений о любви?.. Когда-то он осмелился предположить, что да. Ему было восемнадцать, когда при взгляде на кого-то перекрыло вдруг воздух и вся жизнь замерла в одном человеке. Едва исполнилось девятнадцать, когда тело почти погибло в соцветиях в лёгких и светлое чувство влюблённости сгустилось над ним густой, ядовитой тьмой. С ней можно — а надо ли? — было бороться. Арсений боялся — но боролся. И вот он здесь — живой снаружи, пустой внутри. Вытравить из него чувство влюблённости — и любое светлое чувство как таковое — ещё было возможно, но память, вспыхивающая кадрами, где тот человек мягко касается арсеньевской руки и взъерошивает свои блондинистые волосы, где грудь обжигает колючими лепестками и стягивает прочными стеблями, остаётся сильнее. И тот холодный март забыться не сумеет. Иногда случаются «фантомные» вспышки — как сегодня, когда сердце внезапно шевелится в забытой эмоции и напоминает о себе странным покалыванием. Иногда сквозь невидимую броню проникает что-то… поистине человеческое. Не механическое. Арсения эти моменты пугают: ведь это значит… Его любовь цвела нарциссами — крупными, обжигающе-жёлтыми, ненавистными. Они расползались по телу метастазами — очаг болезни был в сердце. Каждый цветок — смять в ладони — и в урну. Арсению они служили лишь болезненным напоминанием: он для того человека — один из многих, всего лишь парень, точно такой же, как сто тысяч других парней. И Арсений ему не нужен — а Арсению тот парень… оказался, наоборот, необходим. Было мерзко — от самого себя. Арсений был готов унижаться перед ним как последняя тварь дрожащая, расшибаться в кровь, лишь бы на минуту оказаться рядом; был готов в любое время дня и ночи срываться по первому зову, несмотря ни на какие обстоятельства, лишь бы оказаться нужным; был готов наступать на горло своим приоритетам, лишь бы оказаться хоть на миг желанным — и со временем его приоритетом стал не он сам, а другой человек, кажущийся целым миром. Жутко вспомнить. Но тот парень — яркое и беспечное пламя — выбирал из раза в раз других, тех, кто не Арсений — неброская и усталая тень, — оставляя его у разбитого корыта с нарциссами в руке — преданно надеяться на что-то и ждать. Всё равно ждать — ведь вдруг… Вдруг он ещё достоин стать кем-то важным в чужой жизни, вдруг он ещё достоин стать заметным. С каждым новым днём, когда тот парень становился всё недостижимее и дальше, а кашель становился всё страшнее и дольше, в Арсении медленно умирала вера. И была ли то любовь? Много ли он о ней узнал? — Знаешь… Мне ясно только одно: для меня она теперь вне зоны доступа. Антон поворачивает к нему голову, кажется, даже дыханием ненадолго затихает. — Почему ты так считаешь?.. Арсений прозрачно улыбается — Антон в его взгляде что-то замечает и осторожно начинает: — Ты… Этого неверящего, шокированного «ты» становится достаточно. Арсений кивает, в нервной спешке смазанно смотря в сторону, всё ещё несёт на губах ту прозрачную улыбку и выходит с балкона, не решившись поднять взгляд на Антона и узнать: понял тот что-то или нет. Или понял — но не так. Теперь это известно только ему, застывшему за хлопком двери. У Антона прозрачно-зелёные глаза, и в их задумчивости Арсений находит своё отражение.

===

— Мне сегодня в олимпиадном эссе девочка написала что-то про «хронотоп станции Чистые Пруды». Старался ржать не слишком сильно. — А у вас, литераторов, и такое есть?

===

— О чужой жизни нам легче рассуждать: к своему пути мы относимся с осторожностью, воспринимаем его как минное поле и очень боимся ошибиться… — А другие люди мин под нашими ногами не видят, да.

===

— Ты так молчишь страшно. — Что? Почему?

===

Арсений не любит декабрь. Ещё в детстве, случайно найдя в родительской комнате сложенные в пузатый конверт письма, адресованные Деду Морозу, Арсений разочаровался в этом месяце, как в символе долгожданных чудес. С возрастом и любимый Дед Мороз перестал иметь значение: когда рутинные дни тянутся вязким изорванным сном, давящим со всех сторон бесконечно тёмным небом, вообще мало что по-настоящему имеет значение. Для Арсения привычна нестабильность. С наступлением пасмурной, серой осени и стылой, тихой зимы она возводится в абсолют: хаотичность в мыслях рождает хаотичность вокруг, и единственное, что остаётся регулярным в беспокойных буднях, — вечерние прогулки, походы к врачу раз в месяц и почти ежедневные занятия с ребятами, благодаря чему Арсений ещё помнит, как живут люди и как жить самому. С последним вопросом всегда чуть сложнее. Сегодня воздух колкий, словно запитанный мелкими осколками: ветер кусает щёки, прорывается песчинками снега в глаза и забирается под рукава пуховика. Надо было надеть свитер — старый, весь в катышках. У подъезда с миниатюрной собачкой возится девушка с верхнего этажа. Арсений никогда не подходил к ней, чтобы погладить пузатую таксу с глазками-бусинками, хотя видит их почти каждый день у лифта. Антон бы непременно ей умилился — собачке, конечно, не девушке. Хотя Арсений не может знать наверняка: вероятно, и в этой блондинке есть что-то очаровательное. Парковая дорожка, покрытая стальным льдом, со счищенным в сугробы грязного цвета снегом по бокам, не создаёт романтичной атмосферы, но дремотный, покойный холод, сгустившийся над ржавыми пятнами фонарного света, остужает и приводит в шаткое равновесие мысли. Мысли-мысли-мысли. Они грызут тело постоянно, хотя Арсений не знает, как вообще так вышло, что ему есть, о чём думать, кроме учеников и быта: подготовить конспект по «Герою нашего времени» для Гоши и проверить сочинение по лирике к завтрашнему занятию с Наташей, помыть накопившуюся в раковине посуду и поменять постельное бельё — всё отточено, всё просто. Но что делать с так и не отболевшей виной перед собой и другими — за то, что вырос и стал «не таким»? Что делать с затерянными целями на жизнь, оставшимися где-то далеко на антресолях его рутинного существования? Что делать с незнанием, как двигаться дальше и как всё будет… ну, хотя бы через год? Неужели всё останется таким же, как и сейчас: череда уроков, сменяющихся друг за другом юношеских лиц и недвижимый двор перед глазами под вечер?.. Неужели это — его предел? Арсений всё ещё человек, он сильный и смелый, но своими руками он не решается тронуть свою же судьбу — потому что не знает, что хочет получить от неё в итоге. Когда-то он хотел многого: всё попробовать, всё увидеть. Сейчас, осев в своём узком, ограниченном мирке, как в пузыре или как на крохотной планете из вселенной «Маленького принца», Арсений оглядывается — и понимает, что жизнь продолжается на полном автопилоте. Вычеркни он из неё последний год, два, да хоть три — ничего, ровным счётом ничего не потеряет; возможно, даже не заметит изменений — так как никаких изменений и не случится. Единственная причина, по которой он каждое утро, открывая перманентно уставшие глаза, выбирает не перерезать себе вены, а вскипятить на кухне чайник и перечитать эпилог «Войны и мира» для урока с Варей, — это люди рядом и ответственность, которую он перед ними несёт. И потому продолжает крепко хвататься за каждый новый день, повторяющий предыдущий, — всегда ради кого-то. Никогда — ради себя. За всего двадцать два года Арсений успел устать от жизни, так и не познав её вкус, — теперь она кажется совершенно пресной. После холодной весны первого курса в нём всё-таки что-то сломалось — а он не заметил и трещин. И только на улице, по вечерам, Арсений этот ворох страхов отпускает. Раньше такие прогулки были единственным, что помогало, но последние месяцы, как ни странно, к ним, почти естественно и незаметно, присоединился Антон — и он, с ежедневными разговорами и странными переписками, становится неотъемлемой частью арсеньевской рутины. Хотя Арсений и не может понять, для чего Антону это надо и почему ему ещё не надоело сюда приходить. Он не решается спросить в глаза: с Антоном… наверное, всё-таки лучше, чем без него. Он, может, и не луч в тёмном, беспорядочном царстве арсеньевских тревог, и не художник-волшебник, раскрашивающий извечно серый мир, но он точно тот, с кем становится… не так плохо и не так страшно. Возможно, Арсений себя немного обманывает. Но Антон приносит с собой спокойствие — и это ему необходимо. Сегодня он так и не появляется. Уже дома, поставив ботинки сушиться к батарее, Арсений видит сообщение, на которое не обратил внимание раньше: Заболел чутка, прости, что не пришёл (( Грудь отзывается фантомным уколом беспокойства — возможно, это просто боль в позвоночнике так отдаётся в сердце. Эх, а я тебя ждал! Поправляйся скорее. Может, я могу чем-то помочь? Странно, до жути странно, что в его бездушной жизни появился кто-то, кто имеет значение. Не похожий на Серёжу, которого с Арсением по большей мере связывает общее прошлое и общая рана на сердце — и больше, кажется, им не осталось причин держаться друг за друга. Но они держатся — и теперь Арсений… протягивает вторую руку, чтобы схватиться и за Антона. И он почти не отдаёт себе отчёта, что впервые за долгие годы к кому-то смог настолько привыкнуть, что неосознанно прождал его весь вечер, надеясь увидеть долговязый силуэт вдалеке. Чтобы найти в его прозрачно-зелёных глазах новый смысл.

===

Антон приходит во вторник, почти через неделю. Всё такой же высокий, всё с той же широкой улыбкой, но — странный, ощутимо другой. Сегодня он приносит с собой беспокойство: нервным движением поправляет волосы, отводит тусклый взгляд, перебивает паузы неловкими шутками и — тараторит-тараторит-тараторит, словно боится не успеть, словно боится замолчать. В Арсении что-то напряжённо замирает. — …И я понять не могу: она всерьёз это говорит или тупо мне, сука, льстит. Я просто ненавижу сахарных людей, это… — Антон. Он обрывается на полувдохе. Чуть кашляет, как будто лишь прочищает горло. — Неинтересно, да?.. — Нет… То есть не в этом дело. Ты суетишься. Что-то случилось? Антон сутулится сильнее, прикусывает губу — обветренную, припухшую, — хватается двумя наверняка замёрзшими пальцами за массивную печатку на другой руке. Чуть кивает. — Да я… заебался, наверное?.. — хрипло кашляет. — Вроде всё как всегда, но погода не погода и учёба не учёба. И как будто… становится сложнее что-либо делать в принципе. Типа… знаешь, это не то чтобы зависит от времени года, но мне всё равно нужно раза в три больше сил на эту зиму. Арсений знает. — Понимаю, Антох, — он кивает снова, опускает глаза в ноги. — Я… когда тяжело на что-то сильно повлиять, всегда думаю, мол, период такой. И он рано или поздно пройдёт. И, наверное, реально проходит. И это правда так. Изо дня в день он говорит себе: «Период такой», — и подставляет щёки последним лучам угасающего рассудка. Его период длится уже непростительно долго, но иногда — отпускает. Бывают дни и такие. — Знаю… Просто херня какая-то. Ничего не произошло, но всё равно хочется лечь на пол и разныться, как ребёнку в магазине. Арсений едва улыбается: — Ты же не сможешь так. Антон мотает головой. — Не смогу. За что Арсений всё же любит зиму — тишина. Зимой нет неразборчивого шелеста листьев, нет тоскливого стука дождя, нет звонкого перелива птиц. Блаженная, недвижимая тишина. Тишина не будит тревогу и не жужжит над ушами. Тишина — значит покой. А покоя Арсению катастрофически не хватает. Он рушится вместе с внутренним равновесием Антона — и Арсений не может на это закрыть глаза, уши и рот — наподобие буддийских обезьянок. Он не может игнорировать хаос в голове Антона — потому что сам ещё не научился с ним справляться. — Не замёрз? — Замёрз. Они поднимаются к Арсению в квартиру. Это происходит так естественно — как будто они каждый вечер бурчат на сильно временно не работающий лифт, — что Арсений не сразу понимает: Антон окажется у него в гостях впервые. При этом, сидя на кухне и о чём-то переговариваясь с Арсением, он выглядит точно так же, как и его ученики: прыткий, пытливый, несмотря на то что — усталый. С наступлением холодной темноты все ребята стали более сонными и более тихими, и это — нормально, это из года в год непрерывная закономерность: чем хуже погода, тем хуже состояние — физическое и ментальное. И Арсению в связи с этим всё труднее не падать в яму апатии и лени, труднее цепляться за чужие эмоции и труднее на них отзываться своим — по-прежнему — окаменелым сердцем. Жить чувствами он больше не способен — а жить разумом ещё не научился. И повис на грани полуживого здравомыслия. На газовой плите шумит закипающий чайник. В раковину раз в минуту звучно падает одинокая капля. Школьница двумя этажами ниже гоняет какую-то нестройную гамму. Антон сидит за столом и внимательно разглядывает узоры на скатерти. — Знаешь, даже эти без конца повторяющиеся розочки, или что это вообще за цветы такие, раздражают. Не знаю. — Я не люблю цветы. Они пьют чай. Антон продолжает покашливать, но есть кое-что… тревожное в этом кашле. Что-то пугающе-знакомое. Три отточенных движения: прикрыть рот рукой, отвернувшись в сторону, зажать что-то в ладони и — якобы — незаметно опустить её в карман толстовки. Антон говорит, что не до конца вылечил простуду. Арсений чувствует и даже почти знает, что он что-то замалчивает — что-то значимое. Антон вдруг вскидывает на него тусклые, острые глаза: — А как ты… справляешься со своими периодами? — А никак. Мы ведь… сами придаём жизни какой-то определённый смысл. Сами начиняем дни какими-то целями. По сути всё, что тут происходит — не имеет никакого значения, пока ты сам не поймёшь, каким оно, это значение, должно быть. — Арсений утыкается взглядом в чаинки на дне чашки. Вот он — тот, кто с этим определиться не может. Тот, кто на свою жизнь влиять не умеет. — И поэтому нужно цепляться за мелочи: жизнь, она… в целом, вся состоит из мелочей. Пожелали тебе хорошего дня в лифте — и он уже прошёл не зря. Даже если ты потом до вечера гнил дома. Провёл продуктивный урок — и ты уже сегодня оказался кому-то полезным. Купил себе какой-нибудь ненужный плед в комнату — и мир уже кажется не таким холодным и страшным. Я… наверное, только создаю иллюзию, что справляюсь с этими… ну, да, периодами. Так-то я… не знаю, что делать. — Вздох. — Но хочу верить, что с тобой твой период ненадолго. Антон долго молчит. Снова кашляет — и отворачивается. Ладонь снова тянется к карману — и там прячется. — Спасибо, Арс. — Было б за что, Шаст. Антон приподнимает уголки губ во внезапной улыбке: — Да хотя б за чай!.. Вкусный очень. Я в общаге с пакетиками «Принцессы Нури» о таком могу только мечтать. — Давай я тебе в термосок отсыплю. Попьёшь на учёбе. Перед уходом, на пороге, Антон заходится в новом, ещё более сильном и долгом приступе кашля — и Арсений с содроганием в сердце узнаёт этот кашель: сухой, рваный, почти задыхающийся. — Ты точно в порядке? — Конечно, — улыбается — так светло, как умеет только он. — Куда я денусь, Арс? После тяжёлого хлопка входной двери Арсений замедляется, задумавшись. Снова: кашель, ладонь, карман… На ковре в прихожей лежит что-то белое. Если Арсений знает, ощущает фантомной болью в горле этот кашель, то не значит ли это… Опустившись на пол, он присматривается. Что-то мелкое и… …Не значит ли это, что Антон — безнадёжно влюблён? Но… В кого? — Блядь, — неверяще, глухо. …В нежной капле ландыша, сжимаемой чуть подрагивающими пальцами, Арсений узнаёт свой некогда любимый цветок. Внутри рушатся мнимые стены. В голове — пугающая пустота. В прозрачно-зелёных глазах Антона мерцает что-то болезненно-незнакомое, но — отчаянно-живое.

===

— Ты чего? — Я позволил навязчивым мыслям победить.

===

— «Я же единственный предметник, который касается души. И мне от этого никуда не деться. Или душа это тоже комплекс? — Я вот не строю мосты, потому что не знаю как. Как же ты можешь учить любви, когда сама бежишь от неё, как… заяц от погони.» — Арс, чего завис? — Всё норм.

===

— Это… с хорошей точки зрения шизово. — Лучше и не скажешь.

===

Антон оказывается молодым жителем немолодой хрущёвки на краю зелёной ветки метро. Тускло освещённый подъезд с непримечательными растениями на окнах расплывается перед невыспавшимися глазами — бледность зелёных стен и спёртый воздух давят на виски. Каждый шаг по каменным ступеням отдаётся тяжёлым эхом, и лестница, петляющая пролётами, кажется бесконечной: седьмая квартира, десятая, тринадцатая… Дверь в нужную незаперта. Тревога меняет направление уже на пороге: в Арсении поселяется скользкое ощущение, что что-то произошло — что он не успел. На картонке, предназначенной для обуви, глаза выцепляют два обронённых тонких стебелька — они обжигают веки. Антон не отзывается на хриплый, неуверенный оклик. Со стены на Арсения смотрят выцветшие страницы календаря, потерявшего актуальность ещё в двадцать втором году. Время остановилось; на часах рядом тоже: стрелки не кружат по циферблату, замерев ровно в полночь — или в полдень. — Антон?.. — Арсений пробует ещё раз. Несмелые шаги приводят его в небольшую комнату, погружённую в неестественный мрак. Ноги чуть ли не подкашиваются в тот же миг. Густая духота, витающая над стылым полом, заражает лёгкие. Антон. Цветы. Много цветов. В жилах застывает кровь, в горле застревает копьё, перед глазами всё смазывается. Растения словно становятся одним мощным, необъятным организмом: оплетают собой, как вьюном, стены, ползут к потолку крепкими стеблями, прячут стёкла окон за карикатурно массивными цветками белых, в темноте кажущихся трагично-серыми, ландышей, пресекая проникновение в комнату дневного света — и реальности. Арсений мало что способен понять сейчас, но, краем расфокусированного зрения хватая силуэт, сгорбленный в неестественной позе, готовит себя к худшему: Антон больше не похож на живого человека. Не похож — какой бы чужеродной эта холодная мысль ни казалась. Арсений опускает взгляд резко, не позволяя себе замяться — прыгает в пропасть без страховки и без уверенности, что не умрёт в то же, невыносимо долгое и неуловимо стремительное, мгновение. Антон, окружённый тёмной паразитирующей зеленью, овладевшей пространством, выглядит необъяснимо маленьким и — объяснимо — уязвимым. И — напоминает себе ровно Арсений — неживым. То, что видит он дальше, осознав гранью отключившегося рассудка действительность, отпечатывается на оборотней стороне век ослепительной вспышкой. Хрупкие запястья с ослабевшими кистями рук связаны прочными, канатными стеблями, как верёвками, и тело Антона оказывается подвешенным над полом — висящим в воздухе. Голова, с запёкшейся кровью и цветками в волосах, смиренно опущена, плечо неестественно искривлено, и дыхание — остановлено. Из беззащитно выпирающих лопаток прорезаются сломанными крыльями широкие листья ландышей, торчащие острыми уголками из-за ворота и примятые тканью задравшейся футболки. Арсений очень сильно, до кружащейся головы, хочет проснуться. К горлу подкатывает кислая тошнота — и глаза, раскрытые в неверящем ужасе, продолжают рассматривать ломающую изнутри картину, вышедшую из-под кисти самого извращённого художника. Ноги подходят к Антону ближе. Дрожащие руки обхватывают голову, обращая окаменелое лицо к Арсению. Кожа под пальцами, мертвецки бледная, почти прозрачная, ошпаривает холодом. Судорожный взгляд мечется по изуродованному гримасой боли лицу, не в силах зацепиться за чёткие детали, смазывая очертания и контуры. Прозрачно-зелёные глаза — самое живое в Антоне — затянуты поволокой: один, остекленелый, бесчувственно и бесцельно распахнут; из другого, почти нечеловеческого, прорастает инородный цветок, не похожий на ненавистный теперь, как и все растения в природе, ландыш. Его пышные, прохладно-белые, запятнанные тёмной кровью лепестки заменяют собой радужку. В этих глазах больше не светится солнце — в них сквозит ноябрьским ветром смерть. Воздух застревает в груди. Сердце срывается на бег. Арсений не верит. Вот бы проснуться-проснуться-проснуться… Антона пронзило цветами, проросшими в его сердце по вине Арсения, насквозь, как вытянутой в несколько метров стрелой: изо рта, раскрытого наискось, словно сломана челюсть, высовывается слишком толстый для хрупкого ландыша стебель, упирающийся в навечно застывший подбородок цветками-каплями. Бледные щёки покрыты такими же соцветиями — и они, прозрачно-белые, кажутся крупными, болезненными слезами. Везде бардак — в голове хаос. Виноват, виноват, виноват… На пальцах тёмным, могильным блеском мутнятся пятна крови. Арсений понимает: таким же, искажённым мёртвыми цветами и абсолютно недвижимым, как мраморная скульптура, могли найти его собственное тело несколько лет назад. И — молнией пронзает мысль — было бы многим лучше, если бы всё же нашли. Тогда Антон бы… был жив. Учился бы в своём вузе-мгле, искал бы свой маяк в темноте — или уже нашёл бы, если бы не Арсений, неосознанно затянувший его на дно. Маяк Арсения погас по его же вине. Стылый запах смерти оседает на языке горечью. Виноват, виноват, виноват… Ужас пульсирует в висках, шумит страшным гулом в ушах, ослепляет глаза. Стены смещаются, сводясь вокруг Арсения тисками, потолок движется к полу, придавливая… Реальность рассыпается — и Арсений открывает глаза. Гудящий шум в голове, перетёкший из сна в действительность, перебивает рёв периодически проезжающих под окном машин. Ощущение времени и пространства окончательно теряется. В горле застревает першение. Арсений осматривается — осоловело, медлительно, болезненно. Простынка сбилась в изножие кровати, приоткрытое окно пропускает в погружённую в вечерний сумрак комнату городскую суету и январскую морозность, забытый телефон валяется где-то на полу. Отвратительно. Приходится преодолеть тянущую боль в забитых конечностях, чтобы заставить себя сползти с постели. Меньше, чем через полчаса, придёт Наташа — сегодня по плану разбор теории Родиона Раскольникова. Арсений не сверхчеловек — он явно не готов, и дело совсем не в понимании темы. Организм изо всех сил издевается над ним: последние несколько лет Арсений страдает острой бессонницей, и все его попытки выспаться почти каждую ночь превращаются в трёхчасовое лежание на спине или на боку с закрытыми глазами — недолгая, чуткая дрёма, однако сегодня он превзошёл сам себя. Двенадцать часов крепкого, тяжёлого сна — и Арсений начинает сомневаться в собственной адекватности, не пытаясь даже понять, что именно поломалось в его теле. Открывая дверь перед Наташей и впуская вместе с ней уличный холод, Арсений знает: не красавец. С опухшими глазами и отёкшим лицом, в мятой одежде и с наспех расчёсанным ворохом волос на голове, он в последнюю очередь похож на человека, способного подготовить даже самого трудолюбивого школьника к ЕГЭ на заветные «восемьдесят пять плюс». На кончиках пальцев зудит тревожное ощущение, что Арсений что-то упустил. Сегодня ещё был сон… Арсению не снятся сны — а может, он их и не запоминает, — но сегодня точно что-то было, но — неудивительно — он не помнит, что именно. Усталое сознание подкидывает смутно знакомые картинки-пятна: что-то красное, что-то белое, или серое, или… Или Арсений начинает сходить с ума — но не на той станции. Когда он открывает старенькую, затёртую тетрадь со времён лекций по руслиту, из неё выпадает капля ландыша, обронённая Антоном месяц назад в прихожей. Арсений не нашёл в себе смелости её выбросить. Время на мгновение, пока увядшее соцветие скатывается со стола на пол, замораживается — и Арсения окатывает ледяным воспоминанием: Антон, лепестки, запах смерти… Арсений точно упустил, и не что-то, а его — Антона. Двигателем сегодняшнего урока является концентрированный страх, что с ним что-то всё-таки случилось, — и, стоит признаться, довольно мощным. Арсений не запоминает своих и Наташиных реплик, не запоминает мыслей из её сочинения — он погружается в остстранённое от настоящего состояние: лицо не выражает никаких эмоций, только рот открывается, произнося нужные слова, которые мозг едва успевает формулировать. В перерыве между Наташей и Варей тревога разрастается настолько, что не умещается в пределах одного человека, и Арсений на чистом импульсе Антону звонит. Трубка отзывается напряжённо: — Да, Арс? Только сейчас Арсений понимает, что они никогда не выходили за пределы сообщений в мессенджере, но сейчас важно совсем не это — важно, что это Антон, и он говорит, и он дышит, и он… живёт. Последнее время они редко видятся: вторая половина декабря Антона одолевает учёбой, а Арсения — апатией; январские праздники Антон проводит дома, в Воронеже, пока Арсений монотонно переделывает конспекты занятий, но все дни окрашиваются в серую, кислую мысль: оказавшись заложниками двух тайн, жутко друг на друга похожих, они начинают избегать лишних встреч и переписок: Антон прячет от Арсения свои чувства, а Арсений молчит, что уже о них знает — и ненавидит себя всякий раз, когда снова и снова, не в силах объяснить своему тревожному рассудку почему, отвечает Антону на сообщения и соглашается с ним увидеться, и даже сам продолжает к нему тянуться, хотя знает: нельзя. Это неправильно: влюбляться в Арсения — неправильно, позволять в себя влюбляться — неправильно тоже. Арсений не тот человек, для которого привычна душевная привязанность, не тот, кто способен её разделить, и Антон точно не должен губить себя тем светлым и чистым, что в Арсении уже давно погасло. Размышлять об этом до неловкого дико: Арсений по-прежнему может ошибаться, по-прежнему может что-то не так понимать, по-прежнему… Антон молчит — Арсений наблюдает. И замечает то, чего замечать… совсем не хочется. Любить Арсения в любом из смыслов — неблагодарное дело, и до недавнего времени прекрасно получалось не подпускать никого к себе близко, чтобы не поранить и не пораниться самому, но стоило одной нечаянной встрече повториться, как стабильно пустая жизнь начала наполняться каким-то смыслом, а вместе с тем — гложущей виной, что происходящее совсем вышло из-под контроля. Арсений не имел права такое допустить: в Антоне не должно было расцвести ни одного цветка, между ними не должно было вспыхнуть ни одной искры, разросшейся до неподвластного пожара, на который они умудряются закрывать глаза, — как и не должно было случиться ни одной из последующих встреч. Виноват, виноват, виноват… Арсений не должен был сломать ни одной из годами выстраиваемых им стен. Он знает: эта болезнь, называемая влюблённостью, не лечится по принципу «с глаз долой — из сердца вон», и потому, сколько ни убегай от Антона или ни догоняй его, лучше не станет: сердцу будет одинаково плохо. Боль останется болью — и никуда не исчезнет, пока Арсения нет в его жизни или, наоборот, пока он там есть. Палка о двух концах. — С тобой… Ты в порядке? Глупо. — Да?.. Арс, что-то случилось? — Да… нет, наверное. — Хочешь увидеться? Арсений ненавидит себя за то, что продолжает каждый раз соглашаться — ненавидит эту слабость в себе. — Да, — хотя минуту назад и не знал, чего конкретно хочет добиться этим нелепым звонком. Слушая повторяющиеся гудки, Арсений думает лишь о том, что ему небезразлично состояние Антона — небезразличен весь Антон, и — его страшно и больно терять. Не значит ли это, что… Квартиру разрезает неприятный звук звонка: за дверью ждёт Варя — с ней они проходят лирику Некрасова. Следующий час тянется смолой — с подрагивающим чувством внутри, на абсолютном автопилоте. С Антоном они увидятся завтра — и Арсений надеется рассмотреть в его прозрачно-зелёных глазах неизменно живое тепло, а не мёртвое равнодушие, маячащее на периферии сознания мутным осколком воспоминания.

===

С раннего утра, которое Арсений встречает бессонными глазами, уставленными в потолок, валит снег. Один классик нашего времени говорил: «Неважно, сколько дней в твоей жизни — важно, сколько жизни в твоих днях». В сегодняшний день обыкновенного вторника Арсений ощущает себя отчего-то чуть живее, чем в остальные дни и в остальные вторники. Это — странно. Странно, что он не откладывает проверку пробников Наташи и Гоши на последний час перед занятием, потому что остальное время было по привычке потрачено на мучительные попытки наступить на горло едкой лени и отстранённой хандры. Странно, что он находит в сочинении по любовной лирике Некрасова что-то по-особенному цепляющее, хотя ни разу ему ещё не доводилось вынырнуть из состояния механизированной вычитки, подчинённой сухим критериям. Странно, что он первым, без виноватых мыслей, пишет Антону сообщение, не чувствуя себя обязанным чем-то — своим вниманием или участием — перед ним. Странно, что, выйдя вечером из подъезда после полутора — запомнившихся — часов разговора о гуманизме в творчестве Достоевского, он… снова слышит. Слышит стон гуляющего по оконным рамам ветра, слышит шёпот снежных хлопьев, мерно опускающихся на тротуары, ветви спящих деревьев и плечи прохожих людей мелкими мушками. Тихий голос природы, как оказалось, ни на минуту не смолкающей, мягко касается замёрзших ушей. «Надо жить, надо любить, надо верить». Простая мысль в лучших традициях Пьера Безухова, заученная ещё в школьные годы, вдруг осознаётся Арсением совсем иначе — как проснувшаяся в нём жизнь. Он долго убегал от этого, убеждая себя в собственной непоколебимой каменности, но вспыхнувшая в нём человечность догоняет Арсения обычным днём январского вторника и — напоминает, каково это, дышать душой. Неожиданная, но долгожданная вспышка случается в тот понедельник — до которого Арсений всё-таки дожил, — когда вместе с холодным кошмаром до сердца доходит искренний страх за близкого человека. Антон становится близким и — важным, и Арсений не ищет тому причин и доказательств. Самое весомое он разглядел в себе вчера. Антон Арсению нужен — и это аксиома. Они встречаются на прежнем месте — и Арсений видит во взгляде Антона заземляющее беспокойство. Возвращается ощущение абсолютной, жуткой дереализации с неотвязным вопросом, мелькающим в голове, как жужжащая над ухом муха — то усыпляющая, но резко будящая: я сплю или нет, сплю или нет, сплю или… …или Антон действительно в порядке, вот, самый настоящий, живой и тёплый? После двух отзеркаленных «приветов» их окутывает молчанием — каждый задумывается о своём. Арсений вслушивается снова и снова в снежные голоса. Странно. — Ты хотел о чём-то поговорить?.. — неуверенное. — Да… Поднимешься? — напряжённое. Мир ощущается… ярче, громче и реальнее — таким, каким Арсений его не привык чувствовать. Он словно вышел из анабиозного сна, затянувшегося на неопределённое количество зим, — и на него обрушивается та жизнь, которую он не замечал ранее. Та жизнь, которой он, как казалось всегда, не достоин. Пока на ресницах Антона тают снежинки, Арсений чувствует, что теперь в этой жизни есть то, чего так долго недоставало, — человек, ради которого в неё можно поверить. На кухне напряжение, повисшее над ними, становится навязчивым, и Арсений, мучимый формулировками неясных и нескладных фраз, застревающих на языке, срывается в простой вопрос, который уже давно нуждается в том, чтобы его озвучили: — Шаст… Ты же знаешь, что я уже переболел… ну, цветами? Какая угловатая формулировка. Сложно дать результатам долгой саморефлексии внятную словесную оболочку, потому что говорить о чувствах — всегда сложно, тем более человеку, забывшему об их важности. Арсений впивается глазами в крупицы заварки на доньях двух чашек, бестолково пытается их зрительно пересчитать и отвлечься на шипение закипающего чайника. Антон, кажется, на него не смотрит тоже: у него обычно взгляд такой… ощутимый, а сейчас спина не отягощена ощущением чужих глаз на лопатках, но сам воздух отравляется неприятным волнением: словно вот-вот нужно сказать что-то судьбоносное, а речь не заготовлена, и мысли путаются вьюном, и язык твердеет от нервного мандража. — Я… знаю, да, — глухо звучит смятение Антона из-за спины. Арсений молчит. Ловит одним ухом нарочито глубокое дыхание человека рядом, залипает на льющийся из носика серебристого чайника кипяток, сканирует блики надежды в наполненных чашках. Опуская их на стол перед сгорбившимся в задумчивости Антоном, он решается. Беря в руки тетрадь с расплывшимися со временем чернилами на страницах, понимает: пути назад у него нет — как и плана «б». — А я… — разворот с конспектом по «Войне и миру» — как иронично — ложится на цветочный узор скатерти перед Антоном. На него беспомощно смотрит высушенный ландыш. — Правильно интерпретирую это?.. Усмешка кажется болезненной. — Собираешь гербарий? — Уж лучше бы гербарий. Но… правильно? Антон прячет взгляд за ширмой тревожной смиренности. — Смотря, как именно ты их интерпретируешь. — Ну… в них я вижу своё исцеление. Антон вскидывает на него колючее недоумение. Арсений, наверное, никогда не мог и подумать, что его болезнь души окажется не неизлечимой. — Я чувствую, Антон. К тебе. Многое. В такие моменты — а он, подобный, единственный на его памяти — Арсений превращается из филолога в безмозглую амёбу. Но он, хоть и бесформенная, но всё ещё личность — и эта личность готова бороться. — Стебёшься надо мной, что ли? — Блядь, Шаст… — утыкается в остывающий чай, пропитавшийся всем тем негативным, что они успели намешать в пределах одной квартиры — чудится, что он даже горчит, оставаясь крепким послевкусием во рту. — Я не смею. Ни стебаться, ни врать тебе: потому что, поверь, я слишком долго врал себе. Теперь не могу. Антон выглядит уязвимо — хочется коснуться его руки, звенящей едва браслетом, когда ладонь поднимается к лицу, чтобы откинуть чёлку, спустя мгновение снова возвращающуюся на прежнее место. У Антона руки наверняка тёплые — он их нервно сжимает вокруг горячей чашки. — Но что случилось? Это же невозможно. Ну, как. Типа, шанс один к тысяче… — Не знаю, Антох. Сложно это, — говорит Арсений всегда, когда неспособен сформулироваться во что-то более осмысленное. — Но… я не хочу тебя отпускать. Перед глазами — всё ещё фантом Антона-мертвеца, задушенного стеблями. Арсений кусает губу: возвращает в настоящее. — А у меня… — Антон хрипло прокашливается. В Арсении всё замирает. — Ландыши пропали. Неделю, кажется, назад… последний был. В Арсении гаснет одна из искр надежды. — Ты… больше не?.. Улыбка — внезапная, почти неуместная — ослепляет и выбивает из колеи. — «Не» — что? — Ну… у тебя пропали ко мне чувства, или?.. Пятна света, от настольной лампы расползающиеся по столу, жутко любопытные. На Антона смотреть боязно. — Не дождёшься, козёл, — улыбка в голосе топит последние льдинки на арсеньевском сердце. — Разве можно тебя не любить?.. — шёпот обнимает мурашками по шее. Осознаётся всё вдруг очень просто: Арсений впустил Антона в свою душу — и цветы в Антоне искоренились: теперь чувства, гонимые упрямой мышцей по телу, не вынуждены кричать о себе, пробираясь через кожу наружу. Потому что нашли ответ — в Арсении. В Арсении, в котором такая вдруг понятная и правильная любовь к настоящему в своих эмоциях и нужному в своих нюансах Антону пробилась крепким, человечным ростком сквозь хладнокровный, суровый асфальт. Антон дотрагивается до его ладони, но осторожная нежность касается замёрзшей души напрямую — и согревает её мягким поглаживанием. Арсений придвигается на скрипучем стуле ближе, неловко усаживаясь удобнее. Хочется сделать многое — а чёткого плана действий у него, к сожалению, нет. — Начнём с… объятий? В пальцах колется жажда всего и сразу: обвить Антона лианой, забраться ему под кожу, свернуться котом у гулко бьющегося сердца, зацеловать покрасневшие щёки и прижаться к обветренным губам — а целоваться-то Арсений не умеет: до сих пор не довелось. Сейчас он робеет: не решается торопить события, стараясь рассмотреть все оттенки на полотне чувств, сотканном для человека, чьё имя начинается на звучное «А». «А» — Антон улыбается, озаряя собой всю тьму страхов, и кивает насмешливо-умилённо. И всё-таки Арсений наивно предполагает, что они стали друг для друга теми маяками — нужными заблудившимся в дремучем лесу сложной, извилистой жизни путникам. Прижимаясь лбом ко лбу, чувствуя спутанные кудри в своих ладонях, Арсений не думает — и не боится. И пусть ворох тревог остаётся с ним балластом, и пусть апатия вернётся в душную комнату с наступлением холодного утра — отныне Арсений не обречён на бесконечно вечное скитание по собственной голове в поисках смысла, потому что теперь смысл один: жить, любить, верить. Потому что теперь есть тот, кто откроет в душной комнате страха нараспашку окно. — С тобой моё сердце снова бьётся. В прозрачно-зелёных глазах Антона Арсений находит свой покой. Не ради — вопреки.