Исповедь атеиста

Незнакомое блаженство разлилось по телу Эзопа: он покоился на чём-то благополучно и приятно, как будто пуховые перины из старинных замков. Понятно, что раньше ему никогда не было так хорошо, как от сна на этой поверхности, которая даровала мальчику долгожданный покой. Вокруг раздавались надоедливые голоса, на которых в обычных условиях было бы глубоко плевать, но сейчас почему-то не сработало — внезапно захотелось открыть глаза, прикрикнуть, попросив уйти, и вновь уйти один. Вот только зря парень глаза раскрыл: едва окружающие заметили, что новоприбывший из царства Морфея объявил, подняли ещё больший шум, а какая-то девчонка, стоящая над ним, вдруг закричала: — Смотрите! Новенький наконец-то проснулся! — на голове вопящей красовалась странная соломенная шляпа, обычно предназначенная для почтенных бабушек, работающих в поле. Бедного юношу окружили со всех сторон: кто-то шептался по поводу его невзрачной внешности, другой соседний багаж, третий стоял сзади, не рискуя подойти; большинство было заинтересовано в появлении из ниоткуда незнакомца: «Мужчина, молодой…» — «И уже седой…» — «Возможно, что он, как Эндрю, с особенностями…» — «Да брось, таких довольно один на миллион! Скорее всего, он просто крашеный!» Голоса не затихали. — Значит, Вы здесь новенький… Как себя чувствуете, голова не кружится? — сквозь толпу пробилась девушка в медицинской шапочке, взяв парня за руку. Он совершенно не отреагировал на касание, с испуганным видом бегал взглядом на незнакомцев, обступивших его, не сопротивлялся, замирая от ужаса. — Ой, он, наверное, просто стесняется! — широко улыбнулась соломенная шляпа. — Тогда лучше отойди от него ненадолго! Боже, ему уже плохо… Звуки копошения продолжали раздаваться с одной стороны, конфликт наблюдался с другой, слышались как обрывки фраз, так и целые диалоги: «Там что, тело? Фи, как мерзко…» — «Брось свои замашки, Наир, здесь они никого не интересуют!» — «Да там вещи, наверное…» — «Какие, нахрен, вещи?! Кто в своей уме будет путешествовать с гробом, а, болван?!» — «Ты меня болваном позвонил?!» — «Да, тебя!» — «Да я тебя сейчас!..» Лишь кашель сверху вынудил всех замолчать и поднять голову. Крыло охотников только узнало о пополнении: часть из них никак не отреагировала, не посчитала выжившими достойными их внимания, а другая — проявленного любопытства. По лестнице медленно спускалась недоумевающая компания: два человека аристократического вида прошлого века, японка примерно такого же сословия, и поднимались с мешком на голову, идя с типом движения за руку. Только девушка, сидящая рядом с новоприбывшим, не отвлеклась от них, измерила пульс и потребовала принести воды из столовой. — Прошу Вас ни о чем сейчас не беспокойтесь. Вы только прибыли, все взволнованы, поэтому ведите себя слегка экспрессивно. Не нервничайте и постарайтесь не слушать их. Сейчас Вам принесут воду. предложили только узнать, как Ваше имя? — Э-Эзоп… Эзоп Карл, — уставился он не на собеседницу, а на ее руку, всё ещё сжимающую его запястье. — Благодарю, Карл. А теперь постарайтесь дышать ровнее. Когда принесли воду, большинство выживших покинуло зал и расползлось по комнатам. Все хранили молчание, наблюдая, как Эзоп мигом осушил стакан, будто не пил несколько дней. Только мальчик не мог усидеть на месте, допрашивая трюкача: «Братец Ита, а почему он седой, как дед? Он болен? Может, ему надо прописать какие-нибудь вкусные таблетки?» Высокое существо спустилось и зашипело на бедный мешок, которому явно не понравилась их реакция. Только один из гостей благополучно проигнорировал высказывание. Внешне он был заметно ниже ростом его окружавши, возможно, поэтому Эзоп его и не заметил, а из-за особенности беззрачных глаз никто не заметил, как пристально он разглядывает новенького, который ко всеобщему удивлению спокойно, без лишних слов вырвал со своей седой головы волосок. Он нахмурился, ища причину странности в них, причину такого внимания. Не найдя её, тот задал встречный вопрос: — А зачем тогда тебе мешок? Реакция не заставила себя долго ждать: охотники дружно посмотрели на него удивлёнными глазами, а мальчик расхохотался. — А ты не знаешь? Хочешь, фокус покажу? Смотри! Опа-а-а! — тот разинул рот во всю ширь, и Карлу увиделось то, что находилось внутри мешка. — И вообще, мне так удобно! Как хочу, так и хожу! «Карл, Вам пора в Вашу новую комнату. Здесь у каждого есть своя»,— парень пропустил слова девушки мимо ушей. — А сделай так ещё раз. — Только после моего топорика! Эзоп, не мигая, оглядел пустые руки собеседника: — И куда ты его дел? Странным юноша оказался не только внешне, но и в своей манере вести разговор. Он воспринял услышанное буквально и просто… уточнил. Повисла короткая неловкая тишина, в которой даже охотники, казалось, переглянулись с немым вопросом: кого занесло в особняк на этот раз? — Ну, никуда? Просто не взял… — смутился мальчик. — Mon Dieu, monsieur Carl... Ce vieux hachoir décrépit, nous n'en avons nul besoin, — проговорила благородная дама в красном. — Alors, pour quelle raison êtes-vous ici? — ответил новоприбывший, спокойно переходя на иностранный язык. — A cause de vous, naturellement. Un nouveau visage dans ce manoir… c'est un événement, — прозвучал бархатный и мелодичный мужской голос. «Карл, позвольте я провожу Вас?» — постаралась снова обратить на себя внимание девушка, чтобы утащить его отсюда поскорее. — Vous aussi, on vous a interrogé sur la couleur de vos cheveux… avec un sac parlant? — внезапно уставился, заметив, что волосы незнакомца были близки по цвету к его собственным. — Robbie m'a épargné ses questions, Carl… Cependant, ma coiffure aurait-elle le malheur de vous déplaire? — аристократ улыбался, принимая легкий игривый вид. — Je ne saurais vous répondre. Ils sont semblables aux miens, mais Robbie a déclaré que c'était étrange. J'ai voulu comprendre pourquoi, — Карл нахмурился и показал тот волос, что до сих пор держал в руке. Собеседник тоже слегка нахмурился и, повертев прядь своих волос меж пальцев так, что в глаза бросались нечеловечески длинные ногти, выдернул не чисто белый, а скорее кремовый волос, ответил странностью на странность: — Robbie n'est pas encore d'un âge mûr, pardonnez-lui donc son manque de tact. Et, comme vous le voyez, les miens sont plus blancs… Он сделал несколько шагов в сторону Эзопа, поднеся волос ближе, но выжившая, заметив, как тот сократил расстояние, вытянула вперед руку: — Я вынуждена попросить Вас отойти, во имя безопасности нашего нового товарища! Он может испугаться Вашего вида! Но ее опасения были напрасны! Карл сам потянулся и взял волос из его рук, положил вместе со своим на ладонь, сравнивая: — Les vôtres sont en effet plus clairs. Je ne juge pas la remarque déplacée. Cependant, je souhaiterais à présent savoir ce qui rend ma chevelure si singulière. — Je pense pouvoir vous éclairer là-dessus un peu plus tard, monsieur Carl. Mais pour le moment, il serait sage d'offrir à votre corps et à votre âme le repos que le médecin vous prescrit. Мужчина чуть склонил голову, обозначая конец разговора, и отступил ровно на шаг — ровно настолько, что в поле зрения Эзопа попала стоявшая позади женская фигура в кимоно. Он смотрел на незнакомку так, будто та материализовалась из воздуха только что. — Elle ne ressemble pas à un médecin, — произнёс он, и палец его указал прямо на японку. Та вздрогнула, прижала ладонь к груди и охнула. С губ сорвалось что-то на японском — то ли проклятие, то ли молитва. «Они говорят обо мне?» — шепотом спросила гейша у благородной дамы, которая тихо засмеялась, прикрываясь веером. Аристократ прикрыл глаза, и уголок его губ едва заметно дрогнул: — Je crains que non. Cette dame est madame Michiko, que vous avez fort embarrassée, — мужчина осмелился дотронуться до руки Карла, опуская палец, направленный в сторону дамы. На стороне ладони просто отлично стали видны черные вены. — Notre médecin, Emily Dyer, se trouve juste là, derrière vous, — он покосился на девушку, кивнул в сторону, однако на нее смотреть было больно: ей уже было все равно на то, что там вытворяет аристократ и лишь ждала возможности вставить слово. Жест незнакомца не остался незамеченным, новенький повернулся и увидел ту девушку, вспомнил, как его совсем недавно схватили за запястье, вслух озвучил свой вопрос для нее, который внезапно оказался самым важным для него: — А почему вы все меня за руки хватаете? — Это сделал мистер Джозеф, все вопросы к нему, — Эмили ткнула в него пальцем, подражая Карлу. Мужчина отошел, убирая руки за спину, решив, что это был неудачный ход, и Эзоп скорее испугался, чем принял это за жест доброты… Он тут же сердито посмотрел на выжившую, решив, что надо будет отучить ее язвить в следующем матче. — Toutes mes excuses. Je ne me permettrai plus de vous importuner. Существа уже почти все разошлись: на балконе никто не стоял, ходули удалились вместе с Робби, только Мэри с Мичико, старые сплетницы, навострили уши. Эзоп не ответил Джозефу, отвлекся, немного позабавившись выходкой наконец услышанной девушки. За окнами было темно, около двенадцати часов, что показалось очень поздним для обычного отбоя, о котором разговаривали вокруг него ранее. Спросил еще кое-что, отходя от темы и основываясь на своей догадке: — Вы меня тоже отправляете спать? — Не отправляю, но настоятельно рекомендую. Завтра Вас ждет много интересного, так скажем, — следующее она продолжила уже шепотом, — а еще я рекомендую Вам не связываться с высокими людьми до поры до времени, особенно с Джозефом. Он лишь прикидывается овечкой, а на самом деле не такой, за кого себя выдает. Будьте осторожны, — все ее слова были услышаны фотографом, но он лишь проглотил это. У охотников был прекрасный слух. — Значит его волосы ненастоящие? Это костюм овечки? — Боже, нет, конечно, настоящие… — нервно посмеявшись, она посмотрела на Джозефа, будто хотела удостовериться в своих словах. — И вряд ли у него есть костюм овечки… Фотограф закрыл лицо рукой и захихикал. Он попытался скрыть это, но получалось плохо, фразы Карла вызывали в нем искренний смех впервые за долгие годы: — Нет, мистер Карл, простите, но такового костюма у меня не имеется… — вдруг он резко приблизился к Эзопу и с томной интонацией проговорил, — mais si vous le demandez, monsieur Carl… je pourrais m'en procurer un… — Тогда как он притворяется овечкой без костюма? Бегает на четвереньках и блеет? — новенький снова задал вопрос, не отвлекаясь на слова Джозефа, лишь посмотрел на него, пытаясь представить его в виде овечки. — У него такой… стиль? После этих фраз графу стало одновременно до боли в животе смешно и обидно. Эмили решила, что еще немного, и у нее самой поедет крыша с этими двумя. — Malheureusement non, monsieur Carl. Vous faites fausse route… sur toute la ligne, — с притворной грустью вздохнул аристократ. — Если хотите убедиться, ходит ли он на четвереньках — флаг вам в руки, Карл, — раздраженно фыркнула девушка в лицо Эзопу. — А ты, Дезольнье, раз уж ты сегодня звезда этого балагана, будь добр, исполни роль Харона. Проводи новенького до его комнаты, перевозчик через Стикс из тебя явно лучше, чем паршивая овца. Она схватила свой медицинский чемоданчик и ушла с гордо поднятой головой, пока Мэри и Мичико охнули в который раз и, решив, что они теперь точно лишние, удалились наверх, хихикая и прикрываясь веерами. Речь Эмили порядком оскорбила фотографа, но он снова проглотил претензии. Эзоп смотрел по сторонам и, не найдя никого больше, все же обратился к мужчине: — Мне так и не сказали, ползаете ли Вы на четвереньках. Я ничего против не имею, но мне правда интересно… — Нет, мистер Карл… Не ползаю, к Вашему сожалению. — Тогда почему та девушка сказала, что Вы притворяетесь овечкой? — Он дернул его за прядь волос: — Вроде настоящие, тут не соврала… Аристократ удивленно посмотрел на Карла, ибо по его мнению это была неслыханная дерзость, но что-то внутри него подсказывало, что ему можно. Он снова положил ладонь на его руку, чтобы несчастную прическу уже оставили в покое. — Боюсь, доктор Дайер просто пошутила насчет овечки. Не стоит так обращать на это внимание… — После говорящего мешка, я бы не удивился, — он посмотрел снова на свою руку. — У Вас повышенная тактильность? Обычно меня никто не трогает, люди брезгливы до тех, кто работает с телами. — Vous avez dit… avec des corps?.. — фотограф дернулся, будто его током ударило. Раньше ему не хватало всего одного кусочка, чтобы сложить пазл о том, кем является тот парень, но теперь: «Тела… И, судя по его телосложению, одежде и внешности, не ведет сидячий образ жизни. Скорее мещанин, нежели дворянин, однако довольно ухожен и чистоплотен. У него белые перчатки, тонкие, но прочные, может быть и медицина… Род деятельности сродни делу Эндрю Кресса? Ведь он говорит о трупах! Трупах!» — И это мне говорили, что у меня с соображением проблема, — он резко выпрямился, сел ровно и приступил к официальному приветствию, протянув руку, — здравствуйте, я Эзоп Карл, бальзамировщик. «Все встало на свои места. И как же я сразу не догадался… Бальзамировщик, так просто! Я мало что об этом знаю, но надо будет почитать на досуге». — Joseph Desaulniers, photographe, — граф даже обрадовался серьезности собеседника, протянул свою когтистую в ответ, почему-то испытывая странное смущение. — Enchanté, monsieur Carl. — De même, а где я могу увидеть тело? — он пожал руку и механически улыбнулся. — Что ж, тел тут много, но, боюсь, они не предназначены для Вашей работы… — Не волнуйтесь, мой опыт работы достаточен, я могу позаботиться о телах и помочь им красиво впасть в бесконечный сон, — Эзоп нахмурился, будто оскорбили отказом от его работы, но потом улыбнулся, как обычный работник посетителю, — если есть подходящее тело, я всегда буду рад помочь. — Успокойтесь, в этом особняке нет недостатка в телах. Но этой ночью оставьте их в покое… они Вам отплатят тем же, — он был удивлен филигранной речью, помешательством на своем деле, отношении к нему с таким трепетом. — Хм, и как часто здесь есть такие заказы? — он снова нахмурился, не поверил? — С моим сном все будет в порядке, никаких беспокойств. — Да по факту каждый божий день. Но это немного другой смысл несет в себе, нежели Вы сейчас себе надумаете. Впрочем, не забивайте свою голову моими монотонными речами и позвольте проводить Вас. Здесь много коридоров. «И крыс», — подумал он про себя, в полупоклоне показал проход в правое крыло. Карл погрузился в мысли о ежедневных заказах, такого не было даже при живом дядюшке. — Я буду не против. — Также, хочу вас предупредить по доброте душевной, Вам предстоит познакомиться с разными личностями. Робби, или «le sac parlant», как Вы изволили выразиться, довольно зауряден по меркам данного места, так что будьте готовы. — Ничего страшного, меня тоже общество считает странным, — он пожал плечами, вероятно, что ему это говорили не раз. — Да нет… Вы самый обычный. И на самом деле это должно Вас радовать. — Не думаю, что это так, но пусть это меня радует. Джозеф хотел добавить: «Обычный человек не стал бы разглядывать мои волосы с таким научным интересом», — но сдержался. Вместо этого он просто кивнул и двинулся дальше. Разговор шёл превосходно — без пустых любезностей, без притворного участия. Двое людей, имеющих дело со смертью, понимали друг друга лучше, чем кто-либо из живых обитателей особняка. Они и не заметили, как прошли весь коридор до конца. По обе стороны тянулись двери — все заперты. А в самом конце, справа, обнаружилась маленькая открытая дверь, словно особняк мог сам создавать новые комнаты. — Думаю, что ключ на столе. Как видите, замки остальных сожителей заперты, я тоже рекомендую Вам запираться на ночь. Здесь нет другой конфиденциальности. Джозеф немного грустно взглянул на Эзопа: «И его ждет все это… Впрочем, как ждало каждого из них. И какого черта я испытываю такой приступ сердечной теплоты? Хотя нет, думаю, это от затяжного перерыва в общении с кем-либо, а его взгляды мне более симпатичны на данный момент, нежели чьи-либо из здесь живущих». Эзоп слегка склонил голову, рассматривая самую обычную деревянную дверь, подошел к ней и, прежде чем зайти, повернулся к спутнику напоследок: — Благодарю за помощь и желаю Вам спокойной ночи. — И Вам того же, — мило улыбнулся фотограф и, поклонившись, развернулся на каблуках, направился прочь довольно быстрыми шагами — в крыле выживших обычно не терпели присутствия охотников, благо, что сейчас их никто не видел. — Je serai ravi de vous reparler demain… — произнес лишь шепотом себе под нос, послышался звук щелчка, Эзоп запер дверь. Дезольнье, поднявшись на свой этаж, хотел наконец уединиться, но еще с лестницы слышал галдеж, был прав в своих предположениях: в общей гостиной сидел практически весь хищный этаж и рассуждал на тему единственной персоны. Фотограф решил ненадолго туда заглянуть: во главе, посреди комнаты, стояла кровавая королева и с жаром ведала о чем-то таинственном Ву Чангу, который мало, что пытался на нее не реагировать, так и вообще старался слиться с окружением, Робби размахивал руками, объясняя Наяде, как выглядит новенький, а Берк, заправясь очередным спиртным, уверял Лео что это все брехня, и что он первым уложит нового сурва на лопатки. От такого количества народу у Джозефа даже разболелась голова, хоть он и только стоял в проходе, не решаясь зайти, но все же зоркий глаз королевы выловил фигурку в коридоре, она громко воскликнула: — Ах, Джозеф, mon cher! А мы как раз о вас! Вы с этим юношей щебетали так мило, что я уже начала ревновать. Вон, спрашивайте его — он знает больше моего. Я умываю руки! Джозеф захотел провалиться сквозь землю, умереть прямо здесь и сейчас еще раз, готов был на все, что угодно, лишь бы не подвергаться этой жуткой пытке допроса. Робби, который до этого рассказывал Наяде какой странный новенький даже для выживших, повернулся к вошедшему и радостно поддакнул Мэри: — Да! Он очень долго с ним болтал на итальянском! И, как по щелчку, все подлетели к нему, сзади даже кто-то взял за плечо, отчего брезгливый француз слегка сморщил нос — не любил, когда к нему прикасались против его воли. На него разом посыпались вопросы: «О чем говорили с Карлом? Кто он такой? По какой причине прибыл? За какой выгодой? Какого он роста?» Вплоть до того, что кто-то смелый поинтересовался, является ли Эзоп некрофилом… Гроб же не просто так! Но после этого фотограф не сдержался и, резко махнув руками по сторонам, достал оружие, направив его на Джокера – вопрос про некрофилию прозвучал кажется с его стороны. Он парировал по-французски с ужасно злым лицом и голосом человека, который уже убил сотни две, и сейчас метит на убийство двухсот первого. Каждое его слово разрезало воздух, и от каждого слова он горячился все больше. — Taisez-vous. Tous. Vous ne savez rien de cet homme. Vous n'avez aucune idée de ce qu'il est, de ce qu'il fait. Alors gardez vos insultes pour vous-mêmes, — закончил говорить на французском, озвучивая самое главное на английском — угрозу, — Джокер, ещё одно слово, ещё одно движение в его сторону, и я вскрою тебя от грудины до подбородка. Понял? Охотники быстро отошли, отвернулись от Джозефа: кто-то покачал головой, другой испугался непонятных слов, а третий пошел болтать с другим как ни в чем не бывало, ругать Джокера за неудавшуюся шутку, а Джозефа из-за его истерики. Мэри слегка удивилась его вспышке гнева, тихонько хихикнула в веер, найдя это крайне забавным, лишь Робби осторожно подал голос: «А еще у него чемоданчик такой, как только проснулся, схватил и не отпускал…» Подытожив свою пламенную тираду громким цоканьем, Джозеф удалился в свою фотостудию, в которую он превратил свою комнату. Она состояла из двух частей, как и у всех жителей поместья — основная спальня-гостиная и ванная. У него было окно с просторным балконом, в чем ему очень повезло, ведь был он не у каждого. Стояла большая кровать с балдахином, что очевидно небольшая придурь графа, две тумбы, на которых валялась всякая мелочь, и стол. На нем стояли контейнеры с жидкостями, лежали какие-то детали и бумаги, пятна давно засохших чернил покрывали один из углов. Под потолком от люстры к кровати, от нее к шкафу и к окну были развешены веревки. Однако на них сушилось совсем не белье, а бумага, множество небольших картинок. У него был диван и кресло, вышеупомянутый шкаф с одеждой и сервант с книгами. Помимо необходимого, в ванной был очевидно приставленный по хозяйской прихоти туалетный столик с зеркалом, стул и множества белил и кремов, остальных предметов косметики по минимуму, но сам факт их существования удивлял. И он действительно являлся потомственным аристократом чистой голубой крови, потому даже в Поместье не изменял своим привычкам. Если утром игр не было, Джозеф спал до своего максимального лимита, пропускал завтрак, не обращая внимание на шум в коридоре, — ему было плевать на все, кроме себя и своего сна. Следующий день как раз был таким, когда можно потягаться с солнцем, но таково было мнение одного лишь фотографа. Эзоп, привыкший к постоянному режиму, проснулся еще до рассвета, около пяти утра. Это было сделано по привычке и, вспомнив, что на данный момент ему не предоставляли никакой работы, он стал раскладывать все свои вещи, которыми не занялся вчера: одежду на полку, чемоданчик под кровать, гроб к стене. Он сделал все в точности как и в выделенной комнате в доме мистера Карла. Она тоже была полупустой и заполнена только самым необходимым, бальзамировщик не хотел осуществлять в этом никаких изменений. Через некоторое время новенький направился в столовую на общий завтрак, он был необязателен, но возможность узнать место получше не должна быть упущена. Несмотря на все разнообразие еды, он поел немного и только самую обычную пищу, овсяную кашу с чистой водой, другими блюдами даже не заинтересовался, поэтому быстро вышел из-за стола, направился в спальню подготавливать инструменты на случай, если они внезапно понадобятся. И хорошо, что он ушел так рано, ведь как только двери столовой за бальзамировщиком закрылись, из-за стола выживших раздался истошный вопль: «Он спер мою котлету!» Охотники тоже подключились довольно-таки быстро, поэтому оскорбления наемника перешли и на них: «Позвольте, но они же общие…» — «Да хрена с два, они общие!» — «Так достань их обратно!» — «А вы думаете, мне это пиздецки сложно?!» Конфликт в столовой становился все страшнее, Наиб сцепился с Джеком, который даже был не при делах. Их пытались разнять. Вскоре к спору присоединился Нортон, он начал убеждать всех вокруг в том, что охотники обязаны оставлять им еду, потому что являются мертвецами и едят только для удовольствия, а не для нужды… Даже такое большое расстояние от спальни Эзопа до места громкой ругани не сильно спасало от гомона ссорящихся. Бальзамировщик раздраженно хлопнул последней кисточкой по столу, положив ее на законное место. Спорщиков было слышно везде. В то же время проснулся и фотограф, разлепил глаза, пытаясь сфокусировать сонное зрение на люстре. Лениво и развязно Джозеф, в ночной сорочке и с растрепанной прической, открыл шторы и распахнул настежь окна, впустив утренний свежий воздух в комнату. Немного приглядевшись, он не без удивления рассмотрел около беседки фигурку его нового вчерашнего знакомого. Одежда его была идеально выглажена, туфли чуть запылились от прогулки, в руках снова тот чемоданчик, который Эзоп явно не хотел надолго выпускать из рук. Граф вздохнул: «Хм, почему он не в столовой? Тоже долго спит?.. Черт, да я даже здесь слышу чьи-то голоса, наверняка опять что-то не поделили… Как же далеко от этих бренностей я хочу оказаться!..» Эзоп спокойно расхаживал туда-сюда, задумавшись о чем-то, он даже не сразу обратил внимание на Джозефа, наблюдающим за ним. Однако как только то случилось, бальзамировщик замялся, думая может ли так выражаться с малознакомым человеком: — Доброе утро, выглядите сегодня… как овечка, что с Вашей прической? — Доброе, мистер Карл… — он не ожидал, что его заметят в таком виде, потрогал руками голову, желая удостовериться в своей принадлежности к парнокопытным. — Почему овечка? Отчего овечка? — фраза про овечку заставила его задуматься, и, следовательно, нахмуриться, ибо спросонья он не сразу понял. — А, боже, да я же только из постели… Вы это имели ввиду? Почему же Вы не со всеми? Уже позавтракали? Там, кажется, весело в столовой… «Наверное, это был комплимент своеобразный… И я не ответил на него. Дурак». — Да, я поел, сидел в комнате, однако их спор заставил меня выйти на улицу, — поведение выживших и охотников ему точно не нравилось. — А почему Вы решили остаться? У Вас есть проблемы со сном или аппетитом? Эзоп смотрел на него практически пустым странным взглядом, даже при беседе с Джозефом, казалось, что ему вообще неинтересно болтать с людьми, поэтому он пытался их таким образом запугать и отдалить, хотя в таком случае было бы непонятно почему он подошел, а не убежал… Джозеф же вышел на балкон, сложил руки на перилах, положил на них голову. Сонная пелена еще не отпустила сознание окончательно. — Как раз со сном у меня нет проблем, скорее наоборот, мне иногда спать нравится больше чем бодрствовать… А еда — развлечение. Разве Вы не знали об этом? — О чем я не знал? Мне тоже необязательно употреблять еду? — он отвел взгляд, вспомнив давнюю ситуацию. — Я как-то не ел около трех дней, мне сказали, что так нельзя. — Вы выживший, вам обязательно, — фотограф отрицательно покачал головой. — Нельзя морить себя голодом, правильно сказали. Я отношусь к другой фракции. И, как бы яснее выразиться, чаще всего охотники являются мертвецами. Я не исключение. Не поймите меня неправильно, пожалуйста. Грубо говоря, я не испытываю голода, могу даже не дышать, но, чтобы выглядеть более человечно, я все же это делаю, — пока он говорил, на коже его лица внезапно появилась трещина, тонкая, но очень темная, разительно выделялась. Джозеф лишь слегка поморщился от странного ощущения и не заметил. — Такими темпами Вы полностью разрушитесь и сгниете. У Вас уже образовалась трещина на щеке. Вы способны передвигаться из-за того, что Вас недостойно похоронили? Не волнуйтесь, я могу забальзамировать Вас так, что будет казаться, что Вы просто спите, — услышав о том, что охотник оказался мертвецом, Карл наконец заинтересовался внешним видом фотографа: обратил внимание на его странные глаза, внезапно появившуюся трещину на мертвенно-бледной коже. «Значит это и есть тела, которые никто не упокоил? Они определенно отличаются от живых. Быть может, это одна из стадий гниения? Пусть я и видел, что стало с моей матерью, возможно это было лишь потому, что та оказалась слаба», — снова отвлекся на детские воспоминания, но быстро пришел в себя и слегка воодушевленно потряс чемоданчиком. Джозеф теперь не знал как реагировать: Эзоп просто не понимал разницы между охотниками и обычными трупами, поэтому необходимо объяснить, только фраза о трещине его выбила из колеи. Граф ненавидел эту некую коррозию, которая делала его уродливым, поэтому замазывал, забеливал, чтобы выглядеть подобающе! Он считал свою черту ужасной и отвратительной и, конечно, нервно проведя ногтями по лицу, с ужасом обнаружил, что, действительно, она была, сорвался с места, тут же скрывшись в глубине комнаты. Эзоп приподнялся на цыпочки и сощурил глаза, чтобы рассмотреть, чем он так занят: — Мое предложение все еще в силе! Фотограф схватил со стола кисть и палетку, бегло глянув в зеркало: «Так ужасно опозориться… Теперь он точно будет предвзято думать! — он быстро наносил косметику на трещину, и вскоре она совершенно исчезла. — Погоди-ка! Он предложил мне погребение?.. Как услужливо…А я разнервничался, как малый ребенок». Спустя пару минут, он снова вышел к новенькому, имея немного виноватый вид: — Прошу меня простить за такое упущение, я, видимо, еще не совсем проснулся, этого больше не повторится. И я бы не отказался от Вашего предложения, если бы было это возможно, — он ткнул длинным пальцем на Эзопа. — Вы живой человек, а я однажды уже умер. Однако сила этого места держит меня на ногах. Умереть я больше не могу. — Тогда, наверное, стоит сжечь это место? — придумал свое решение Карл. — Так у всех охотников? У них тоже появляются эти трещины? — Нет, только у меня. У каждого охотника свои особенности, как Вы могли заметить вчера. Я прошу, давайте больше не будем о них, ибо я считаю это ужасно некрасивым, — он расстроенно провел рукой по лицу, намеренно пропуская предложение, связанное с огнем. — Может бальзамирование правда окажется полезным? Оно же сохраняет внешность трупа с момента бальзамирования надолго, — Эзоп был слишком серьезно настроен, будто пытался изо всей силы впихнуть свои услуги. Джозеф даже серьезно задумался, скептически прожигал Карла взглядом, будто примеряя, может ли он вообще оказать какую-либо ценную услугу. Поразмыслив, что терять нечего, а перед бальзамировщиком он уже опозорился, дал согласие: — Попытка не пытка. Вдруг Ваши методы помогут мне, хотя в это слабо верится… Но, разумеется, я имею ввиду только лицо, — держа в голове все странности Эзопа, которые уже проявились, он уточнил неслучайно. — Тогда когда Вам удобнее? Сегодня? — он кивнул, довольный тем, что теперь у него есть хоть и странный заказ, но примерно такой же по технике. — Сегодня вечером у меня матч. После него, в районе девяти. Или Вы рано ложитесь спать? Сам фотограф ложился очень поздно, потому что привык возвращаться со званых вечеров под утро, пьяный и грустный… А потом просыпался с отвратным похмельем и головокружением, здесь его распорядок дня не изменился. — Во сколько отправят, во столько и иду. Значит после девяти? — сделал легкий поклон головой. — Тогда не смею отвлекать, раз Вы только проснулись! Тем более все, кажется, уже разошлись… Так и было, в столовой уже не было шумно — у Эзопа был достаточно острый, чувствительный слух. — Действительно, спущусь за кофе. Получается, увидимся, мистер Карл, — он мило улыбнулся и помахав ручкой, скрылся в темноте. Джозеф заправил постель до идеального состояния, нацепил на себя светло-бежевую рубашку с объемными рукавами, накинул плащ, привычные маленькие каблучки – и он уже на первом этаже. На лестнице пересекся с очень злым Наибом, который даже толкнул его, якобы случайно. Фотограф процедил сквозь зубы: — Деревенщина неотёсанная… Услышав оскорбление из уст Джозефа, Наиб еще больше разозлился, начиная вскипать, словно чайник на плите. Брови густые русые свел к переносице, после чего ударил Джозефа по плечу, столь неприличным образом привлекая к себе внимание: — Это я-то деревенщина неотёсанная, блять?! А ты тогда избалованное быдло, которое способно лишь хамить и дерзить всем подряд, хвастаясь своим ебаным статусом?! Че, думаешь, выиграл прошлый матч, так значит все дозволено?! Нихуя! — А не нужно толкаться без причины. Конечно, ты деревенщина, ибо только данное сословие применяет грубую силу для демонстрации… бог знает чего, — Джозеф довольно спокойно отреагировал, никаких ответных действий не предпринимая, лишь глаза прикрыл в каком-то соболезновании к тупости Субедара. — Ну и нахуя мне тебе что-то демонстрировать?! Чë, думаешь, кому-то до тебя дело, блять, есть?! Много на себя берешь, индюк напыщенный! Он с вызовом смотрел в стеклянные глаза фотографа, с одной-единственной целью: показать, что в праве творить, что душе вздумается, равно как и охотники. Наиба бесила мнимая вседозволенность противоположной фракции и апогей этой ненависти нашëл в Джозефе, обожал изничтожать нахальство, только он не учел, что фотографу, если не все равно, то он как минимум ответит еще более худшей формой мести. Несмотря на низкий рост, фотограф был выше выживших, потому он с легкостью наклонился к лицу Наиба, резко схватив когтистой рукой того за подбородок с такой силой, что мог свести челюсть, а то и свернуть. — Мистер Субедар, я и следующий матч выиграю, — слащаво улыбнулся, буквально глазами прищуренными смеясь над слабостью наемника. — Прощайте, — и отпустил, уходя до того, как получит от нахала неприятный ответ. — Вот падла самоуверенная! Уже представляю, как в следующей игре твои кишки по стенке размажу! — продолжая бранить весь свет в лице Джозефа и скрыв лицо капюшоном, он скрылся в коридоре. Брезгливость подарила аристократу желание вымыть руки как можно скорее, после касания тела «деревенщины» и, как только это сделал, все равно не придал значения этой пустой угрозе. Сев в углу стола за столом, он пил не спеша, закусывая пряника и думая о предстоящем мероприятии вечером: «Всë-таки странный он, хотя не мне это говорит. Наверное, это будет наподобие фундаментального макияжа, возможно, с химией, но не более. Думаю, он профессионал в своем деле, но не стоит доверять ему до конца. Все равно нам предстоит оставаться в игре. А какие у него способности? Наверняка значимости с профессией… Посмотрю потом матч Джека, интересно, что он умеет». Письмо с приглашением на первую игру уже лежало на столе в спальне Эзопа...